Собрание сочинений в шести томах. Т. 5: Переводы. О переводах и переводчиках
- -
- 100%
- +
ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ ПЕРЕВОДЫ
ВЕРЛИБР И КОНСПЕКТ 1
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
У Пушкина есть рецензия на элегии Сент-Бёва, где в цитатах выписаны целые стихотворения. Когда я лет в четырнадцать читал эту статью, то французского языка я не знал и цитаты читал по переводу в сносках. Перевод был прозой, но напечатанной построчно, как верлибр. Цитаты мне понравились, они звучали резко и оригинально. Через несколько лет я перечитал Пушкина и цитаты из элегий читал уже по-французски. Они лежали в ровных александрийских строчках, застегнутые на все шесть стоп, и казались традиционными и безликими. Я удивлялся: почему это?
Теперь я знаю почему. У каждого стихотворного размера есть свои смысловые ассоциации: семантический ореол. Поэзия любого содержания в гексаметрах покажется нам стилизацией под античную классику, в александрийских стихах – под французскую классику, в четырехстопных вольнорифмованных ямбах – под Пушкина. А Сент-Бёв был романтик, он не хотел стилизоваться под французскую классику. И оказывалось, что русский перевод прозой как бы соответствовал этому его желанию, а перевод «размером подлинника» противоречил ему: уводил мысль читателя по пути ложных ассоциаций.
Но есть один размер, который абсолютно свободен от всяких содержательных ассоциаций, как ложных, так и не ложных. Это свободный стих, верлибр. Он без ритма и рифмы: единственное средство выразительности в нем – членение текста на длинные и короткие строчки. Единственное, но зато тем более ощутимое. Так вот, кто захочет переводить любого поэта, видя в нем представителя его эпохи, его культуры, его традиции, – тот, конечно, обязан переводить его размером подлинника. А кто захочет переводить его как самобытную индивидуальность, как прямого собеседника нынешних читателей, тот будет переводить его без метрической униформы – верлибром. И то и другое желание правомерно: глядя на поэтов в их историческом контексте, мы познаем чужой культурный мир, воображая поэтов наедине с нами, мы познаем самих себя. Не нужно только смешивать одно с другим.
Мы знаем: на Западе давно уже стихи, писанные строгими формами, переводятся верлибрами. Мы знаем: среди таких переводов гораздо больше плохих, чем хороших, и филологи к ним относятся высокомерно: «ни стих, ни проза – так, переводческая lingua franca», было сказано в одной рецензии. Но это не значит, что верлибр от природы прозаичен, бесформен, невыразителен, однообразен. Он требует такой же сжатости, четкости, необычности слога, как всякий стих. Он не бесформен, а предельно оформлен: в нем каждое слово на счету. Это идеальный аккомпанемент, откликающийся на каждый оттенок смысла (если смысл есть!). Он не однообразен: каждый, кто работал с ним, знает, как в нем словесный материал сам стремится под пальцами оформиться то в стих равнотонический, то, наоборот, в перебойный, то в построенный на параллелизме, то на игре стиховых окончаний и т. д. Верлибр – это такой раствор форм, из которого могут выкристаллизоваться многие и многие размеры, теоретически вообразимые, но практически до сих пор незнакомые русской поэзии. А перевод в поэзии всегда был лабораторией форм.
Конечно, не для всякого перевода хорош верлибр. Лучше всего он служит службу тем произведениям, форма которых или слишком отвлекающе сложна, как у Пиндара, или, наоборот, достаточно привычна, традиционна, устойчива, чтобы опытный читатель держал ее в сознании, читая верлибр. Таковы гексаметры, александрийский стих, октавы, сонеты, драмы, написанные белым стихом (и т. д.), но не свободные лирические формы трубадуров или романтиков. Брюсов писал (в предисловии к драме Верхарна, которую он перевел без рифм): «Шекспир, переведенный прозой, теряет часть своей силы, но Расин в прозе – лишен смысла». Я хорошо представляю себе переведенного верлибром Ламартина, но не представляю Верлена.
