Последний катар. Роман

ГЛАВА 1 ГИПНОЗ

Москва, наши дни. Февраль. За окном мелкий снег налипал на стекло, превращая вечерний город в расплывчатое пятно огней. Алексей сидел в кресле, откинув голову на подголовник, и старался дышать ровно. В комнате пахло деревом и лёгкой прохладой — кондиционер работал бесшумно, но чувствовалось, что за окном минус.

— Расслабься, — голос Сергея звучал мягко, как будто издалека. — Ты в безопасности. Здесь только ты и я.

Алексей хмыкнул про себя. Безопасность. Смешное слово для человека, который последние пять лет копался в архивах, изучал еретические движения Средневековья и писал статьи, которые никто не читал. Безопасность — это когда не больно. А больно ему было всегда.

— Лёш, не думай. Просто слушай мой голос.

Сергей сидел напротив, в таком же кресле, держа в руках блокнот и ручку. Они дружили с института, хотя после окончания разошлись: Алексей ушел в историю, Сергей — в психологию, стал специалистом по регрессивному гипнозу. Иногда они встречались, пили пиво, спорили о природе памяти. Сергей утверждал, что подсознание хранит всё — не только события этой жизни, но и следы прошлых. Алексей крутил пальцем у виска: «Это не наука, это эзотерика для домохозяек».

И вот теперь он сам сидел в кресле, потому что Сергей уговорил: «Просто попробуй. Если ничего не выйдет — значит, я шарлатан. А если выйдет — ты получишь материал, которого ни у кого нет».

— Ты видишь свет, — продолжал Сергей. — Он мягкий, тёплый. Иди на него. Там лестница. Ступени вниз. Десять ступеней. Спускайся медленно…

Алексей почувствовал, как веки тяжелеют. Он ещё пытался сопротивляться, держаться за реальность: вот ковёр на полу, вот часы тикают, вот запах кофе из кухни. Но голос Сергея тянул его куда-то, где не было ни ковра, ни часов, ни запахов.

— Пять ступеней. Ты чувствуешь, как воздух становится другим? Ты идёшь дальше. Три ступени. Две. Одна. Ты стоишь у двери. Открой её.

Алексей открыл.

И сразу же задохнулся.

Запах. Густой, удушливый запах дыма. Не табачного, не костра, а именно гари — жжёного дерева, жжёной плоти. Его вывернуло бы, если бы он мог двигаться. Но тело не слушалось. Он видел.

Гора. Серая скала, уходящая в небо. Внизу долина, и в долине — огни. Много огней. Костры. Люди вокруг них, маленькие, как муравьи. И звук. Пение. Мелодия, которую он никогда не слышал, но от которой внутри всё сжималось.

— Что ты видишь? — голос Сергея донесся откуда-то сверху, сквозь вату.

— Гору… костры… — собственный голос показался чужим, хриплым. — Поют…

— Кто поёт?

Алексей пытался разглядеть. Перед глазами плыло. Он видел женщин в белых одеждах, мужчин, детей. Они шли куда-то, туда, где огонь. Им не больно, они не кричат. Они поют.

— Они идут на костёр, — сказал Алексей, и вдруг острая, рвущая душу боль пронзила его. Не физическая, а какая-то другая, древняя, похороненная глубоко внутри. — Там женщина… светлые волосы… рядом мальчик…

— Ты знаешь их?

— Не знаю. Но… Господи, как же больно…

Слёзы потекли по щекам. Алексей не мог их остановить. Он чувствовал потерю, такую огромную, что мир вокруг померк. Кого-то самого родного жгли сейчас на этом костре, а он стоял в стороне и не мог помочь.

— Это моя жена… сын… — прошептал он, не понимая, что говорит. — Я не успел… я опоздал…

Картина поплыла, закрутилась. Пепел летел в лицо, забивал глаза. Голоса стихали, превращаясь в шёпот, потом в тишину. Только ветер свистел в ушах.

— Алексей, возвращайся. Лёша!

Чей-то голос звал его. Он цеплялся за него, как утопающий за соломинку.

