Развод. Пульс (не)нормальный

Глава 14. Редчайший гаплотип

Наташа

Евгений промокает губы салфеткой и складывает приборы на пустой тарелке. Удивительно, он говорил около получаса, не переставая, и покончил с едой, а у меня тарелка почти нетронута. Я забыла о вкусных сардельках, проглотила только пару кусочков печёного красного перца и цукини.

Мне было точно не до еды, да и сейчас аппетита практически нет.

— Задавайте свой вопрос, — то ли улыбается, то ли ухмыляется Евгений.

— Вы сказали, что Вероника нашла женщину с редчайшим гаплотипом, который подходил под её иммунную систему… — говорю и боюсь своих собственных догадок. — Вам известно, кто эта женщина?

— Да. Мне известно.

— Эта женщина… она как-то связана с моим мужем?

— Вы правы, Наталья. Я не стал сразу говорить вам, потому что хотел, чтобы вы прониклись обстоятельствами. Чтобы вы поняли, насколько серьёзна ситуация, в которую вы попали.

— Эта женщина… — я уже вся дрожу, — это я?

— Да, это вы. Именно из-за вас она пришла к вашему мужу. Не исключено, что ей нужен хороший репродуктолог, но он не один такой на свете, а вот вы — очень редкий экземпляр. Простите, что так выразился.

— Евгений, повторите, пожалуйста, что ей от меня нужно. Я не врач, и эта информация мне не так уж просто даётся, простите.

— Веронике Бром нужны идеально совместимые стволовые клетки. Их можно получить только от эмбриона, созданного из генетического материала донора с редким HLA-типом. Идеальный донор — это вы, Наталья. У вас уникальный гаплотип. Она хочет украсть ваши яйцеклетки, создать эмбрион, вырастить из него донора тканей и спасти себя. Так понятнее.

Я вхожу в ступор. Смотрю на Евгения и ничего не могу произнести. Мне не страшно, мне никак. Я в тупике, потому что не понимаю, как я могу спастись.

— Как вы сказали? — наконец возвращаюсь я к реальности. — Она хочет украсть мои яйцеклетки?

— Да, именно так.

— И для этого ей нужен Никита, который их у меня украдёт?

— Да, для этого, скорее всего, ей и нужен ваш муж, — отвечает Евгений, уже понимая, что я еле живая и почти не справляюсь с эмоциями.

— А ему-то какое дело до болезни Вероники Бром? Ему-то зачем красть яйцеклетки у своей жены? Она его купила, что ли? — я не могу никак въехать, как Никита мог так поступить.

То есть как такое возможно, что он согласился украсть мои яйцеклетки. Из них же будет зачат эмбрион, а это мой ребёнок.

Эта больная тварь хочет украсть моего ребёнка и сделать его донором для себя самой? И он на такое согласился? Как? Кто он такой вообще? Человек, за которого я вышла замуж и с которым собиралась жить жизнь?

— Возможно, вы правы, она могла предложить ему такую суму, что он забыл про совесть и про человечески облик. У каждого своя цена, в конце концов. Эту поговорку неслучайно придумали, - кивает мой собеседник, на которого я смотрю, как на свалившееся на меня откровение высших сил.

Если бы я не встретилась с ним, я бы прозябала в неведении, а Никита вытворял бы со мной такие ужасные вещи.

— Евгений… мне очень непросто сейчас, простите, - бормочу я из последних сил.

— Постарайтесь успокоиться, Наташа. Мы же их опередили, а это уже шаг к победе. Теперь вы понимаете, почему я просил вас срочно приехать?

— Да. Не знаю даже, как вас благодарить. Вот что значит информация.

— Всё нормально. У меня тоже есть свои интересы в этом деле. Считайте, что мы временные союзники.

— А как же мне с ним себя вести? Он же не может меня физически заставить ехать в клинику и сдавать яйцеклетки? Это же не такая уж и простая процедура. Наркоз и всё такое. Может, мне уехать? А вдруг он меня усыпит и отвезёт сонную в операционную?

— Как считаете, он следит за вашим циклом?

