- -
- 100%
- +
Он достал телефон, набрал знакомого в Исторической библиотеке.
— Лен, привет. Это Максим. Нужна твоя помощь.
— Опять проходные дворы ищешь? — голос у Лены был усталый.
— Нет. Мне нужно всё, что есть по еретическим движениям XIII века. Особенно по катарам. И по документам, которые церковь могла скрывать.
— Макс, ты что, в религию ударился?
— Лучше. Я, кажется, напал на сенсацию. Но пока молчок. Скинь мне список литературы и, если можешь, ксероксы редких источников.
— Сложно, но можно. Завтра к вечеру будет.
Максим отключился и снова уставился в монитор. В голове крутилась фраза из пергамента: «Их род не иссякнет. Они будут править церковью веками». Если это правда, то церковь — не просто организация, а клан, передающий власть по наследству. Тогда понятно, почему они так боятся огласки. Это не просто потеря репутации — это потеря власти, денег, всего.
В дверь постучали.
— Макс, к тебе там какой-то.
На пороге стоял Алексей. Вид у него был такой, будто он не спал трое суток — глаза красные, щетина, куртка нараспашку.
— Заходи, — Максим встал, закрыл дверь за другом. — Ты чего такой?
— Я билеты взял. Завтра в Тулузу.
— Быстро. А документ?
— Со мной. Вернее, копии. Оригинал я в банковской ячейке оставил, а с собой везу копии на флешке и распечатки. Если что-то случится, хоть это останется.
Максим кивнул.
— Умно. Слушай, я тут покопался. Есть одна зацепка. В Лангедоке, недалеко от Монсегюра, живёт старик, местный историк-любитель. Он всю жизнь собирает материалы по катарам. Если кто и знает что-то о Пьере де Мирпуа, то он.
— Откуда информация?
— Есть у меня коллега, пишет про Францию. Она с ним переписывалась для статьи. Кюре местный его знает, помогал с архивами. Вот, — Максим протянул листок. — Имя: отец Рене, деревня Монферье под Монсегюром. Адрес и телефон.
Алексей спрятал бумажку.
— Спасибо.
— Лёш, — Максим вдруг стал серьёзным. — Ты понимаешь, что это опасно? Если там действительно есть те, кто продолжает дело инквизиторов, они могут следить. Во Франции тоже есть свои структуры. РПЦ с Ватиканом хоть и грызутся, но в таких вопросах могут и объединиться.
— Понимаю.
— И всё равно летишь?
— А ты бы не летел? — Алексей посмотрел другу в глаза. — Макс, я семьсот лет ждал. Моя семья семьсот лет хранила эту книгу. Теперь она у меня. Я должен узнать правду. До конца.
Максим вздохнул.
— Ладно. Тогда слушай план. Ты летишь, находишь этого кюре, показываешь ему документы. Если подтвердится, что это реально важно, мы готовим публикацию. Я пока тут начну потихоньку вбрасывать информацию, чтобы подготовить почву. Но главное — будь осторожен. Если почувствуешь слежку — уходи сразу. Звони мне каждый день в условленное время. Если пропустишь два звонка подряд — я бью тревогу.
— Договорились.
Они помолчали. За окном шумела Москва, в коридоре редакции кто-то громко спорил о гонорарах. Обычный день, обычная жизнь.
— Лёш, — Максим вдруг улыбнулся. — А ведь это круто. Мы с тобой, два идиота, ввязались в историю, которой семьсот лет. Если всё получится, про нас в учебниках напишут.
— Или убьют. А попы опять попросят государство ввести цензуру на книжки о реинкарнации. Слышал, как они отвечают телезрителям? Её у них нет. Умники.
— Тоже вариант. Но умирать за правду — не самая плохая смерть.
Алексей усмехнулся.
— Ты прямо, как катары.
— Ну, я не настолько святой. Просто я понял одну вещь, на которую ушло несколько лет сознательной жизни. Мне довелось изучать бытие древних славян и Веды, по которым они жили. «Веды» — это ведать, знать, а никак не вера. Так вот, они знали про своё место во Вселенной и перевоплощение душ. Весь их уклад строился на воздержании от греха, то есть от кармически наказуемых проступков. Древнее знание обеспечивало духовный рост и праведный образ жизни, пока не явились попы и не начали вещать про вечный ад.
— Знаю, некоторые проступки нельзя отмолить. После нового рождения получаешь тяжкую судьбу. Так считают все, кто верит в реинкарнацию.