— Открой глаза. Ты здесь, в Москве. Всё хорошо.

Алексей открыл.

Потолок. Люстра. Сергей склонился над ним, вглядываясь в лицо.

— Ты как?

— Нормально, — голос сел. Алексей кашлянул, провёл рукой по лицу — мокро. — Что за чертовщина?

— Ты помнишь, что видел?

— Гору… костёр… — Алексей помнил всё. Каждую деталь. Запах, который до сих пор стоял в ноздрях. Женщину с золотистыми волосами. Мальчика. И чувство вины, которое придавило его к земле. — Серый, это просто глюки? Самовнушение?

Сергей покачал головой.

— Ты слишком скептик, чтобы самовнушение дало такой эффект. Я записывал сеанс. Ты говорил на каком-то языке. Я не понял ни слова.

— На каком языке?

— Не знаю. Похоже на смесь латыни и французского. Я скину тебе запись.

Алексей сел, вытер лицо платком. Руки дрожали. Он не верил в реинкарнацию. Никогда не верил. Катары, которыми он занимался, верили — за это их и сжигали. Но для него это была просто история, пыль веков. А сейчас он чувствовал себя так, будто сам побывал в том аду.

— Сергей… Мне нужно знать. Это… гипноз — способ проникновения в прошлую жизнь? Что говорит церковь? — он с трудом формулировал свои мысли.

— Давай перенесём разговор. Заедешь через несколько дней, поговорим. Понимаешь, ты ещё там — там, где побывал.

— Нет. Сейчас. Хотя бы самое главное.

— Хорошо. О церкви. Она против этого. Мотивы — насилие над личностью, игра мозга и вмешательство бесов. Я читал брошюрку одного попа, купил в церкви. Называется «О реинкарнации». Он пишет, что люди в трансе называют себя именами из учебников истории или прочитанных книжек. Это полный бред — человек под гипнозом описывает свою прошлую жизнь и называет своё имя. Таких случаев выявлены десятки тысяч. Сплошные Луизы и Шарлотты в рваных чулках из рабочих предместий, с мужчинами то же самое. В некоторых случаях следы прошлых жизней можно обнаружить. Тот же поп пишет, что горшки с золотыми монетами, закопанные в прошлой жизни, находят только голливудские режиссёры. Расчёт этого конченого вруна в том, что люди не будут лазить в специальную литературу. Попы любят послушание и невежество. Они настолько примазались к Господу, что люди до сих пор путают церковь и Всевышнего.

— Ладно. Что говорит наука?

— Подтверждает истинность. Разумеется, теория коллективного бессознательного, откуда можно черпать всё, что угодно, тут ни при чём.

— Чем это подтверждается?

— Например, следами прошлых жизней в окружающей среде и на теле, взаимосвязями фактов. Майкл Ньютон занимался погружением в ретроспективный транс почти всю жизнь, а затем люди начали описывать ему свою жизнь между воплощениями. Его пациенты всегда отмечали посмертный анализ ошибок, допущенных в теле, общение с родственными душами, заблаговременный выбор следующей жизни и подробное устройство духовного мира. В науке это служит критерием достоверности. Поэтому имя этого исследователя церковь боится даже произносить. Одному попу в телевизоре был задан вопрос по телефону о его книгах и реинкарнации. Он начал порочить учёного в прямом эфире, не прочитав его книг.

— У него есть последователи?

— Немало. Создан институт его имени, филиалы — по всему миру. Написаны сотни, тысячи книг. Долорес Кэннон, Сильвия Браун, Линда Бэкмэн занимались тем же, что и Ньютон. Все они говорят о реинкарнации, как о естественном и доказанном явлении.

— Значит…

— Это значит, что церковь, отрицая реинкарнацию, будет порочить гипноз, гипнологов и достоверность свидетельств, полученных в состоянии транса, до морковкиного заговенья.

— Понятно.

— Тогда, как историк, ты должен усвоить одну вещь…

— Какую?