— Не могу сказать, что следит, но внимание обращает. Скажем, у меня есть несколько дней до месячных, уж простите за подробности, Евгений, но вы же тоже врач, — извиняюсь я.

— Всё нормально. Эти дни он вряд ли вас потащит в клинику, но следите за тем. что он начнёт вам говорить. Наверняка сошлётся на что-нибудь интересное, новое, прорывное. Вы давно пытаетесь забеременеть?

— Мы пытаемся с ним уже около четырёх лет. Причём, он мне не даёт посмотреть на свои анализы. Ссылаясь на то, что он репродуктолог, а я всё равно ничего в анализах не понимаю. Меня-то проверили уже вдоль и поперёк. Врачи говорят, что у меня нет проблем.

— Скорее всего, проблема в нём, Наташа. А для него это удар по репутации. Он не может вам в этом признаться.

— Вы серьёзно? Никита бесплоден? - спрашиваю я то, что и так давно вертится на языке.

— Ну, это надо бы окончательно проверить, чтобы утверждать, сами понимаете. Возможно, у вас несовместимость, мало ли, но что-то мне подсказывает, что это его уязвимое место, куда и выстрелила…

— Вероника? — я не даю ему договорить, — она его шантажирует тем, что он бесплоден? Такое может быть?

— Всё может быть. Но это надо как-то проверить. Я подумаю.

— Евгений, мне надо от него уйти. Тем более, что мне кажется, он мне изменяет с Вероникой. Я же видела его машину у «Феникса» два дня подряд. Я это чувствую, как женщина.

— Я помогу вам, — решительно произносит Евгений. — Не из жалости. Из мести. Вероника убила моего друга. Того самого свидетеля, который хотел дать показания против её отца. Она не трогала его сама, но наняла людей. Я это доказал. Но не смог привлечь к суду.

— Вы хотите её уничтожить?

— Я хочу, чтобы она ответила за всё. И вы — мой шанс. Ваш муж — пешка. Если мы перетянем его на свою сторону, он может дать показания. Или вы можете собрать улики. Но для этого нужно действовать осторожно. И запомните, Наташа, — никаких анализов, никаких осмотров в клинике мужа. Никаких «плановых чекапов». Скажите, что заболели, что устали, что не хотите. Но не приходите туда.

— Я поняла.

— Соберите доказательства. Если у вас есть подозрения насчёт мужа и Вероники — документируйте. Фото, смс, записи.

Мы договариваемся о встрече завтра. В другом месте

Глава15. Куда?

Наташа

В семь часов я слышу, как открывается входная дверь. Странно, сегодня без опозданий. Видимо, решили сделать перерыв, или у мадам появились срочные дела, которые она не могла отменить. Она же в многомиллионном бизнесе, а не просто какая-то симпатичная девушка.

Слышу, как Никита возится в прихожей, ставит портфель. Потом заходит на кухню, где я сижу с ромашкой и ноутбуком — доделываю презентацию для завтрашнего питча. Шуйский, хоть и добренький дядя, но бизнес бизнесом, и от моих обязанностей на работе меня никто не освобождал.

— Наташ, — Никита садится напротив, берёт меня за руку. — Нам надо поговорить.

Я поднимаю глаза. Он выглядит… заботливым. Таким, каким я его не видела очень давно. Взгляд мягкий, голос тихий. Ни следа той нервной суеты, которая появилась после знакомства с Вероникой.

— Я много думал, — продолжает он. — О нас. О ребёнке. Ты права, мы не можем больше тянуть. Я хочу начать подготовку к ЭКО.

Я молчу. Молчу и начинаю нервничать. Мне так хочется поверить в то, что нет никакой Вероники, что его мерседес никогда не стоял у служебного входа «Хеликса», но мало ли, что мне хочется, и какова реальность.

— Правда? — спрашиваю я осторожно.

— Правда. — Он сжимает мою ладонь. — Я люблю тебя, Наташ. И я хочу, чтобы у нас была семья. Полноценная. С детьми.

— Что именно ты предлагаешь? — пусть говорит. Позволю себе еще какое-то время побыть в иллюзиях.

