Последний катар. Роман

ГЛАВА 2 БАБУШКИН СУНДУК

Мать жила в Орехово-Зуево, в старой хрущёвке, где пахло нафталином и кошками. Соседские кошки приходили к ней на запах колбасы, хотя своей у неё не было. Алексей приезжал редко — работа, дела, вечная нехватка времени. Но сегодня он сидел на кухне, пил чай из пузатой кружки и смотрел, как мать суетится у плиты.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она, не оборачиваясь. — Не спишь?

— Работа.

— Работа у него, — мать вздохнула. — Жениться тебе надо. Вон, Наташка из сорок восьмой квартиры развелась, мужик у нее алкаш был, а так баба ничего.

— Мам, я не про то.

Алексей допил чай, поставил кружку. Он приехал не жениться. Он приехал за ответами.

— Мам, ты вчера по телефону сказала про папиных предков. Что за фамилия?

Мать нахмурилась, вытирая руки полотенцем.

— Фамилия? Ох, память уже не та. Девичья бабкина фамилия была… де Р… де Роше? Или де Ришелье? — она засмеялась. — Не Ришелье, конечно. Французская какая-то. Бабка Агафья говорила, что её бабка была из французов, из тех, что в Россию после революции бежали. Или до революции? Я путаю.

— А документы? — Алексей подался вперёд. — Что-нибудь осталось? Фотографии, письма?

Мать задумалась.

— Был у бабки сундук. Старый, обитый железом. Она его берегла, никому не показывала. Говорила, там приданое. После её смерти я заглянула — тряпки какие-то, иконы старые, книжка одна. Я тогда молоденькая была, неинтересно мне это. Сундук на чердак отнесла. Вроде там и стоит.

Чердак в хрущёвке был общим, забитым рухлядью всех соседей. Пахло пылью, сухой штукатуркой и мышами. Алексей пробирался между коробок и сломанных лыж, освещая дорогу фонариком телефона. Мать ковыляла сзади, ворча:

— Нашёл время разбирать старьё. Мог бы помочь мне картошку перебрать.

— Мам, потом.

Он увидел сундук в углу, присыпанный каким-то тряпьём. Обитый почерневшим железом, с полустёртым узором на крышке. Замок сломан — видно, открывали уже много лет назад. Алексей откинул крышку.

Внутри пахло сыростью и временем. Лежали расшитые полотенца, старая шубейка, несколько икон в медных окладах, стопка пожелтевших книг. Алексей осторожно перебирал вещи.

— Вот это, — мать протянула руку и вытащила книгу в кожаном переплёте. — Я и забыла совсем. Бабка говорила, это от тех самых французов осталось.

Книга была тяжёлой. Кожа потрескалась, но держалась. На обложке — тиснёный крест, не православный, а какой-то другой, равносторонний, с голубем в центре. Алексей открыл.

Страницы заполнял текст. Латинские буквы, но язык не латынь. Он узнал его — провансальский, окситанский. Тот самый, на котором говорили трубадуры и… катары.

Сердце забилось чаще.

Он листал. Текст чередовался с рисунками — схематичные изображения звёзд, какие-то символы, похожие на руны. На полях — пометки, сделанные другой рукой, более поздние.

— Мам, можно я это заберу?

— Да забирай, — мать махнула рукой. — Кому это надо. Я всё хотела выкинуть, да рука не поднималась.

Дома Алексей не спал всю ночь. Он рассматривал книгу под лампой, фотографировал страницы, пытался перевести. Язык он знал — в аспирантуре брал спецкурс по старофранцузским диалектам. Но этот текст был сложным, архаичным, полным символов, которые ускользали от понимания.

В конце книги он нашел вклеенный лист пергамента — тонкого, почти прозрачного, исписанного мелким, бисерным почерком. Это было генеалогическое древо.

