Нижинский. Великий русский Гений. Книга 2

Групповой снимок военных и полковых дам. Красное Село, 30 июля 1907 года. Фотограф А. Оцуп. По всей видимости, все запечатлённые на фото были зрителями парадного спектакля Красносельского театра. Фотография сохранила один из последних моментов безмятежности старой России. Впереди были война, революция, эмиграция, годы потрясений. Этот снимок сохранил не просто зрителей спектакля, а людей, которым суждено было увидеть, как на их глазах произойдёт крушение целого мира.

***

Красносельские театральные сезоны издавна славились лёгкостью нравов, царящих вокруг закулисья. Множество знаменитых романов между сильными мира сего и молодыми танцовщицами завязались именно здесь, и самый известный из них — любовная связь Матильды Кшесинской с будущим императором Николаем II.

Вацлавом и Анатолием тоже завладели простые радости и удовольствия жизни. Когда они приезжали на дневную репетицию, то становились частью весёлой компании офицеров, толпившихся вокруг юных балерин. Знаменитая Кшесинская со свитой великих князей и генералов стала их другом. В их круг входили великие князья: Сергей Михайлович, Андрей Владимирович и Борис Владимирович [93, 102].

Анатолий Бурман уверяет, что Кшесинская знала их с Вацлавом с детства: «Она знала нас ещё с тех пор, как мы были мальчиками. Она наблюдала за обучением Нижинского, следя за его артистизмом с таким вниманием, что не упускала ни одной детали, и привлекла меня к работе в качестве своего аккомпаниатора за роялем с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы играть для неё» [93, 102].

Великий князь Сергей Михайлович (1869–1918). Состоял в гражданском браке с Матильдой Кшесинской, усыновил её сына. Генерал-адъютант (1908), генерал от артиллерии (1914). Убит под Алапаевском вместе с другими членами царской семьи.

Великий князь Андрей Владимирович (1879–1956). Гражданский муж Матильды Кшесинской. Генерал-майор (1915). С 1920 года в эмиграции во Франции. В браке с М. Кшесинской с 1921 года.

Великий князь Борис Владимирович (1877–1943). Генерал-майор (1914), походный атаман всех казачьих войск (1915). В эмиграции с 1920 года.

Великий князь Николай Николаевич Младший (1856–1929). Командующий гвардией и войсками Петербургского военного округа (1905–1914), Верховный Главнокомандующий русской армией (1914–1915). В эмиграции с 1919 года во Франции.

На питание артистам выделялось три рубля в день, очень большая сумма, но они редко расходовали эти деньги. Великие князья всегда внимательно следили за тем, чтобы в театре всё было в изобилии. Шоколад и сэндвичи, фруктовые пунши и лимонады всегда пользовались большим спросом во время репетиций [93, 102].

После репетиций некоторые из артистов прогуливались на природе в компании Кшесинской и офицеров или катались на лодке по озеру неподалёку. Другие затевали карточные игры в гардеробных, и там обычно можно было найти Бурмана, если только какая-нибудь симпатичная девушка не останавливала его или гнев Нижинского не становился таким страшным, что Толя не мог вынести этого. В пять часов они отправлялись в ресторан через дорогу, где великие князья принимали Кшесинскую и её коллег по сцене. Эти посиделки напоминали семейные встречи: великие князья обменивались градом шуток и слушали анекдоты, столь же рискованные, как и всё, что было в их репертуаре, пока компания разогревалась шампанским, которое лилось рекой. Сразу после ужина артисты спешили обратно в театр, чтобы успеть выйти на сцену в восемь часов, в то время как великие князья спешили в зрительный зал, чтобы успеть к началу спектакля [93, 102–103].

Великий князь Николай Николаевич обычно прибывал с опозданием в окружении своего внушительного генеральского штаба. Можно было точно определить момент его появления, ибо его романовский голос трубил по всему театру, и если что-нибудь ему не нравилось, то он извергал поток самых невероятных ругательств. Если при этом присутствовала сама Царица, то ругательства не теряли своей силы, ведь великий князь Николай Николаевич был не только дядей Царя, но и главнокомандующим русской армией и не боялся ни Бога, ни дьявола! [93, 103].