— Первый шаг — диагностика. Я уже договорился с нашей лабораторией. Нужно сдать анализы в определённый день цикла, чтобы проверить овариальный резерв и гормональный фон. Это стандартная процедура.

— В какой день?

— На одиннадцатый-двенадцатый.

У меня внутри всё холодеет. Иллюзии развеялись в одно мгновение. Через две недели у меня будет овуляция. Я знаю свой цикл. И Никита знает. Я ему рассказывала сто раз.

— Хорошо, — говорю я. — Я подумаю.

Он наклоняется и целует меня в лоб. Как мило! Настоящий священник.

— Не думай, солнце. Просто доверься мне. Всё будет хорошо.

Поди ж ты! Доверься, Наташа. Он хочет только добра и семейного благополучия. Волк в овечьей шкуре. А что ты там делал, у Вероники, два вечера подряд, а мне лгал, что у тебя то одно, то другое? Хотелось бы тебе довериться, но поезду не просто ушёл, он уже очень далеко успел уехать, Никита. И это не моя вина.

Как бы там ни было, ужин я ему приготовила. Не готова ещё вставать на явную тропу войны. Сложно вот так вот всё перечеркнуть, не зная хотя бы примерно, что делать потом. Но секса не будет. Это точно. Одно дело играть и притворяться на кухне, а другое в спальне. Для меня. по крайней мере, это очень тяжело, практически неприемлемо.

— Очень вкусно, — нахваливает Никита мою рыбу, а я не могу на него смотреть. Так и хочется ввернуть какую-нибудь колкость про Веронику.

Ухожу от греха подальше в гостиную.

— Ты куда? — возмущается Никита.

— Надо доделать презентацию. Много работы.

В ответ он помалкивает, он теперь не замечает ни мою работу, ни условного Шуйского. Не до этого.

Ночью он ко мне не пристаёт. Интерес, видимо, весь в «Фениксе» без остатка.

Лежу рядом и думаю, как муж становится мне чужим. Мне не просто не хочется дотрагиваться до него, я не могу спокойно на него смотреть. Я же должна его ревновать, а я хочу, чтобы его просто не было здесь, на моей кровати, так близко. Как будто он испачкан во что-то опасное, которое невозможно будет потом отмыть. Буквально неделю назад я жила в совершенно другом мире, я хотела от него ребёнка, а сейчас я начинаю ощущать его чужим, просто каким-то мужиком, с которым хочется поскорее попрощаться. Почему именно сегодня на меня это нашло? Как будто наконец докатилась какая-то волна прозрения.

Утром мне становится ещё хуже. Я не могу рядом с ним есть. Стою у окна.

— Ты что, сегодня позже на работу? — спрашивает Никита.

— Да, поеду на место презентации, проверю, как идёт монтаж оборудования, — за окном выглянуло солнце, — сегодня отличная летняя погода.

— Можем встретиться после работы. Посидеть где-нибудь на веранде поужинать, не хочешь? — такое впечатление. что он превосходит самого себя, уже не знает, как мне угодить.

Я не отвечаю. Мне хочется ему нагрубить и послать к чёртовой бабушке вместе с его лестью и стараниями.

Странно, но он не продолжает. Сказал, наверное, и сам испугался. Мне кажется. что он тоже выдерживает меня с трудом. Есть в его жестах какая-то искусственность. Он не похож на самого себя, он похож на человека, которому что-то надо, так сильно надо, что он готов достичь этого любой ценой.

Мне тоже надо, Никита! Ровно противоположное тому, что надо тебе.

Он наконец уходит. Я вижу в окне его отдаляющуюся чёрную машину и набираю Евгению. Рассказываю ему суть предложения, поступившего от «любящего и заботливого мужа».

Евгений сначала молчит, а потом выдаёт:

— Не смей туда идти. Это ловушка. В тот день он не будет брать анализы. Он будет забирать яйцеклетки. Под наркозом. Ты даже не поймёшь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю протоколы, Наталья. Забор ооцитов делают именно на одиннадцатый-двенадцатый день. Никита не дурак. Он выбрал идеальное время. Если ты туда приедешь — ты проснёшься с пустыми яичниками.