Он проследил ветви. Имена: Адемар, Симон, Раймонда, Эсклармонда… Дальше — Брун, Роже, Пьер… Потом — французские, потом обрусевшие: Петр, Павел, Агафья… И в самом низу — его мать, Анна Петровна. И он сам. Алексей Алексеевич Орлов.

Ветвь уходила вверх, в XIII век. И там, на самом верху, стояло имя:

Пьер Роже де Мирпуа.

Алексей откинулся на спинку стула. В висках стучало. Тот самый Пьер? Последний катар, оставшийся в живых? Легенда, о которой историки спорили столетиями? Если это правда, то он, Алексей Орлов, — прямой потомок человека, смотревшего на сожжение Монсегюра.

Он вспомнил свой сон. Крик. Женщину с золотистыми волосами. Мальчика.

Эсклармонда. Рамон.

Его жена. Его сын.

Семьсот лет назад их сожгли за веру, а его предок смотрел на это и не мог помочь.

За веру? А за что же ещё? Ведь у катаров была своя христианская церковь, которая проповедовала то, что раздражало Западную и Восточную церкви, отделившиеся друг от друга в XI веке.

Он помнил организацию и иерархию катарской церкви наизусть. Никакого насилия, полная добровольность, только добрые помыслы и любовь к ближнему. Только так можно было войти в христианское братство единственных законных наследников апостолов, как называли себя катары. Поэтому католическая резня в Крестовых походах и пытки раскалёнными щипцами на фоне миролюбивой религии катаров выглядели звериной дикостью.

Все верующие делились на пять духовных уровней: высший, второй, третий, низший и мирян. К высшему уровню относился епископ, глава церкви, имеющий право рукоположения; ко второму — «Старший сын», помощник епископа и наследник его духовных дел; к третьему — «Младший сын», который управлял округом и посещал дома «Совершенных»; к четвёртому — «Совершенные», то есть аскеты и проповедники. К низшему уровню относились верующие — миряне, которые не давали обетов, но чтили учение.

Иерархия катаров строилась по качеству проявления чистоты души через характер человека. Это соответствовало небесной иерархии развоплощённых духов от низших к высшим. В римо-поповской церкви всё было не так, вследствие чего более высокие должности занимали отъявленные негодяи, наиболее способные к управлению стадом верующих. И немудрено, что Ватикан столетиями возглавляли подонки, мерзавцы и убийцы.

Скорее всего, Пьер и его жена Эсклармонда были Совершенными, поскольку женщины общины имели равный статус с мужчинами. Алексею вспомнилось, как на очередном Вселенском соборе в 431 году попы всерьёз обсуждали вопрос о том, считать ли женщину тоже человеком. Положительное решение было принято с перевесом всего в один голос. Разумеется, с позиций того, что один и тот же дух вселяется как в тела мужчин, так и женщин, поповщина занималась мракобесием. И тогда возникает ещё один вопрос: а на каком-таком основании она называет свои невменяемые соборные случки «Вселенскими», если законы и населённые планеты Вселенной ей похрену?

Все факты, с которыми он столкнулся, говорили о том, что он не просто потомок, а потомок духа своего прошлого воплощения. Не каждому дано знать, что он одновременно является и предком, и потомком по духу.

Жгла ли церковь заблудших еретиков или тех, кто действительно нёс истину? Это было ключевым историческим вопросом, поскольку церковным выродкам-интеллектуалам удалось слепить из Всевышнего дурака в глазах овец и толкнуть паровоз истории под откос, жертвуя подневольными людьми ради шкурных интересов поповской верхушки. В таком случае, речь шла об умышленном преступлении перед Богом и Человечеством, которое исключало неосознанные недоразумения и ошибки, свойственные любому человеческому прогрессу.