Я – филолог-классик, моя специальность – переводы из античных поэтов. Здесь спрос на точность передачи формы – повышенный: я должен знакомить читателей с очень далекой культурой. Размером подлинника я перевел столько поэтов – представителей античной культуры, что решил: а поэтов нового времени я имею право переводить – не для читателей, а для себя – не как представителей, а просто так. То есть вопреки размеру подлинника, верлибром. Все стихи этой книги, за очень немногими исключениями, я начинал переводить для себя: чтобы лучше понять и запомнить. Иногда, если мне казалось, что получается выразительно, я продолжал работу уже для печати: для читателей. Так были переведены Пиндар, Ариосто, Георг Гейм. Ариосто и Гейма я заранее показывал хорошим специалистам. Реакции были одинаковые: при первом чтении – шок, при третьем: «очень интересно!»
Я не переоцениваю перспектив такого перевода. Когда русский Сент-Бёв размером подлинника слишком уж похож на русского Расина размером подлинника, то это нехорошо; но если у переводчика не хватит способности разнообразить верлибр, то и Сент-Бёв верлибром, и Расин верлибром окажутся похожи на самого переводчика, и это будет еще хуже. Пытаясь избежать этого, я испытывал возможности верлибра на разный лад – не знаю, удачно ли. Но думаю, что в верлибре, по крайней мере, гораздо легче отличить плохой перевод от хорошего, чем в традиционном стихе, где он закутан в ритм и рифму. Хороший перевод не-верлибра верлибром хоть сколько-то лучше посредственного перевода «размером подлинника», но плохой перевод не-верлибра верлибром бесконечно хуже даже посредственного перевода «размером подлинника». Об этом стоит подумать тем, кто при советском классицизме изо всех сил старался переводить верлибры правильными размерами, а сейчас, польстясь на мнимую легкость, готов на обратное. Впрочем, «хороший – плохой» – понятия ненаучные. Я хотел только обратить внимание на тот, может быть, крайний случай, когда забота о точности перевода побуждает не воспроизводить размер подлинника, а отказываться от него. Теоретически это очень интересно; мне кажется, что практически тоже.
Отказ от точной передачи стихотворной формы ради более точной передачи образов, мыслей и стиля – это обычный случай закона компенсации в структуре поэтического произведения. По этому пути можно идти и дальше. Ради того чтобы полнее познать самого себя в зеркале переводимого автора, переводчик может отказаться и от передачи стиля – например, заявить, что наш современник (то есть он сам) может адекватно воспринять чувства старинного элегика только на языке уличного просторечия. Эзра Паунд (переведенный в этой книге) перелагал так Проперция ради авангардного эпатажа, а некоторые современные переводчики делают это, кажется, от чистого сердца. Я так не умею. Я предпочел коверкать не стиль, а образы и мотивы. Вот тут-то и начинается эксперимент.
Когда переводишь верлибром и стараешься быть точным, то сразу бросается в глаза, как много в переводимых стихах слов и образов, явившихся только ради ритма и рифмы. Илья Сельвинский любил сентенцию: «в двух строчках четверостишия поэт говорит то, что он хочет, третья приходит от его таланта, а четвертая от его бездарности». Причем понятно, что талант есть не у всякого, а бездарность у всякого, – так что подчас до половины текста ощущается балластом. Когда мы это читаем в правильных стихах, то не чувствуем: в них, как на хорошо построенном корабле, балласт только помогает прямей держаться. Но стоит переложить эти стихи из правильных размеров в верлибр, как балласт превратится в мертвую тяжесть, которую хочется выбросить за борт.
И вот однажды я попробовал это сделать. Я переводил «Небесных гончих» Ф. Томпсона, и они казались в верлибре длинней и риторичней, чем в подлиннике. И я решил их отредактировать: не теряя ни единого образа, в балластных местах обойтись меньшим количеством слов – только за счет стиля и синтаксиса. Оказалось, что объем вещи от этого сразу сократился на пятую часть: вместо каждых десяти стихов – восемь. Повторяю: без всяких потерь для содержания. По обычному переводческому нарциссизму это мне понравилось. Я подумал: а что, если сокращать и образы – там, где они кажутся современному вкусу (то есть мне) избыточными и отяжеляющими?