Я кладу трубку. Руки дрожат.

Мне нужен именно такой человек. Человек, который вот так способен меня встряхнуть.

Евгений совершенно прав. Я и без него это знала, но когда тебе говорят такое открытым текстом, становится совершенно очевидно, что надо бежать. Куда? Родители в другом городе, и не хочется их впутывать в эти разборки и заставлять нервничать. Подруги? Во-первых, Никита всех знает, а во-вторых, у меня, по сути, нет такого человека, который готов бы был бескорыстно меня принять, если только одна школьная подруга… Нет. Я её не видела лет семь-восемь. Как же мы одиноки в этих огромных городах!

Собираюсь на работу.

Глава16. Она знает

Никита

Я сижу в кабинете и смотрю в одну точку. На столе — бумаги, которые я уже перечитал три раза и ничего не понял. Мысли не складываются. Они как мусор в водовороте: кружатся, сталкиваются, тонут.

Наташа. Она не хочет ехать в клинику. Я чувствую это каждой клеткой. Эти её «перенесём», «у меня питч», «давай в другой лаборатории». Она что-то знает. Или догадывается. Или кто-то ей подсказал. Подсказал? Кто это ещё? Надо бы как-то проследить круг её общения. А то я совсем отключился от того, как она живёт.

Я сжимаю ручку так, что она трещит.

Если бы я просто взял и…

Мысль приходит сама, но я её сразу отгоняю. Нельзя. Это безумие.

Но если она не едет добровольно?

Она не поедет. Я знаю. И тогда Вероника не получит своё. А если Вероника не получит своё, она расскажет Наташе про бесплодие. И про Кристину. И про всё остальное. Моя жизнь рассыплется за один день.

Ударить по голове. Тихо, аккуратно, чтобы не сильно. Она потеряет сознание. Я скажу, что ей стало плохо — как в прошлый раз, только теперь по-настоящему. Привезу в клинику. Сделаю забор. Она ничего не вспомнит. Анализы покажут, что я брал яйцеклетки. Но я подпишу поддельными анализами и спишу их на донора.

Я закрываю глаза. Передо мной — её лицо. Наташа. Доверчивое, испуганное, не понимающее, почему муж вдруг стал таким.

Ты с ума сошёл, Никита. Ты не можешь ударить жену. Ты не можешь её обмануть. Ты не можешь…

Но я уже обманываю. Четыре года.

Я встаю, иду к окну. Сегодняшнее чистое московское небо выглядит каким-то укором. Пятый этаж. Внизу — машины, люди, жизнь. Моя жизнь превратилась в ад.

А что, если она придёт в себя во время операции? Что, если закричит? Что, если расскажет?

Я чувствую, как по спине течёт пот. Руки дрожат. Я смотрю на свои пальцы и не узнаю их. Это руки убийцы? Нет, я не убивал. Я только… подумал. Это ещё ничего не значит.

Но мысль уже здесь. И она не уходит.

В дверь стучат.

— Да, — хрипло говорю я.

Входит правдолюбка Смолина, строгая, с глазами, которые всё видят. Она работает в клинике с самого начала. И она знала Кристину. И довольно близко.

— Никита Леонидович, можно на минуту?

— Конечно, Елена Павловна, — я сажусь обратно в кресло, стараясь выглядеть спокойным.

Она прикрывает дверь и подходит ближе.

— У меня печальная новость. Кристина Григорьева, наша бывшая медсестра, вчера умерла. Сердечный приступ в метро. Врачи не смогли её спасти. Мне позвонила её сестра.

Я смотрю на неё. Не знаю, что изображать. Не готов. Не так-то просто, оказывается. Не потому, что я не знал, что так и будет. Я знал. Я собственноручно это сделал. Но сейчас я должен сыграть.

— Какая сестра? У Кристины есть сестра? — спрашиваю я, и мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

— Да, старшая сестра, — Смолина смотрит на меня в упор. — Вы не слышали? Ей было всего тридцать два. Вы могли бы помочь с похоронами?