Если вскроется, что западные святые отцы разводили костры по всей Европе, зная об истинности реинкарнации и пытаясь вытравить её идеи из общественного сознания, это затронет его страну, и РПЦ не поздоровится. Ибо её вера тоже была целиком образована на лжи, превратившей историю России в бесконечную трагедию. Потому что, несмотря на противоречия между католиками и православными, их объединял один и тот же фальшивый верообразующий закон, не имеющий ничего общего с действительностью.

Массовое сожжение катаров могло быть сравнимо с преступлениями гитлеровских нацистов в концлагерях и уничтожением многих тысяч людей репрессивной машиной НКВД по бесфамильным разнарядкам, то есть, невзирая на доказанность вины и причастности к конкретным деяниям. Основанием лишения жизни и свободы служило подозрение в несогласии с последствиями, вытекающими из аксиомы бездушия тел и материализма.

Страной, где церковь всячески оправдывала Крепостное право, государство безжалостно убивало по рассылке безымянных разнарядок или забирало у народа последнее, и геноцид обозначался хитрым термином «незаконные массовые репрессии», управляли породистые сатанисты. Духовная структура Сатаны, образованная из невидимых глазу частиц, позволяла делать вид, что его нет, оставаться неуязвимым в критических ситуациях и исподволь сбивать с панталыка и увлекать идеей-фикс массы людей. Эти три качества врага рода человеческого могли быть распознаны народом лишь на духовном уровне. Но именно они лежали в основе его долготерпения и заблуждений, в том числе, о «церкви-матери», «добрых царях» и «светлом будущем». Вот почему аксиомы разовой жизни были идеальным инструментом подчинения и оболванивания, и катары это понимали. По их мнению, церковь воплощала в жизнь глобальный сатанинский замысел.

То, что делала Западная церковь, было геноцидом, преступлением против человечности, которое не имеет сроков давности. Однако предъявить обвинение исполнителям и организаторам злодеяния было невозможно из-за скоротечности человеческой жизни — за смертью обвиняемых. Инквизиция выполнила свою задачу и поставила мозги набекрень народам земли, так что когда у бодливой коровы отвалились рога, они уже не понадобились.

С другой стороны, доказанность непосредственной связи между злодеянием в отношении катаров и его мотивом об умышленном сокрытии заведомой для виновного истины реинкарнации имела бы далеко идущие последствия. Для кого? Конечно, для длинной череды ряженых преемников, как носителей руководящей лжеистины, сфабрикованной теми, кого уже невозможно привлечь к ответственности.

С правовой точки зрения, доказательственная база должна включать фактические данные не только о законченном составе преступления, совершении его именно обвиняемым и мотиве деяния, но и о наступивших общественно-опасных последствиях. И попробуйте доказать причинно-следственную связь между преступными действиями субъекта и вредными последствиями — историей, запущенной вразнос корпоративным бредом об устройстве Того Света, и историческим регрессом общества. Впрочем, продуктом корпоративного бреда была аксиома отсутствия души и загробного мира, из-за которой уничтожили тысячи людей и водрузили палачам тьму памятников.

Вывод напрашивался всего один. Если им будет установлено, что церковь скрывала заведомую истину, чтобы выдать правду за ложь, пусть своё слово выскажет народ, у которого никогда ни о чём не спрашивали. И пусть посмотрит в глаза своим попам и чиновникам, как они прикидываются перед ним радеющими дурачками.

Теперь последнее. Официальная линия поведения, реакция и ответ церкви, если прямой умысел на утаивание заведомой истины будет подтверждён, и аргументы будут публично предъявлены. Если скрыть информацию и ликвидировать её источники негласным путём до этого не удастся, церковь будет вынуждена так же публично признать реинкарнацию, оправдав умолчание о ней благими намерениями в интересах общества. Какими бы «умными» они ни были, отказа церкви от своего порочного верообразования всё равно не произойдёт, и, значит, охота за компрометирующими данными и их носителями будет продолжена самыми изощрёнными средствами и методами вплоть до полного подавления истины. Арсенал широк — от убийства, инсценированного под несчастный случай, до фабрикации уголовных дел, от дезавуирования порочащих сведений до их тайных изъятий, от уличных провокаций до дискредитации имени, от шантажа гибелью его близких до угроз с ним расправиться и от визуального наблюдения и прослушки до внедрения агентуры и плотной оперативной разработки.