Есть в риторике такое понятие: амплификация. Это значит: развертывание, раздувание – способы делать из небольшой мысли пространную речь. Большинство стихов сочиняются именно с помощью амплификации. Когда поэтическая культура в расцвете, это ценится, когда наступает смена культур, то именно амплификации первыми начинают раздражать и казаться лишними. Пушкин перевел сцену из Вильсона, «Пир во время чумы»; переводил он очень точно, но из 400 стихов у него получилось 240, потому что все, что он считал романтическими длиннотами, он оставлял без перевода. И такой конспективный перевод очень хорошо вписывался в творчество Пушкина, потому что ведь все творчество Пушкина было, так сказать, конспектом европейской культуры для России. Русская культура, начиная с петровских времен, развивалась сверхускоренно, шагая через ступеньку, чтобы догнать Европу. Романтизм осваивал Шекспира, и Пушкин написал «Бориса Годунова» – длиной вдвое короче любой шекспировской трагедии. Романтизм создал Вальтера Скотта, и Пушкин написал «Капитанскую дочку» – длиной втрое короче любого вальтер-скоттовского романа. Романтизм меняет отношение к античности, и Пушкин делает перевод «Из Ксенофана Колофонского» – вдвое сократив оригинал. Техника пушкинских сокращений изучена: он сохраняет структуру образца и резко урезывает подробности. Я подумал: разве так уж изменилось время? Русская литература по-прежнему отстает от европейской приблизительно на одно-два поколения. Она по-прежнему нуждается в скоростном, конспективном усвоении европейского опыта. Разве не нужны ей конспективные переводы – лирические дайджесты, поэзия в пилюлях? Тем более что для конспективной лирики есть теперь такое мощное сокращающее средство, как верлибр.
Я не писатель, я литературовед. Новейшую европейскую поэзию я знаю плохо. Я упражнялся на старом материале: на Верхарне, Анри де Ренье, Мореасе, Кавафисе. Верхарна и Ренье я смолоду не любил именно за их длинноты. Поэтому сокращал я их садистически – так, как может позволить только верлибр: втрое, вчетверо и даже вшестеро. И после этого они моему тщеславию нравились больше. Вот одно из самых знаменитых стихотворений Верхарна: сокращено вчетверо, с 60 строк до 15. Оно из сборника «Черные факелы», называется —
ТРУПМой рассудок мертв —В гложущем саване он плывет по Темзе.Над ним стальные мосты,Лязги поездов, тени парусов,Красный циферблат с застывшими стрелками.Мой рассудок мертв,Не вместив желания все понять.Мимо стен, где куются молнии,Мимо мутных фонарей в узких улицах,Мимо мачт и рей, как кресты Голгоф.Мой рассудок мертв,Он плывет в погребальный костер заката,Сзади – город вздымает дымы,Вокруг – волны, глухие, как набаты,Впереди же – бесконечность и вечностьВсем, кто мертв.Вот для сравнения точный его перевод – старый, добросовестный, Георгия Шенгели:
В одеждах, цветом точно яд и гной,Влачится мертвый разум мойПо Темзе.Чугунные мосты, где мчатся поезда,Бросая в небо гул упорный,И неподвижные судаЕго покрыли тенью черной.И с красной башни циферблат,Где стрелки больше не скользят,Глаз не отводит от лицаЧудовищного мертвеца.Он умер от желанья знать,От страстной жажды изваятьНа цоколе из черного гранитаДля каждой вещи лик идеи скрытой.Он умер, в сердце восприявСок познавательных отрав.Он умер, пораженный бредом,Стремясь к величьям и победам,Он раскололся в пьяный миг,Когда вскипел закат кровавый,И над его главой возникОрлом парящим призрак славы.Не в силах более снестиЖар и тоску смятенной воли, —Он сам себя убил в пути,В цепях невыносимой боли.Вдоль траурных замшенных стен,Вдоль верфей, где раскат железныйТяжелых молотов вещает вечный плен,Влачится он над похоронной бездной.Вот молы, фабрик алтари,И молы вновь, и фонари, —Прядут медлительные пряхиГлухое золото в тоске и страхе.Вот камня вечная печаль,Форты домов в уборе черном,Закатным взглядом, скучным и покорным,Их окна смотрят в сумрачную даль.Вот верфи скорби на закате,Приют разбитых кораблей,Что чертятся скрещеньем мачт и рейНа небе пламенных распятий.В опалах мертвых, что златит и жжетВулкан заката, в пурпуре и пемзеУмерший разум мой плыветПо Темзе.Плывет на волю мглы: в закат,В тенях багровых и в туманах,Туда, где плещет крыльями набатВ гранит и мрамор башен рдяных,И остается сзади градНеутолений и преград.