— Я? С какой стати? — говорю я. Вырвалось. И тут же понимаю: надо добавить эмоций. — Ужасно. Соболезную.

Она молчит. Смотрит. Её взгляд — как рентген.

— Вы с ней работали несколько лет, — замечает она. — Действуйте так, как вам позволяет совесть. Сестра сказала, что вы были последним, кто её видел живой.

— Откуда вы это взяли?

— Кристина успела ей позвонить из метро прежде, чем начался приступ.

Какая ещё сестра? Первый раз слышу. Эта замухрышка, наверное, всё рассказывала про нас. Не удивлюсь, что они обе придумали план, чтобы Кристина смогла от меня забеременеть. Я краем глаза видел один раз, как она сплюнула мою сперму после минета в пластиковый стаканчик и быстро задвинула его куда-то там подальше. Я не придавал этому значения, идиот, посмеивался, а она вынашивала планы. И эта старшая сестра, наверное, ещё и учила её, что делать. Сучка!

— Мы работали, — перебиваю я. — Но потом она уволилась. У нас были сугубо профессиональные отношения, — не то говорю. Никак не могу взять себя в руки.

— Понятно, — Петухова кивает. — Просто я знала, что вы были ... Некоторые говорили…

— Сплетни, — я улыбаюсь, но улыбка выходит кривой. — В клинике всегда много сплетен. Вы же знаете. Идите и работайте, Елена Павловна. И повежливее с пациентами.

— Её зовут Светлана. Она может рассчитывать на вашу поддержку, я не поняла? Гроб с телом надо отвезти в Краснодар к родителям.

Как же я хочу заткнуть её поганый болтливый рот, вышвырнуть её вон, уволить, но я не могу её уволить. От этой бабы будет много шума и проблем, она не сглотнёт, как Кристина.

— Слушайте, Елена Павловна, я не против помочь родственнице нашей бывшей коллеги. Предлагаю собрать с каждого сотрудника клиники по тысяче.

— Этой суммы недостаточно, Никита Леонидович, и потом…

— Что потом? — я срываюсь на её прямолинейность и повышаю тон, почти ору.

— Простите, но я уже сказала всё, что хотела. Вот номер банковской карточки Светланы. Дальше, как сочтёте нужным.

— Не забывайтесь, Елена Павловна! — я никак не могу успокоиться.

Она выходит из кабинета, а я едва сдерживаюсь, чтобы не запулить по двери справочником, который лежит у меня на столе, как только эта дверь закрывается.

Остаюсь один.

Она знает. И не только она. Они все знают про меня и Кристину. И теперь они смотрят на меня, ожидая реакции.

А я не реагирую. Потому что внутри — пустота. Я убил её. И не чувствую ничего, кроме страха. Страха, что кто-то узнает. Грызёт прямо. Мерзкое чувство.

Но никто не узнает. Препарат не оставляет следов. Сердце было слабое, это всем известно, она не раз жаловалась и отлёживалась. Всё естественно.

Никто не узнает.

Я повторяю это как мантру.

Вечером в машине пытаюсь дозвониться до Вероники. Третий звонок, четвёртый. Сбрасывает.

Пишу: «Наташа не едет. Что делать?»

Ответа нет.

Через час: «Мне нужно с тобой встретиться. Срочно».

Тишина.

Она игнорирует. Она меня бросила? Нет, ей нужны яйцеклетки. Она не может меня бросить. Но она молчит. И это хуже всего.

Что делать с этой Светланой? Нервы. Надо было разыграть печаль и отправить деньги сразу. А я полез на рожон, да ещё со Смолиной. Перевожу семьдесят тысяч. Хватит с них всех. Увы, это ничего не меняет.

«Очень сожалею и соболезную. Держитесь, Светлана. Готов был посильно помочь. Стрельцов.» — пишу коммент.

Бросаю телефон на пассажирское сиденье. Сижу в машине у своего дома. Домой не хочется. Там Наташа. Она будет пить свою ромашку, смотреть на меня с подозрением, задавать вопросы. А я не смогу врать. Или смогу? Я уже не знаю.