Всякий раз, когда все слышали эти дикие слова, эхом разносившиеся по театру, то знали, что представление вот-вот начнётся. «Иерихонская труба» — называли великого князя Николая Николаевича, с его загорелым лицом с короткой курчавой бородкой, в синем гусарском мундире, украшенном золотым галуном, и в красной офицерской фуражке, лихо сдвинутой набок, когда он поигрывал серебряным кавалерийским стеком. После спектакля он часто выходил на сцену и неофициально беседовал с артистами в той же сердечной и дружеской манере, которая была свойственна его племянникам. А затем артистов ждал изысканный ужин в ресторане около станции [93, 103].

Общий вид на станцию Красное Село. Слева виден ресторанный комплекс. Начало 1900-х годов.

Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «После этих представлений сотни элегантных экипажей и автомобилей заполняли дороги со всей элитой страны, а мы, лавируя между экипажами, добирались до станции Красное Село, где специальный поезд ждал с поднятыми парами, иногда по три-четыре часа, пока мы ужинали и пили вино. Я всегда исчезал в поисках вечеринок и азартных игр, в то время как Вацлав возвращался домой, чтобы рассказать Матушке Нижинской, что я играю и веду светскую жизнь артиста. Только святой мог безропотно вынести такое обращение без жалоб, а я святым не был. Я решил, что Вацлав должен составить мне компанию хотя бы на одну вылазку, прежде чем у него вырастут крылья и нимб!

Матушка Нижинская и Броня безосновательно опасались моего влияния. Я никогда не уговаривал Нижинского сопровождать меня в моих многочисленных приключениях, пока его домашние отчёты и давление со стороны некоторых членов труппы не убедили меня в том, что Нижинского нужно вовлекать в мои развлечения. Девушки помладше мечтали танцевать с ним и строили планы, как выманить у него хоть какие-то обещания, ведь он никогда не умел отказывать. Я взял с него честное слово, что он не будет танцевать ни с одной девушкой, пока не расскажет мне о ней и мы не обсудим её талант и репутацию. После танцев с Кшесинской или Павловой он мог легко погубить свою карьеру, появившись на сцене с посредственной или неизвестной девушкой.

В то время в нашей труппе была молодая женщина, которая, почти достигнув звания балерины и всё чаще исполняя ответственные партии, строила планы, как сделать Вацлава своим партнёром, чтобы укрепить свой авторитет. Она преследовала его на репетициях, пока я наблюдал за происходящим, сидя за роялем.

„Разве это не прекрасно, Бурман? Разве мы не отлично сработались!“ Я часто отвечал: „Да, прекрасно, но тяжело“.

Она сдерживалась до тех пор, пока не осталась со мной наедине и не высказала всё, что у неё на душе. „Бурман, почему ты вечно говоришь о моём лишнем весе? Забудь о нём, забудь!“

„Ты хочешь, чтобы я увидел, как Вацлав надорвётся, поднимая тебя?“ — возразил я.

Один ужин в ресторане „Красное Село“, когда мы все были в приподнятом настроении после обильных возлияний, предоставил ей тот самый „счастливый случай“ для её мести. Она была со мной особенно любезна, и я, оказавшись меж двух огней — воздействия вина и её взгляда, попал в ловушку и вынужден был упросить Вацлава пойти на небольшую вечеринку в её квартире. Тот сразу же засуетился, озабоченный тем, как сообщить эту новость Матушке Нижинской и Броне.

„Мама, мама, мама!“ — вспылил я. — „Ты что, маленький ребёнок, что без неё шагу ступить не можешь? Раз ты со мной, значит, с тобой ничего не случится. А если опоздаем на поезд, возьмём экипаж и поедем домой!“

Он долго колебался, но после нескольких бокалов шампанского всё же решился пойти. Когда мы приехали к ней домой, хозяйка встретила нас одна. Ни слуг, ни друзей — никого! Она была умна, ох как умна. Увидев наше удивление, она тут же вышла в соседнюю комнату, чтобы позвонить. До нас донёсся её голос — она то упрекала, то умоляла наших друзей прийти к ней. Вскоре она вернулась к нам с извинениями: „Мне так жаль — все ушли на другую вечеринку, но я уговорила их заглянуть к нам через пару часов“.

Я сразу же насторожился и запротестовал.