Покорный неизвестной силе,Влачится труп уснуть в вечеровой могиле,Плывет туда, где волн огромный рев,Где бездна беспредельная зияетИ без возврата поглощаетВсех мертвецов.Сокращения такого рода вряд ли могли быть сделаны без помощи верлибра. Однообразие приемов легко заметить: выбрасываются связующие фразы, выбрасываются распространяющие глаголы, сохраняются преимущественно существительные, а из существительных удерживаются предметы и выпадают отвлеченные понятия. Со стихами, в которых предметов мало, а отвлеченных понятий много, такие эксперименты получаются хуже. Боюсь, что таковыми получились в переложении, например, романтические элегии. Я не знаю, неизбежен такой номинативный стиль при сокращении или нет. Но я знаю, что и в обычных, традиционно полномасштабных переводах имена существительные подлинника сохраняются в переводе в полтора-два раза старательнее, чем прилагательные и глаголы. Содержание стихотворения опознается прежде всего по существительным – или, проще говоря, читателю важнее, о чем говорится в произведении, нежели что в нем говорится. Если скажут, что конспективные переводы такого рода годятся только для предварительного ознакомления читателя со стихами, я не буду спорить. Все мы в первый раз читали и «Робинзона», и «Гулливера», и «Гаргантюа» по сокращенным пересказам; я помню адаптированные издания и Вальтера Скотта, и Гюго, и честное слово, дух подлинника в этих сокращениях сохранялся.
Мне не хотелось бы, чтобы эти упражнения выглядели только литературным хулиганством. В истории поэзии такие переработки появляются не впервые. Когда александрийские поэты III века до н. э. стали разрабатывать камерную лирику вместо громкой, то они брали любовные темы у больших лириков-архаиков и перелагали в короткие и четкие эпиграммы, писанные элегическим дистихом. В этом была и преемственность, и полемичность. Такая стилистическая полемика средствами не теории, а практики была в античности привычна: если Еврипиду не нравилась «Электра» Софокла, он брался и писал свою собственную «Электру» (современный литератор вместо этого написал бы эссе «Читая „Электру“»).
Разумеется, ни мне, ни кому другому не придет в голову полемизировать от своего имени с поэтом Лермонтовым или поэтом Верхарном. Но полемизировать от имени современного вкуса против того вкуса риторического романтизма или риторического модернизма, которыми питались Лермонтов и Верхарн, – почему бы и нет? Если мы не настолько органично ощущаем стиль наших предшественников, чтобы уметь подражать им, как аттицисты аттикам, – признаемся в этом открыто, и пусть потом наши потомки перелицовывают нас, как мы – предков (если, конечно, они найдут в нас хоть что-то достойное перелицовки).
Можно ли утверждать, что именно лаконизм, минимализм – универсальная черта поэтики XX века? Наверное, нет: век многообразен. Но это черта хотя бы одной из поэтических тенденций этого века – той, которая восходит, наверное, к 1910‐м годам, когда начинали имажисты и Эзра Паунд написал знаменитое стихотворение из четырех слов – конденсат всей раннегреческой лирики вместе взятой: «Spring – Too long – Gongyle» (Гонгила – имя ученицы Сапфо, затерявшееся в ее папирусных отрывках). Краткость ощущалась как протест против риторики – хотя на самом деле, конечно, она тоже была риторикой, только другой. Впрочем, задолго до Паунда у самого Лермонтова такое стихотворение, как «Когда волнуется желтеющая нива…», было не чем иным, как конспектом стихотворения Ламартина «Крик души»: та же схема, та же кульминация, только строже дозированы образы, и оттого текст вдвое короче. Впрочем, краткость краткости рознь, и не от всякой стихотворение приобретает вес. Марциал писал другу-поэту:
Те лишь стихи коротки, где не сыщется лишнего слова, А у тебя, мой дружок, даже двустишья длинны.При обсуждении этих переводов было замечено, например, что Верхарн в них становится похож на молодого Элиота. (На мой взгляд, скорее на Георга Гейма.) Это, конечно, дело субъективных впечатлений. Важнее другое: вероятно, если два переводчика-сократителя возьмутся за одно и то же стихотворение, то у них получатся два совсем разных сокращения: один выделит в оригинале одно, другой другое, и каждый останется самим собой. И очень хорошо: я уже сказал, что через перевод размером подлинника мы ищем познать переводимого поэта, через перевод верлибром – познать самих себя.