— Одноразовую жизнь и реинкарнацию невозможно доказать посредством того, что в науке принято считать доказательством — физическим и измеряемым. Но если брать аргументы чистого разума, одноразовая жизнь превращается в простую фикцию, а реинкарнация — в жёсткую реальность. Доказательственная база огромна. Я занимался этим специально, поэтому знаю, о чём говорю.

— Ты говоришь о том, что церковь лжёт и опровергнуть её ложь не дадут.

— Ни церковь, ни государство. Ты всё правильно понял. Знаешь, почему гипнологов не жгут на кострах?

— Ты что, серьёзно?

— Конечно. Во-первых, для того, чтобы держать народы в темноте, пока достаточно церковной лжи, а во-вторых, такое уже не сойдёт с рук мракобесам.

— Логично.

— Главное в другом. Если лживую поповскую доктрину взять за жабры по-настоящему, церковь не остановится ни перед чем. Почему Мишель Нострадамус был против культа святых? Потому что невозможно стать святым за одну жизнь.

— На кону жизнь всей организации.

— Вот именно. И все хотят жрать, оттого и врут. Мой вывод: попы запустили цивилизацию вразнос.

— Ты не преувеличиваешь?

— Нимало. Ты просто ещё не осознал разницу парадигм. Церковная — это установка на послушание, подчинение навязанному образу жизни, страх, ожидание единственной, неизбежной и окончательной смерти с вечным загробным ничегонеделаньем. Вселенская — это бесконечное развитие, переход из тела в тело до абсолютной чистоты души при послушании не попу, а Богу. Увидел разницу?

— Да. Наверное, каждая следующая жизнь будет зависеть от предыдущей. И тогда на белом свете нет смысла чудить.

— Золотые слова. Ты сделал главный вывод из реинкарнации. Карма не отмаливается, мы переносим её из настоящей жизни в будущую и получаем сломанную судьбу. Церкви это известно, по крайней мере, верхушке, включая настоятелей монастырей.

— Я обычный историк. Но сейчас понимаю, что революции и приватизации затевали идиоты.

— Они не идиоты. Они враги рода человеческого, которые одурачили Человечество верой в одноразовую жизнь. Одна из моих любимых цитат: «Когда все идут по пути безнравственности, этого никто не видит».

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— А зачем кричать, когда все спят? Не буди спящего, накорми проснувшегося, иначе, съездят по уху. Как-нибудь вернёмся к этому разговору. Кстати, твои обширные исторические познания есть то, на что стоит экстраполировать оба закона — объективный и церковный.

— Видимо, придётся. Твою логику я понял.

— Ты в порядке? Довезти?

— Сам доеду.

Алексей встал, ноги держали. Сергей проводил его до двери, сунул в руку флешку.

— Послушай. Подумай. Может, это ключ к чему-то.

Выйдя на улицу, Алексей вдохнул морозный воздух. Февраль, Москва, машины сигналят в пробке. Нормальный мир. Но запах гари не уходил.

Он сел в машину, включил двигатель. И вдруг понял: та женщина на костре. У неё были его глаза. Он точно это видел. Её глаза, когда она повернулась перед смертью, были точь-в-точь его, только в другой оправе.

Дома он не мог заснуть. Включил запись. Из динамика донёсся его собственный голос — хриплый, рыдающий, выкрикивающий слова, которых он никогда не учил. Язык звучал странно, но Алексей, к своему ужасу, понимал его. Не умом, а где-то в животе, в костях.

Он говорил: «Эсклармонда, я с тобой. Рамон, я люблю тебя. Простите, что не пришёл».

Утром он позвонил матери.

— Мам, у нас в роду были французы?

— Французы? — мать удивилась. — Папа твой из тамбовских, я с Урала. Хотя… его бабка говорила, что её предки откуда-то с запада приехали. Ещё при царях. Фамилия у них была странная, я забыла уже. А что?

— Ничего, мам. Просто так.

Алексей положил трубку и посмотрел на полку с книгами. Там стоял толстый том «История альбигойских войн». Он взял его, открыл на закладке. Монсегюр. 1244 год. Сожжение двухсот катаров.

С фотографии в книге на него смотрели развалины замка на горе. Та самая гора, которую он видел сегодня ночью.