„Хорошо, Бурман, если ты не находишь удовольствия быть третьим лишним, наслаждайся картами! Сбегай на пару часов в свой клуб, а я попытаюсь сделать Вацлава счастливым“.

Я не дал ей возможности повторить своё предложение. „У меня всего десять рублей — если проиграю, сразу вернусь, а если выиграю, то не ждите меня!“

Разумеется, удача так неожиданно улыбнулась мне, что я играл всю ночь, уверенно выигрывая и совсем забыв о дилемме Вацлава. Прежде чем в десять утра явиться к Вацлаву, мне нужно было сходить в парикмахерскую и позавтракать. К моему удивлению, его тучной (overweight) партнёрши с ним не было, и он набросился на меня.

„Из-за твоей глупости, Толя, меня не было дома всю ночь! Мама и сестра, наверное, уже заждались меня. Зачем ты это сделал?“ — „Но вечеринка...“ — пробормотал я.

„Никакой вечеринки не было. Она одурачила нас. Я провёл ночь с ней наедине! — Его лицо медленно залилось краской, и он запнулся: — Прости, Толя, но после прошлой ночи я был без сил. Я обещал ей станцевать па-де-де!“

„Это невозможно!“ — взревел я.

„Послушай, дурак, — очень спокойно заметил Вацлав, — я могу потанцевать с ней только один раз, и уже слишком поздно что-то менять!“

Мы вместе вернулись домой, чтобы сразиться с Матушкой Нижинской и Броней, которые, как и предсказывал Вацлав, прождали его всю ночь. Бедный Вацлав! В тот день он разбил себе сердце своей ложью. Я слышал, как среди упрёков его матери он говорил, что мы были на вечеринке с мальчиками и ни одной девушки там не было! Я молчал, пока Матушка Нижинская и Броня осыпали меня обвинениями. Я втайне радовался, что в кои-то веки Вацлав оказался волком, а я — ягнёнком!» [93, 104–106].

***

Я позволила себе привести такую длинную цитату из воспоминаний Анатолия Бурмана с определённой целью. Этот эпизод из жизни Вацлава никогда раньше не цитировался — во всяком случае, мне не встречалось ни одного упоминания о нём. Официальная версия биографии Нижинского гласит, что его личная жизнь началась с князя Львова. Это догма, и опровергать её равно преступлению. Однажды я даже выслушала в свой адрес нецензурную брань, когда стала уверять, что князь Львов, в смысле личных отношений, появился в жизни Вацлава значительно позже. И что этому предшествовала долгая и сложная предыстория, в которой участвовали как сам князь, так и мать Вацлава и его сестра (об этом я буду очень подробно писать в этой книге). При этом нет абсолютно никаких сомнений, что все биографы Нижинского, включая Красовскую, очень внимательно прочитали книгу Бурмана. Они активно цитируют удобные для их концепции места, в целом объявляя её недостоверной. Но этот эпизод никак не вписывается в прокрустово ложе, в которое уложили истинную биографию Нижинского с целью подогнать её под биографию Дягилева. Однако этот важный момент в жизни Вацлава, который однажды впервые случается с каждым юношей, описан Анатолием Бурманом так живо, тактично, с тонким юмором и любовью к Вацлаву, что придумать его нельзя, его можно только пережить.

Кроме той уникальной информации, которую дал нам Бурман, описав важнейший эпизод из жизни Вацлава, он ещё и подтверждает свидетельство Брониславы из её мемуаров. А именно: Элеонора крайне ревновала сына к девушкам. Помните, в моей первой книге я описала со слов Брониславы сцену, как мать в ярости разорвала фотографию с нежной надписью, которую подарила Вацлаву влюблённая в него девочка? И сейчас мы видим, что Вацлав уже вырос, стал мужчиной, однако мать чувствует себя спокойно только когда он находится в мужском обществе, где нет «ни одной девушки».

***

Каждый год император Николай II приезжал на закрытие военных манёвров в Красном Селе, а также присутствовал вместе со своей семьёй на заключительных спектаклях Красносельского театра. В 1907 году спектакли в присутствии императорской семьи были показаны 30 июля, 2, 4 и 6 августа.

6 августа 1907 года в лагерном расположении полка в присутствии императора Николая II, императрицы Александры Фёдоровны и великой княжны Ольги Николаевны состоялась закладка нового каменного храма. Храм был возведён во имя святой благоверной княгини Ольги.