А мне лично как литературоведу интереснее всего такой вопрос: можно ли вообще считать получающиеся тексты переводами? Идейное и эмоциональное содержание оригинала – сохранено. («Нет, – возразили мне, – от сокращения эмоция становится сильнее». Может быть.) Композиционная схема – сохранена. Объем – резко сокращен. Стиль – резко изменен. Стих – изменен еще резче. Много убавлено, но ничего не прибавлено. Достаточно ли этого, чтобы считать новый текст переводом старого, пусть вольным? Или нужно говорить о новом произведении по мотивам старого? Для этого есть хорошее немецкое слово Nachdichtung, но точного русского перевода для него не существует. Здесь есть возможность для многих праздных разговоров – но, конечно, не сейчас.
ОДЫ
Ода Пиндара (470 год до н. э.) написана очень сложным лирическим размером, складывающимся в повторяющиеся «триады» – строфу, антистрофу и эпод; начала их отмечены на левом поле. Ода обращена к сиракузскому тирану Гиерону и его сыну Диномену, правителю новооснованного города Этны невдалеке от известного вулкана, под которым, считалось, казнится чудовищный Тифон, символ мирового хаоса, укрощенного богами; так и Гиерон с братьями победил финикийцев и тирренов при Гимере и Кумах, эти победы сравниваются с афинскими и спартанскими победами над персами («мидянами») при Саламине и Платее («Кифероне»). Гиерон тяжело болел, поэтому он сравнивается с больным Филоктетом, сыном Пеанта, без которого, однако, греки не могли победить Трою. Гераклиды – род, из которого вышли спартанские цари; законы Этны были написаны по образцу спартанских.
Ода Ронсара (1550) тоже написана триадами, но более простыми размерами и короткими строками: в подлиннике строфы имеют по 12, 12 и 10 строк, в переводе они смогли стать короче. Она длинная, как поэма, поэтому некоторые триады в переводе пропущены. Ода обращена к канцлеру Мишелю Лопиталю, приближенному Маргариты Беррийской, дочери Франциска I, известному гуманисту, тщетному примирителю религиозных войн. Морелю д’ Амбрёну (с его женой Антуанеттой, хозяйкой литературного салона) Лопиталь поручил потом помирить Ронсара с его «завистниками», на которых он так злится. Основная часть оды – апофеоз поэтического вдохновения по Платону, возносящего душу в мир вечных идей; четыре обуянности, о которых речь, – безумия профетическое, мистическое, поэтическое и эротическое. Начальная часть оды – по мотивам Гесиода и Гомера, но и с упоминанием Фалесовой идеи, что всё в мире – от воды.
«Ликид» Мильтона (1637) – это разностопный ямб, привычный в английском барокко. Но когда Мильтон писал свою «монодию» на смерть молодого Эдварда Кинга, то одним этим термином он назвал свои образцы – Пиндара и Симонида, этих зачинателей поэзии торжественного плача. И я попробовал перевести «Ликида» не так, как Мильтон его написал, а так, как он хотел его написать: стихом и стилем античной мелики. Ликид и другие имена – из буколик; сицилийская Аретуза (бежавшая от Алфея) и мантуанский Минций – реки, возле которых родились Феокрит и Вергилий. Гиппотад – бог ветров Эол; Панопея – морская нимфа; над рекой Гебром вакханки растерзали Орфея, и голову его унесло к Лесбосу, острову поэтов. Кэм – речка, на которой стоит Кембридж, где учился Кинг; Мона – остров Мэн в Ирландском море, Дэва – речка Ди; Гебриды – к северу от Ирландского моря, а Беллер с горой св. Михаила, глядящей в сторону Бретани, – к югу от него. Галилейский кормчий – конечно, св. Петр: стихи писались, когда уже сгущалась гроза пуританской революции.
«Патмос» Гёльдерлина (1803) об апостоле Иоанне, интересен как синтаксический эксперимент: он написан бесконечно длинными предложениями, с нарочитой странностью переламывающимися о стихоразделы. Такой «антисинтаксический» стих, модный в XX веке, давался мне трудно, и я попробовал его только в этом стихотворении. Но к концу все равно стал сбиваться на синтаксический. Большое спасибо Г. И. Ратгаузу, помогавшему мне в работе над трудным текстом.