И вдруг он понял: история больше не пыль. Она — внутри.

Разговор с Сергеем не выходил из головы. В сознании крутилась его фраза о том, что попы «примазались» к Господу, из-за чего людям стал неведом закон естественной жизни.

Какой же он тогда историк, если он изучал суть христианства и роль реинкарнации в жизни катаров столь формально, что не смог постичь вопиющую разницу между ними? Он не смог сделать даже элементарный вывод, доступный школьнику: правильным может быть только одно из двух. Такой выбор требовал выведения противоположных следствий — совсем противоположных.

Катары относились к исповедникам раннего христианства, считавшим перевоплощение душ неотъемлемой и главной частью их веры. Катары (с греч. «чистые») сами называли себя просто «хорошими христианами» или «друзьями Бога». Раннему христианству была свойственна вера в реинкарнацию, в том числе, манихеям и богомилам, согласно первозданному учению Христа. В Германии их тоже звали катарами, во Франции — также ткачами (по ремеслу), в Италии — патаренами. Как же попы сумели нагадить в головы европейцев, если те напрочь забыли, в чём заключалось истинное христианство, и ничего не заметили? Но разве в России попы не сотворили со своим народом то же самое? Разве в России не считали церковь вдохновителем и организатором эксплуатации народа, а церковников — паразитами? И разве не в России после 17-года народ припомнил им, как их предшественники сжигали в срубах предков, приверженных к старославянской вере?

Все они — катары, богомилы, манихеи, верили в реинкарнацию, и это такой же непреложный исторический факт, как и то, что первозданная вера была причиной массовых сожжений. Изверги? Нет, церковным тварям найдётся более подходящее наименование, потому, что их лживая вера служила целям подавления и подчинения личности. А катары, веря в реинкарнацию, отправляли богослужение только с помощью гимнов и молитв, и это не было случайностью.

Существовало несколько академических источников, авторитетно описывающих учение катаров, их организацию, отношение к таинствам. В одном из них, книге 2015 года Эндрю Филиппа Смита, целая глава была посвящена «Трансмиграции душ» — реинкарнации. Английский психиатр Артур Гирдхэм ещё в прошлом веке был убеждён, что он и его пациенты были катарами в прошлых жизнях. Его работы стали основой неокатарского движения, вызывавшего у псевдохристианской церкви плохо скрытую ненависть и сожаление от упразднения инквизиции.

Алексей начал вспоминать, в чём состояла вера его далёких предков.

Катары верили, что души заключены в материальные тела, как в тюрьму. Цель: через череду воплощений очиститься и вернуться к Богу, что прямо подразумевает многократные рождения. В одном из катарских текстов ему встретилось прямое указание на это: «Все души хороши и равны между собой, и все будут спасены. Никто не будет исключён из Божественного спасения. Если все будут спасены, но не за одну жизнь (ведь большинство умирает грешниками), значит, нужны новые жизни для очищения». Логика была железной. Она исключала церковное насилие и спекуляции на спасении путём таинств, обрядов и индульгенций, лишая церковь главного рычага управления.

Для средневековой церкви идея многих жизней «расслабляет» человека: он перестаёт бояться ада и покупать индульгенции — это прямая угроза доходам и власти. Алексей понял, что русская церковь руководствуется тем же принципом, скрываемым за поповским лицемерием и выражением одухотворённости на лице от близости к Господу. Карма настигает в следующей жизни неотвратимо, поэтому отговорка церкви была враньём.

Катары расходились с католиками по множеству вопросов. Эти расхождения указывали на то, что псевдохристианство являлось надуманной, искусственной религией, призванной для управления большими массами людей в целях обладания властью и материальными ресурсами. Теперь Алексею казалось, что его давний интерес к истории катаров был вовсе не случайным, и гипноз это подтвердил.