В тот же день, 6 августа, состоялся заключительный спектакль, которым закрылся летний театральный сезон в Красном Селе. Зал заполнила фешенебельная публика — офицеры гвардейских полков и их семьи. Балетный дивертисмент состоял из десяти номеров.

«Петербургская газета» от 8 августа 1907 года: «Настоящий concours d'élévation в красивой игре бабочек устраивают г-жа Седова и г. Нижинский. Огненное фанданго г-жи Кшесинской и г. Бекефи произвело фурор».

За выступление в присутствии царя, а также за активное участие в Красносельском театральном сезоне артистов награждали памятными подарками, самым дорогим из которых были золотые часы с императорским двуглавым орлом на крышке. За свои выступления тем летом Вацлав Нижинский получил такие часы в подарок от царя [127, 190]. Анатолий Бурман тоже был награждён такими часами, и мечта друзей сбылась. Нижинский был награждён за свои прекрасные сольные выступления, а Бурман — за шуточный народный танец с Евгенией Лопуховой. Номер репетировали под аккомпанемент Вацлава, который между взрывами смеха складывал губы в трубочку и насвистывал мелодии народных песен «Ноченька» и «Светит месяц». «Через полчаса номер был готов, и он был настолько нелепым, что Нижинский чуть не лопнул со смеху» [93, 108–109]. Но номер так понравился публике, что его бисировали, и сам Николай II попросил повторить его.

«Царь попросил повторить наш номер! Нас вызывали снова и снова! Мы остановили представление! В голове у меня стучало от волнения, а сердце чуть не выпрыгивало из груди, когда Нижинский подбежал ко мне за кулисы, обнял и прошептал: „Толя! Толя! Я так рад за тебя! Ты получишь свои часы!“ ... Я был слишком счастлив, чтобы говорить, как и Вацлав. Матушка Нижинская была так взволнована, что плакала и гладила меня по голове, как родного сына, когда услышала, что Его Величество распорядился повторить номер в третий раз, установив рекорд для театра в Красном Селе, где ещё никогда не исполняли один и тот же номер три раза подряд» [93, 109].

Награждение артистов, выступавших летом в Красном Селе, происходило незадолго до Рождества. В петербургском обществе царские часы считались высокой наградой, которая давала некоторые привилегии: «обладатель таких часов никогда не мог быть арестован в Санкт-Петербурге» [93, 110], и, конечно, награда повышала репутацию, ведь брать уроки у артистов, удостоенных высокой чести Его Величества, было очень престижно.

***

Когда-то, летом 1904 года, проезжая в поезде мимо станции «Красное Село», 15-летний Вацлав с уверенностью сказал своей матери: «Когда-нибудь я приеду сюда из Санкт-Петербурга, чтобы танцевать как артист Императорских театров» [127, 129]. И вот прошло три года, и предсказание Вацлава сбылось. И летом 1907 года он выступал на сцене театра в Красном Селе, впервые как артист Императорского балета. Но несмотря на личный успех Нижинского у публики и хвалебные отзывы о нём театральных критиков, несмотря на то, что он стал официальным партнёром могущественной Матильды Кшесинской (jeune premier — молодым премьером, как писали в прессе; жен премье — устаревшее амплуа актёра, играющего роли первых любовников), Вацлав не был удовлетворён. Он был перфекционистом и испытывал разочарование от уровня постановок красносельских спектаклей, которые, по его мнению, были направлены только на то, чтобы угодить царскому окружению и офицерам Императорской Гвардии.

Вацлав говорил своей сестре Броне: «Даже постановка не отличается художественным вкусом. Декорации и костюмы взяты наугад из разных балетов, и это совсем не то, к чему мы привыкли в Мариинском театре. Даже когда в постановке участвуют лучшие артисты Императорских театров, она все равно производит впечатление любительской. Но есть и положительный момент: я танцую много па-де-де, что поможет мне подготовиться к дебюту на сцене Мариинского театра. Но очень жаль, что подобные представления нравятся публике. Это оскорбление для балетного искусства!» [127, 189].

***

Великий князь Николай Николаевич Младший принимает парад в Красном Селе в присутствии императора Николая II. 1910-е годы.