«Небесные гончие» Фрэнсиса Томпсона (1893), английского poete maudit – хрестоматийный образец той викторианской (или антивикторианской) религиозной поэзии, которая теперь и в Англии мало кем читается. Кажется, на русский язык эти стихи не переводились. Номера строк на левом поле в «Ликиде» стояли реже, чем в подлиннике: многие строки приходилось в переводе разламывать для интонационной выразительности; в «Небесных гончих» они стоят гуще, чем в подлиннике: перевод конспективнее и на треть короче, но я настаиваю, что ни один образ в нем не потерян: экономия – только за счет соединительной ткани.
ПИНДАР
Первая пифийская ода («Этна») 2
ПЬЕР РОНСАР
Канцлеру Лопиталю
1с На Диркейских берегах, на лугахХарит, расцвечивающих стихи мои,Я сбираю краснейшие цветы,Чтобы свить из них тщательными перстамиТроекруглый фивский венокВ честь и славу божественного любимца,Сведшего к нам с небесДевять дщерей Элевферийской Памяти —1а Мать же Память их понеслаДевятью же лобзаниями Юпитера,А когда скиталица Луна двенадцать разНа кругу своем выгнулась, двулобая,Светом в тьму, то под Олимпийской горой,Вскрикнув болью к Луцине,Родила она девятерых сестерЕдиным чревом —1э И небо в них впело Вечную песню, Приласкав их губы Аттическим медом, Чтоб пеклись вовеки О льстящих слуху Стихах, в которых Чары божеские и людские.2с А когда прокатилось семь лет,Обуяло юных кровное желаниеЛицезреть их природного отца —И обвивши в девять и девятьНежных рукГорделивую шею матери,Умолили светлые голосаПредвести их пред лицо их родителя.2а Мать же Память, расплетя их объятияИ лобзая их одну за другой,Прилелеивает их на груди,Выдыхая томное слово,Ибо волновалась ее душа,Скорое их предведая счастьеИзблизи узреть мощьБога, возвышенного их сеятеля.2э И увив их кудри Фьялковыми венками, Препоясав ткани Над легким шагом, Повела она юных Быстрым сонмом Сквозь дни и ночи Ко святым брегам Эфиопии.3с А как девы, в путевом трудеНеискусные,Увидевши ярый океан,В страхе отпрянули,Как под ветром береговой тростник,То любящая их матьТрепещущую их грудьОбнадежила окрыленным словом:3a «Смелей,Дочери мои и всесильногоБога, в чьей бессмертной десницеРдяный перун:Над хребтами ревущих волнЕще грянут ваши укрощающие песни,И над пучинным царствомВстретит вас державный отец».3э И длинным взлетом Скользнула в пену, Как белый лебедь Пред орлиным взмахом И как радуга с высей, Когда Юнона Устремляет Ириду С вестью для смертных.4с И вслед пролагавшей следПо гребням вздувшихся вод,Потупив лбы, окунувши взорВ соленое лоно зыбей,Пустились юныеМеж смерчей, взметавшихся до небес,В рыкающую пастьАлчущей их пучины.4а Распростерши белые руки,Взрыли они зеленыеПажити океана,И как свинец тянет невод вглубь,Так желание зреть отцаНизвело их к подводным вратамТех обителей, где отец ОкеанПировал в честь их вышнего родителя.4э У тех вечных врат, У тех больших столпов, В шелесте вод Высилась колесница О зеленой финифти, В ночь и в день Дважды обегающая мир Водным приливом и отливом.5с В тех водах запечатлела ПриродаВ тысячах тысяч сосудцевСемена всего сущего на свете;Из тех вод ТритоныГонят реки в земные русла;К тем чертогам и притекли пришелицыВ час, когда Портумн на пируОплеснул уже стол второю скатертью.5а И уже за тем столом АполлонРазгонял заботы бессмертных,Сопрягая смычок с отрадным пением,Когда вышний Отец оборотилВзор на сонм, засиявший у порога,Благородством, прелестью и красойИзъявлявший знакСвоего высокого порождения.5э И радуясь видеть Свою породу, Он простер к ним длани, Он объял их лобзаньем И в усладу пиру Повелел