Завтра снова попробую уговорить её. Если не получится — будет другой план. Тот, который я придумал сегодня. Тот, от которого мне страшно.

Я выхожу из машины, иду в подъезд. Лифт. Коридор. Ключ в замке.

Наташа на кухне. Ромашка. Ноутбук. Она поднимает голову:

— Ты поздно.

— Устал, — говорю я.

Что я ещё могу ей сказать? Глаза бы мои никого не видели, и её в том числе.

Прохожу на кухню, пью воду, беру в рот пару черешен со стола.

— Тело всё гудит. Я спать.

Она не спорит. Через некоторое время она приходит в спальню, ложится на кровать. Я смотрю в потолок и думаю: как я дошёл до этого? Когда я стал тем, кто бьёт жён? Пока не бьёт. Но уже думает об этом.

Ещё и тем, кто колит бывшим любовницам яд. Это вступает какой-то другой голос, не мой. Вводит смертельный яд и считает, что всё нормально. И никто ничего не заметит, а значит, я никакой не убийца. Вот ещё глупости. Какой я убийца? Я врач.

Мне страшно. Не за себя. За того человека, которым я становлюсь.

И я ничего не могу с этим сделать.

Глава 17. Тунец

Наташа

Утром я делаю вид, что адски спешу, потому что не хочу с ним разговаривать. Как мы будем жить дальше в таком настроении, не имею понятия. С каждым днём напряжение растёт. Я быстро глотаю кофе в прикуску с бутером.

— Доброе утро, дорогая, — вползает полу сонный Никита, босой и в одних трусах, — куда это ты в такую рань? Шуйский вызывает на срочное совещание?

— Никита, перестань разговаривать со мной в таком тоне.

— О! Большой ему привет. Прости, солнце. Как ты себя чувствуешь. Выглядишь не очень. Бледность, синяки под глазами. Смотри давай, а то попила бы какие витамины. Я же тебе приносил банку мультивитаминов не так давно. Ты её уже выпила?

— Ты что-то путаешь, я не помню, чтобы ты приносил мне банку витаминов. Куда ты её поставил? — я реально не помню никаких витаминов.

— Я отдал её тебе. У тебя что, провалы в памяти?

— Или у тебя, — демонстративно допиваю кофе, встаю и ставлю чашку в раковину, — а вот что я забыла, точнее, не успела тебе сказать, что меня посылают в командировку в Сочи на открытие пятизвёздочного отеля, они наши потенциальные заказчики.

— Скажите, пожалуйста! — он явно недоволен, — что, без тебя никак?

— Это моя работа, Никита! Почему я должна отказываться? Так что диагностику придётся перенести на месяц, — собираю я все силы, которые есть, чтобы это произнести. Мне трудно это даётся. — Я не смогу в эти дни здесь быть, мне надо в Сочи, — придумываю на ходу, потому что единственное, чего я хочу — это уехать от него подальше. Куда угодно. Пусть на время, но мне надо успокоиться. Я уже физически не могу его переносить. Я уверена в том, что он мне изменяет.

— Какой ещё Сочи? Ты шутишь? — таращит Никита на меня глаза.

Он моргает. Улыбка сползает с лица.

— Наташ, это серьёзно. Мы же договаривались.

— Я не отказываюсь. Просто переношу. На месяц позже. Что тут такого? Два дня назад ты говорил про то, что мы займёмся ребёнком через год, потому что у тебя открытие новой клиники. Верно?

— Нельзя позже. Есть окно, — он начинает нервничать и меня не слышит. — Ты что, не понимаешь? Диагностику надо делать строго в определённый день!

— Тогда давай я сдам анализы в другой лаборатории. Я сама схожу, без тебя.

— Где? В Сочи? Ты в своём уме?

Он встаёт, отодвигает стул.

— Ты мне не доверяешь?

— Я доверяю. Но хочу, чтобы результаты были объективными.

— В моей клинике объективность гарантирована! — уже почти кричит он.

— Тогда почему ты боишься другой лаборатории?

— Потому что это лишняя трата времени и денег! — он сжимает кулаки. — Наташ, прекрати. Ты ведёшь себя как ребёнок.