Он не верил благообразному лицемерию церковников, понимал, что правда явится для них неприемлемым обвинением, и хотел предугадать своё ближайшее будущее. Но что бы с ним не произошло, доказать что-либо на следствии или в суде будет невозможно. Его просто сотрут в порошок, плюнут и ещё раз разотрут. Так же остервенело и безнаказанно, как миллионы его соотечественников, растоптанных во имя кучки избранных. Парадокс: церковь, отделённую от государства, охраняли больше, чем государственные устои от коррумпированных казнокрадов и взяточников, умыкнувших у народа сотни миллиардов долларов. Хотя это не парадокс — это как раз тот строй, который создан на основе религиозной парадигмы одноразовой жизни, чтобы большей частью материальных благ владело меньшинство паразитов и мошенников.

Алексей закрыл книгу и долго сидел неподвижно. За окном светало. Февральский рассвет пробивался сквозь грязные стёкла, ложился полосами на стол, на книгу, на его руки.

Он не знал, верить ли в реинкарнацию. Но он знал точно: то, что он видел под гипнозом, — не выдумка. Это память. Не его, не мозга — а что-то глубже, записанное в крови, в костях, в самой структуре души, если она есть.

Утром он позвонил Максиму.

— Макс, привет. Ты занят?

— Для тебя — всегда свободен, — голос друга был бодрым, хотя на часах восемь утра. — Что случилось?

— Мне нужно показать тебе одну вещь. Это… не по телефону. Ты где?

— В редакции. Давай к обеду.

— Буду.

Алексей положил трубку. На столе лежала книга. Он погладил кожаную обложку, провёл пальцем по тисненому кресту с голубем.

— Я найду правду, — сказал он вслух пустой комнате. — Клянусь теми, кто сгорел.

В форточку тянуло холодом. Запах гари, преследовавший его после гипноза, исчез. Но вместо него пришло другое — ледяное спокойствие человека, который, наконец, понял, зачем он живёт на этом свете.

ГЛАВА 3 ПЕРВЫЙ ЗВОНОЧЕК

Редакция «Новой городской газеты» занимала три комнаты в полуподвале на Садовом кольце. Ремонт здесь делали, кажется, ещё в девяностые, и с тех пор только добавляли вещи: компьютеры, стеллажи с подшивками, кофе-машину, которая вечно ломалась, и огромный аквариум с сомами, которые ни разу не размножались, но упрямо жили. Максим Коваль сидел за столом, заваленным бумагами, и стучал по клавиатуре двумя пальцами.

— О, явился, — сказал он, не оборачиваясь. — Кофе будешь?

— Отставить кофе. Смотри.

Алексей положил книгу на стол. Максим повернулся, снял очки — близорукость у него была лёгкая, носил их только за компьютером — и уставился на потрескавшийся кожаный переплёт.

— Это что? Букинистика?

— Это, Макс, может быть, главная находка в моей жизни. И в твоей тоже.

Максим взял книгу осторожно, как взрывоопасный предмет. Перелистнул несколько страниц, прищурился.

— Латынь?

— Окситанский. Язык юга Франции. Тринадцатый век.

— Ого. — Максим присвистнул. — И где ты такое раскопал?

— У матери на чердаке. Это фамильное.

Максим поднял бровь, но ничего не сказал. Он знал Алексея достаточно давно, чтобы понимать: если тот пришёл с такой помпой, значит, дело серьёзное. Он аккуратно закрыл книгу и посмотрел на друга.

— Рассказывай.