грянуть Девяти устам Светлую песню.6с И девять, дохнувши в воздухАроматами ста Аравий,По тончайшей струне ДелийцаПовели одушевленную песнюО Минерве и о Кроновом сыне:Как она явила миру оливу,А он – ржущего коня,Знаменье грядущей войны;6а И об адамантовой наковальне,Девять и девять днейИзмерявшей путь от неба до ада,Чтобы обомкнуть ТартарМедным оплотом стенНа три полета ночи,Над которыми высится Атлант,Выгнув выю под гнетом тверди.6э А в зеве той бездны Мятутся сонмы Бунта, битого Гигантоборцем, Которого перун Злых бьет влёт, Как ярое копье Витязя на скаку. ……………………..10а И Юпитер, склоняя слухК несравненному пению поющих,Посмеявшись шумному снуПоникшего у копьяОчарованного песнями Марса, —Чередой облобызав дочерей, —Повелел им просить любого дараПо достоинству петых песен.10э Припали девы Правыми к его коленям, Левыми к его бороде, Но были немы Пред отчим суровым ликом; И тогда Каллиопа Одна за всех Молвила к нему слово.11c Молвила: «Даруй, отче, песнямСладости превыше, чем сладость,Даруй, чтобы нимфы полей,Гор, и рек, и рощ, и скал, и гротовЛиковали на наших тропах;Даруй в нашу властьБожественный сонм пророков —Песнопевцев, вещателей, прорицателей.11а Даруй нашим песнямЧудотворство и чарование,Даруй им гласить божью волю,Осени нас двойною благодатью:Дай попрать ненавистный адИ провидеть круги небесных светочей,Дай исхитить души из смрадных телИ родить их вновь в их обителях.11э Даруй: пусть Цари и князья, Чтящие нас, Чтимые нами, Будут, как боги В своих народах, Шествуя ли в триумфе, Над скрижалями ли законов».12c Таково было их моление,Коленопреклоненное,И единым наклоном головыВнял ему великий Юпитер,И прорек: «Когда бы от всехЖен мне были такие всходы,Я вменил бы в ничто Юнонин гнев,Мне родивший и хромого, и буйного,12а Ибо вы мне любезней моих зениц,А посеял я вас на радостьСмертным и богам,Чтобы вы возвестили мируМою славу и вашу честь:Ваше дело выше всякого дела,И оноДа не рабствует тщетному научению:12э Правит наука Плавателем в море, Витией в преньи, Царем во брани, Кователем у горна, Но кто от нее волен, — Лишь на том почиет Святое мое безумье!13c Как магнитный дарует адамантСвою силу тронутому железу,А оно другому, другое третьему, —Так мой взвевается духВ Фебе, а Фебов в вас,А ваш в боговдохновенныхПевцах, и восторженные ониВосторгают внемлющие им толпы.13а И да не помыслят неразумные,Что и впрямьНе восторгом, а низменным научениемВаше движимо горнее ремесло,На четыре разъятое неистовства —Тайновидческое, пророческое, любовноеИ творящее, в четверной чередСотрясающие людские умы:13э От силы моей, Как вышний перун, Святое летит Безумье в сердца Отрясших порок, Облекшихся в чистоту: Божьи дары Не для скаредных душ.14c И когда на вас низлетитВосторгающее мое безумье, —Встрепещите, покорные сердца,Телом и духом,Возликуйте,Как Святая Дева во храме,Исполняясь божеских тайнБез науки, и труда, и усилья.14a Но блюдите выше всегоТе вместилища моих дарований,Те сосуды смертных сердец,От греховной нечистотыОмывая их сладкою водою,Чтобы восторгаемый духЯрую вспел песнь,Зароняя ее в людские души.14э Кто поет без бога, Того песнь вдовеет Красой и величьем, У того родятся Насильной волей Выкидышные строки, Ибо стих – от бога, А не от людских тщаний.15c Милостию моеюБыть моим песнетворцамТолкователями божеской воли;Ославят их невегласыБезумцами и глупцами;Но вечно их лику предыдетНекий помощный демон,Встречную отстраняя неправду.15а В путь же, о моя поросль,Вечная хвала моя и слава,Пенные попирая просторы,Буйному навстречу невежеству!