История летних театральных сезонов в Красном Селе, которые ежегодно проходили в течение нескольких десятилетий во время военных манёвров для гвардейских офицеров, очень скудно освещена театроведами и историками балета. Тем более почти ничего не написано ими об участии в этих сезонах Вацлава Нижинского. Как ни странно, но именно Анатолий Бурман оставил самые полные и эмоциональные воспоминания о театральной жизни в Красном Селе, так как он сам был непосредственным участником как самих спектаклей, так и бурных закулисных событий. Мне же удалось документально восстановить участие Нижинского в спектаклях Красносельского театра летом 1907 года почти досконально, используя афиши, программы и прессу того времени.

Бронислава Нижинская пишет об этом периоде очень немного, в частности: «Вацлав танцевал в Красном Селе с Юлией Седовой, первой танцовщицей, которая с момента окончания учёбы в 1903 году танцевала ведущие партии в Императорском балете как в Москве, так и в Санкт-Петербурге. Она обладала исключительной техникой классического балета, с большой элевацией, но, на мой взгляд, была не очень женственной и слишком высокой для Вацлава. Однако от Вацлава я узнала, что они пользовались большим успехом у публики в Красном Селе. Вацлав тоже наслаждался своим успехом, и многие почитатели приглашали его на ужин после спектаклей — в ресторан „Павильон“ рядом с театром. Еду готовил один из лучших поваров Санкт-Петербурга, и там собирались все: офицеры, критики, балетоманы, художники и артисты. Иногда Вацлав обедал с Юлией Седовой и её мужем Щедловским, балетным критиком небольшой петербургской газеты…» [127, 188].

О том, что Вацлав Нижинский впервые танцевал с Матильдой Кшесинской в летнем сезоне 1907 года, Бронислава не упоминает, хотя многочисленные сохранившиеся программные и архивные документы однозначно подтверждают этот факт.

А что об этом периоде пишут другие авторы и биографы Нижинского?

Ричард Бакл частично цитирует Анатолия Бурмана, несмотря на своё скептическое отношение к последнему [96, 43]. Шенг Схейен ничего не пишет. В. М. Красовская утверждает, что Кшесинская вообще больше не танцевала в Красном Селе со времён своего романа с будущим императором [37, 48]. (Это ошибочное утверждение, так как Кшесинская танцевала здесь ежегодно вплоть до начала Первой мировой войны, что подтверждают афиши тех лет, которые в больших количествах хранятся в музеях и архивах Санкт-Петербурга и Москвы.) Петер Оствальд пишет следующее: «По приглашению Матильды Кшесинской, имевшей влиятельные связи при дворе, Нижинский после окончания учёбы провёл лето, танцуя на летнем курорте Красное Село, в эксклюзивном театре, предназначенном для семей правительственных чиновников. Хотя эта работа принесла доход всего в 250 рублей, для него было большой честью, что знаменитая балерина (на 18 лет старше его) выбрала его своим партнёром. В знак признательности царь подарил ему золотые часы с тиснением в виде императорского орла…» [134, 17]. (Как видим, Петер Оствальд допустил в своей книге несколько неточностей, связанных с русской историей и историей театра. Так, он называет гвардейских офицеров «правительственными чиновниками», что не соответствует исторической реальности. Кроме того, он ошибается в возрасте Кшесинской: она была старше Нижинского на 17, а не на 18 лет).

Однако у нас есть воспоминания ещё одного свидетеля событий лета 1907 года, которые трудно переоценить, а именно Матильды Кшесинской.

Из книги М. Кшесинской «Воспоминания»: «В этом сезоне я впервые танцевала с Вацлавом Нижинским, который весною того же 1907 года кончил нашу балетную школу. Мы с ним танцевали в Мариинском театре „Ноктюрн“ Шопена, а затем исполнили его в Москве на бенефисе кордебалета. Нижинский произвёл на меня большое впечатление на выпускном спектакле в училище, и я уже тогда имела его в виду как своего партнёра для ближайшего будущего.

…Я хотела пригласить кавалером Вацлава Нижинского, который поразил меня на выпускном спектакле не только своими замечательными прыжками, но, главным образом, своим большим талантом… рассчитывая выступить с Нижинским летом в Красном Селе.