Алексей рассказал. Про гипноз, про видение костра, про женщину и мальчика. Про генеалогическое древо в конце книги и имя Пьера Роже де Мирпуа. Про то, что его предок по духу был тем самым последним катаром, который смотрел на сожжение Монсегюра.

Максим слушал молча. Когда Алексей закончил, он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Лёша, я журналист. Я привык проверять факты. Ты понимаешь, что если это правда — это сенсация мирового уровня? Последний катар, его потомок по духу в России, документы тринадцатого века… Но если это фальшивка — ты просто сумасшедший, который поверил в семейную легенду.

— Я не прошу верить на слово. Я прошу помочь проверить.

Максим помолчал. Потом кивнул.

— Есть у меня один человечек. Старик, бывший профессор, сейчас на пенсии. Он такие вещи определяет с закрытыми глазами. Если кто и отличит подлинник от новодела — только он. Но учти: он въедливый, дотошный и не любит, когда ему врут.

— Я не вру.

— Посмотрим.

Через два дня они сидели в крошечной квартирке на Профсоюзной, заставленной книгами от пола до потолка. Хозяин, Лев Борисович Кац, маленький сухой старик с глазами-буравчиками, рассматривал книгу через лупу уже час. На столе перед ним лежали какие-то приборы, химические реактивы, микроскоп. Алексей и Максим сидели на диване, боясь дышать.

— Ну что, Лев Борисович? — не выдержал Максим.

Старик поднял голову. Глаза его блестели.

— Мальчики, вы хоть понимаете, что вы принесли?

— Примерно, — осторожно сказал Алексей.

— Нет, вы не понимаете. — Кац погладил книгу, как живую. — Пергамент. Козлиный. Метод выделки — чистая Европа, тринадцатый век, никаких сомнений. Чернила — железо-галловые, характерные для того периода. Текст писался разными руками. Основной массив — примерно 1240—1250 годы. Поздние пометки — семнадцатый, восемнадцатый век. И вот это…

Он открыл последние страницы, где было генеалогическое древо.

— Это писано в девятнадцатом веке, но на основе более ранних записей. Всё сходится. Если это фальшивка, то сделанная гением, который потратил полжизни на изучение материалов и всё равно не смог бы добиться такой аутентичности.

Алексей выдохнул.

— Значит, подлинник?

— На девяносто девять процентов, — Кац посмотрел на него в упор. — Но вы меня не дослушали. Там, в переплёте, есть тайник. Я его случайно заметил, когда смотрел швы. Кто-то очень аккуратно вшил в корешок дополнительный лист. Судя по толщине, пергамент. Вы знали?

Алексей покачал головой.

— Покажите.

Кац взял тонкий скальпель и начал осторожно поддевать нитки, которыми был прошит корешок. Через несколько минут он извлёк сложенный вчетверо лист — такой же древний, как и книга, но исписанный иным почерком, более убористым и нервным.

— Читайте, — сказал старик, протягивая лист Алексею.

Алексей развернул. Руки его дрожали.

Это была та же самая рука, что писала основную часть книги — рука Пьера де Мирпуа, последнего катара. Но если в книге текст был спокойным, повествовательным, то здесь каждая буква кричала.

Алексей перевёл вслух:

— «Я, Пьер Роже де Мирпуа, пишу это в год Господень 1255-й, скрываясь в пещере близ Корбьеров. Меня ищут. Инквизиторы не оставят меня в покое, пока не сожгут. Но прежде чем я уйду, я должен записать то, что узнал. На соборе в Константинополе, в год 553-й от Рождества Христова, отцы церкви сознательно изъяли из учения слова Христа о перевоплощении душ. Они сделали это, чтобы держать людей в страхе: одна жизнь, один суд, вечные муки. Если бы люди знали, что у них много жизней, они не боялись бы ада и не платили церкви. Я видел протоколы. Их хранят в тайных архивах Рима. И те, кто их видел, передают знание по наследству. Я называю имена тех, кто жёг наших братьев, зная правду. Епископ Фульк Тулузский. Легат Арно Амори. Инквизитор Робер ле Бугр. Их род не иссякнет. Они будут править церковью веками, пока правда не восстанет из пепла. Я прячу этот список. Пусть тот, кто найдёт его через сотни лет, знает: враг не просто ошибался. Он знал. И убивал сознательно».