В путь под водительную рукуТого, чья мудростьЭллинским ужасом и римскимРасточит непросвещенное полчище!»15э Это промолвив, Круглым вздохом Бог в них вдунул Божеский дух, Бог им вверил Меркуриеву лютню, И по ревущим водам Прянули девы прочь. ……………………….19c Отчий окруживши престол,В лад единокровному ФебуПели они Юпитерову мощь,И не было без них у боговНи чинной свадьбы, ни пляски.Когда же настал им срокВ подлунный воротиться мир,То нисшел Юпитер19а С горнего своего престолаИ низвел их в важный покой,Где Парки, дочери Ночи,Препоясанные под грудь,Белую осеняяСедину додонской листвой,Пряли в кругу,Восседая на трех квадратах.19э Были остры Медным жалом Их веретена, Была пред ними Кудель людских Жизненных дней, Долгих и недолгих, Вверенных Судьбам.20c Выпрядали трое сестерПод шепот заклинающих чарГрядущего пряжу Лопиталя,И Клото девять раз пролепетала:«Лучшей жизниНе свивали персты мои вовек!» —И Судьба вручила ту жизньОтпрыску Сатурна и Реи.20а Радостной Юпитер рукойИзваял из кома землиЛик, и тело, и ноги, и очи,Две руки, два бока и грудь,И вдохнул в него дух из божьих уст,И ста тысячами одарил добродетелей,И воззвал к девяти певицам,Обставшим новозданный образ:20э «Избудьте страх, Ибо сей – вам вождь, Которого длань Вас хранит от бедств, И в нем зарок Ученых побед Над ратным станом Невежества».21c И рассекши морскую хлябь,Указуя путь,Устремился к большой он земле,А они, в выси, вслед за ним,Лебединой, журавлиной станицею.И когда низошли они на сушу,Грянул слева огненный знакДобрым вестником их прибытия…21а Но, Муза моя,Что за ветер сбил с пути мой корабль?Правь ко брегу, моя питательница,Там простер к тебе очи наш Морель,Ждущий тебя приветить,Там тебя призывает к верной пристаниНимфа Антуанетта,Чей взор как счастливая звезда.21э Поторопись же Сложить мне песню, Чтобы смолкла Зависть, Которая рвется В морской бездне Потопить мое имя, Но оно всплывает Над зыбью к свету!22c Не склоню чела перед злобою:Горько внушать презренье —Но радостно внушать зависть!Ведаю, что твои труды,Вкованные у порога Счастья,Освятятся в веках бессмертием, —А выкидыши самоснедающейЗависти не выживут и трех солнц!22а Выплети же, моя лира,Песню сладкому твоему заботнику!Ни горы не помеха, ни мореГласящему почесть честным!Дерзкою хочу я рукоюГимн устремить, как дрот,О том, кто премудр и доблестенВо славу моим стихам!22э Семь языков У лиры моей: Нелжив их звон, Высока их песнь Тому, кто светом, Верой и правдой Опередил Былые века.23c Вновь он вывел пред миромБлагодатный хор Пиерид,Своим украсив их словом,То в мерных, то в вольных стопах;Кто любит девятерых сестер,Тем истинный от него почет,Их сладости ему в сладость,Их подвиги в его деснице.23а Краса французских небес,Над суровыми он законамиЛелеет аттический мед;Святые в руке его весы,И на них сомненная тяга —Не выше и не ниже, чем должно;Незыбким и некорыстным окомНад правыми он бдит и неправыми.23э Франция видит: Стрела моя метит В достохвальную цель. Предам ли доблесть, Умолчав его славу И не простерши Имя его Над широким миром?24c Каждому своя забота,А твоя – лишь правда и благо;Не это ли уследив,Царская сестра МаргаритаДоброго возвысила к доброй?Франциск, озлативший ФранциюЗлатом латинским и эллинским,Державный усмиритель гельветов,24а Лучшего не посеял сева,Нежели бессмертный цветокТой, на кого дивитсяКруглое небоОчами возвышенного свода,Той, для которойМой дерзкий стихВоспрославит ее троянский корень!24э Но песенный завет Гласит певцу: Слишком долго Тянутся складки Гордой песни, И вот я рвусь К тебе, твой слух Этою усладить Одой.