Они считали конструкцию Святой Троицы ложной, поскольку видели в Христе человека, а в Святом Духе вовсе не то, что сопровождало церковную деятельность. Для «святой церкви» святыми были и Престол, и Инквизиция, и отцы церкви, и Крестовые походы во Имя Господа. Это было нельзя назвать принятием желаемого за действительное — настолько всё было пронизано лицемерием и насилием. Поэтому лучшим местом для тогдашних святых отцов послужила бы металлическая клетка зоопарка с предупреждением зрителей не кормить и не тыкать палками через прутья решётки. Как известно, Константин Великий предложил в 325 году собственный Символ веры — считать Отца и Сына Единосущными. Речь тогда шла об объединении поместных церквей под эгидой государства и территориальной экспансии римской власти. В конце концов, на I Вселенском соборе в Никее универсальный административнополитический инструмент воздействия на людей был создан, церковь и государство стали единым механизмом проявления силы и мракобесия. Ни больше, ни меньше.

Благодаря сложности нечёткого множества искусственной конструкции Святой Троицы, церковные ублюдки заменили объективный кармический фактор состояния души страхом перед пытками инквизиторов и адской вечностью. А далее «чудеса» органично следовали друг за другом — Всеобщее Воскресение, Второе Пришествие, Страшный Суд, отодвинутые на столь необозримое время, что интересовали не больше, чем прошлогодние осадки дождя и снега. Самопальному учению требовались логический конец Мировой Истории и завершающая страшилка.

Правда, и данная «триада роковых событий», каким-то чудом предсказанная отцами церкви, легко укладывалась в психиатрический диагноз и его атрибуты — смирительные рубахи, инъекции аминазина и окна с решётками. Пожизненно. До неприметного столбика с прибитым номером, заросшего крапивой.

Символ веры — Святая Троица, выданный за объект поклонения, никак не мог играть роль закона, но предполагал лжезакон единственной жизни души и её бесконечного загробного местонахождения, внедрение которого являлось целью новой религии. Тем самым скрыли закон кармического искупления в настоящей жизни за прошлую и в будущей — за настоящую. А главным содержанием «управляющей» деятельности церкви стали беспрерывный обман и насилие над личностью, ибо Константин Великий предусмотрительно заявил, что отныне всякая власть от Бога. Его безумие поставило знак тождества между Богом, его «наместниками» и светской властью и было пресечено в России после 1917-го.

Таким образом, в основе многовекового бесчеловечного сожжения «еретиков» лежали не отдельные мелкие искажения христовой веры, а полная фиктивность системы верообразующих постулатов — фальшивых канонов и догм, признаваемых и защищаемых современной церковью. Но нужна ли людям в XXI веке такая церковь и такие клирики, которые отстаивают перед паствой самодельные элементы веры, не опасаясь её прозрений? И найдётся ли достойное место подобной отсебятине, в которой не созналась ни одна падла инквизиции? А разве для трудов классиков по тупорылому материализму и недостижимому коммунизму не нашлось? На исторической обочине места хватит всем, даже глумливым, замызганным кровью святошам и их преданным идеологическим наследникам. Не стоит брать дубину и гнать «святое семейство» за околицу — достаточно внятно сказать им то, что о них думают. Публично и громко, чтобы все слышали.

Мало того. «Еретики» не почитали сам крест, считая его орудием казни. Кроме того, они отрицали иконы, называя их идолами, что олицетворяло для них единственную земную жизнь души и культ персоналий. Церковные здания, по их мнению, тоже были не нужны, ибо «Бог везде». Семь таинств, известных ныне современному человеку, через кои, по канонам церкви, лишь возможно спасение, принимались ими за дъявольский обман. Это перекликалось с антирелигиозной цитатой Льва Толстого, не так давно признанной в постсоветской России экстремистской, включающей слова «колдовство» и «суеверие».

И это было ещё не всё. Исповедь признавалась только публичная, перед общиной, а не регулярная, обязательная, за нарушение чего верующие несли ответственность, чтобы постоянно находиться под церковным контролем.

Катары отвергали Ветхий завет, кроме книги Бытия, отождествляли с дъяволом Иегову, отрицали таинство брака, запрещали клятвы, так как человек должен поступать по совести. На убийство, в том числе, животных, накладывался абсолютный запрет.