…Я могла начать с ним репетировать балеты для предстоящих летом красносельских спектаклей и осуществить таким образом моё первое пожелание поддержать молодой талант и дать ему сразу положение на сцене. Я уже тогда чувствовала, что его будущее будет блестящим. С этого времени началась его совершенно исключительная карьера.

Во время красносельских спектаклей я могла убедиться, что Нижинский не только отличный танцовщик, но и чудный кавалер, и я решила его приглашать, когда только будет случай. Я была первой артисткой, выступившей с ним на сцене как партнёрша, и об этом часто упоминалось в газетах и в книгах по балету (это не совсем так, но, думается, Матильде Феликсовне хотелось быть первой у Нижинского, простим ей эту маленькую слабость. — Прим. автора). Нижинский был, кроме того, чудным мальчиком, милым, симпатичным, очень скромным, что придавало ему много обаяния…

Мне доставляет огромное удовольствие и моральное удовлетворение отметить, что Вацлав Нижинский глубоко ценил всё, что я сделала для него, с самого начала его карьеры, и остался благодарен мне до конца… воспоминание о прекрасных днях моей артистической карьеры и о добром, благородном и благодарном артисте, который так рано покинул сцену, когда он мог столько ещё дать для искусства.

После этого сезона мне пришлось часто потом выступать с Нижинским в Петербурге и в Москве, куда я ездила участвовать в разных бенефисах» [45, с. 108, 111].

Группа артистов Александринского и Мариинского театра на летних гастролях в Красносельском театре. Театральный музей им. А. А. Бахрушина.

Традиционная фотография, сделанная на крыльце Красносельского театра, вероятнее всего, 26 июня 1907 года — в день, когда Вацлав Нижинский и Матильда Кшесинская впервые выступили на сцене в паре. Дата определена по театральной афише. Подобные групповые снимки артистов, участвовавших в летних театральных сезонах в Красном Селе, создавались ежегодно. Оригинальный размер этой фотографии огромен и позволяет близко рассмотреть лица, детали одежды и даже даты спектаклей на афишах. Наверное, не всех людей, запечатлённых на этом фото, легко распознать, однако многие из них узнаваемы.

В первом ряду в центре сидит Седова Ю. Н. Слева от неё находится Бурман А. М., а справа — Нижинский В. Ф. и Лопухов Ф. В. Перед Седовой лежит Богданов Г. П. Анатолий Бурман сидит у ног Кшесинской М. Ф. Слева от неё можно увидеть Савину М. Г., а справа — Куличевскую К. М. и Смирнову Е. А. С левого края фото, под колонной, стоит Гончаров Л. И., а выше и правее в белой шляпе — Леонтьев Л. С. С правого края фото, в белой шляпе, стоит Христапсон А. А. Над Смирновой стоит Медалинский А. Ю., а справа от неё сидят и стоят артистки балета, наверное, кого-то из них тоже можно узнать.

Эта фотография ценна тем, что на ней мы можем увидеть, как выглядели в первую очередь Вацлав Нижинский и Анатолий Бурман летом 1907 года. Когда Бурман написал, что они с Нижинским всегда были одеты с иголочки, одевались в едином стиле [93, 119] и выглядели как из журнала мод [93, 138], мы можем ему поверить: это действительно так. Причём Вацлав только что закончил Императорское Училище, но заметно, что он со вкусом одет в дорогую одежду. На нём великолепная шляпа, которая очень ему идёт, элегантные ботинки и смелые носки в клетку. При большом увеличении фото на безымянном пальце его левой руки можно разглядеть кольцо-оберег, которое, видимо, подарил ему Станислав Гиллерт (вероятно, кольцо маловато). Удивительно, что Вацлав один из немногих мужчин-артистов «в усах», как тогда говорили. Артистам Императорских театров было строжайше запрещено носить усы и бороды. За нарушение полагались штрафы. Но, по-видимому, в Красносельском театре не было таких строгих правил, и Вацлав при любой возможности отращивал усы. Должно быть, он считал, что в усах выглядит старше и мужественнее. Однако мы видим, что и с усами он очень юный и очаровательный. Причём Бурман выглядит ещё моложе, каким бы взрослым он ни хотел казаться в своих воспоминаниях об этом периоде своей жизни. И хотелось бы задать один вопрос: интересно, а может быть, на этой фотографии среди артисток есть первая женщина Вацлава?