Алексей замолчал. В комнате стало тихо, как в могиле.

— Дайте сюда, — Максим выхватил лист, пробежал глазами. — Это ж… это ж, если перевести и опубликовать… Лёша, это бомба. Это не просто документ о катарах. Это прямое обвинение церкви в сознательном сокрытии истины на полторы тысячи лет. С именами. С указанием на то, что преемственность сохранилась.

Кац покачал головой.

— Мальчики, вы понимаете, во что вы ввязались? За такие документы убивают. Не в тринадцатом веке — сейчас. Есть люди, которые не остановятся ни перед чем, чтобы это не вышло наружу.

Алексей посмотрел на пергамент. Потом на друга.

— Макс, мы будем это публиковать?

Максим подошёл к окну, постоял, глядя на серый московский пейзаж. Потом обернулся.

— Будем. Но сначала — проверим всё, что можно проверить. Лев Борисович, сделайте радиоуглеродный анализ. Я найду деньги. Алексей, вы срочно летите во Францию. В Лангедок. В Монсегюр. Там должны быть архивы, люди, которые могут подтвердить эту историю. Я пока тут подготовлю почву.

— А если за мной следят? — спросил Алексей.

— Значит, будем осторожны. — Максим усмехнулся. — Мы не первые, кто идёт против системы. И не последние.

Кац аккуратно сложил пергамент, завернул в кальку и протянул Алексею.

— Берегите. Это не просто бумага. Это кровь.

Алексей спрятал лист во внутренний карман куртки. На улице моросил дождь, переходящий в снег. Москва жила своей обычной жизнью: машины сигналили, люди спешили по делам, в метро было душно.

Никто не знал, что в кармане у тридцатипятилетнего историка лежит документ, способный потрясти мир.

Никто не знал, что охота уже началась.

Через час, когда Алексей зашёл в подъезд своего дома, он заметил чёрную машину у соседнего крыльца. Номера московские, обычные. Но двигатель работал, а в салоне кто-то курил, опустив стекло, хотя на улице минус. Бред какой-то. Как они могли засечь «активность объекта»? Не попы же. В рясе много не наследишь.

Он поднялся на лифте, вошёл в квартиру, запер дверь на все замки. Достал пергамент, положил на стол.

Семьсот лет назад его предок прятал этот лист в переплёте, чтобы спасти правду.

Теперь правда была здесь. И от Алексея зависело, выживет ли она.

Он взял телефон, заказал билеты до Тулузы.

Завтра утром — одни сутки до вылета. Отложенных денег должно было хватить.

ГЛАВА 4 ДРУГ-ЖУРНАЛИСТ

Редакция «Новой городской газеты» просыпалась поздно. К двум часам дня здесь только начинали шевелиться: кто-то приносил кофе, кто-то курил в открытую форточку, несмотря на запрет, кто-то правил вчерашние тексты. Максим появился в половине третьего — взъерошенный, с синяками под глазами, но с горящим взглядом.

— Ты где пропадал? — спросил его зам главного, толстый мужик с вечной сигаретой в зубах. — Звонили из мэрии, просили поправить материал о благоустройстве.

— Потом, — отмахнулся Максим и скрылся в своей каморке.

Он закрыл дверь, скинул куртку на стул и уставился в компьютер. Перед ним лежали распечатки — всё, что он нашёл за ночь о катарах, Монсегюре, альбигойских войнах и реинкарнации. Информации было море, но почти вся она — общая, историческая. Ничего такого, что могло бы подтвердить или опровергнуть слова Алексея.