— Правильно, но это не всё. В то же самое верили катары и другие общины ранних христиан. У нас принцип воздержания от кармы был вытравлен фальшивым Православием, а на Западе — Католицизмом. Энергия души очень чувствительна и постоянно меняется, поэтому следующая жизнь превращается в ад. Лжехристианство скрыло это за необходимостью беспрекословного подчинения. А то, что после смерти происходит разбор ошибок прошлого воплощения и подготовка к новому, было замещено бессодержательной посмертной вечностью — адом и раем.
— Согласен. Поэтому в христианстве содержание посмертия разработано минимально. К тому же, священники не любят на такие вопросы отвечать. Причина — глобальная ложь. Следствие лжи — ограниченное мировоззрение и смирение перед господствующим меньшинством, как тем, чего нельзя изменить.
— Да, но катаров жгли не только за то, что их первозданное христианство разрушало католическую веру в отсутствие свободы вероисповедания. Перенесёмся в сегодняшний день. Ты знаешь, почему неудовлетворительное благосостояние народа и нищета длятся столетиями?
— Господствует меньшинство.
— А знаешь, почему меньшинство не желает значительно повышать или понижать уровень благосостояния большинства, если, конечно, его удаётся контролировать?
— Ну, при высоком благосостоянии можно послать власть куда подальше, а при низком — недовольные сметут власть, как Фома веником. Короче, одни не могут, другие не хотят, но возможны варианты. Думаю, удовлетворительное благосостояние для всех обеспечить и не могут, и не хотят — гребут исключительно под себя. Всеобщее изобилие невозможно, роскошь избранных налицо.
— И вот, что я понял, Лёша. Для приемлемого материального обеспечения необходима другая политическая и экономическая система. Существующие системы для этого не приспособлены — они выгодны лишь меньшинству.
— Следовательно?
— Это же просто, как три рубля. Дьявол в идеологии. Забудь сейчас про разовую жизнь тела и души, ответь всего на один вопрос. Какова цель перевоплощений?
— Обретение опыта и очищение. Прекращение цикла рождений и смертей, выход из Колеса Сансары, соединение со Всевышним, достижение высшего уровня духовного мира. Ты ведь это хотел услышать?
— Ты уже ответил. И теперь мы оба знаем, почему распяли Христа, жгли катаров, уничтожали славянских волхвов и славян, не желающих переходить в «одноразовую веру». Она — источник лицемерия, демагогии и сохранения прав сильного. Нормальный Дарвин, выживание сильнейшего. Подвох, которого никто не видит.
— Всегда ценил остроту твоего ума. Что же мы имеем в реальности?
— А в реальности всё наоборот. В духовной иерархии выше стоит тот, кто в ходе эволюции инкарнаций достиг более высокого уровня нравственного развития. И только в этом кроется прогресс любого общества и ответ, почему в России поставлено всё с ног на голову. Такая идеология и нужна стране.
— Ты прав. Такая и нужна.
— Знаешь, я тут немного пофантазировал — когда изобретут некий прибор, назовём его «грехометром», во власть не пропустят ни одного подлеца. Хотя, скорее всего, когда его изобретут, он уже не понадобится. Одно точно — пока сия тайна не станет достоянием критической массы людей, верхушка будет иметь все преимущества в сохранении власти и управлении большинством. Ведь, по сути, собака зарыта в том, один или не один раз мы живём.
— До недавнего времени катары и их вера в реинкарнацию были для меня только историей.
— Понимаю. Ты знал о реинкарнации, но не осознавал её роль и значение. Я не знаю ни одной исторической аналогии того, как толоконные лбы одним мановением кадила поставили раком весь мир. Достаточно вспомнить, что Именем Бога продолжают убивать каждый день. Пощады не жди. Они пойдут на любые меры, если в глазах обывателя их действия не будут связаны с их человеколюбивым имиджем. Считай это ещё одним предупреждением. Я, как журналист, многого насмотрелся. Поверь, скандалы про нетрезвых батюшек на «Тойотах» и их стяжательство — вовсе не то, о чём сегодня надо писать, тем более, когда речь идёт о власти и миллиардах долларов.
— Из тебя бы вышел хороший вузовский педагог.
— А ты им стал. Ладно. Давай, иди, собирайся. И позвони матери, она волнуется.
Алексей кивнул и вышел. Максим снова уставился в монитор. В голове крутилась одна мысль: что бы он делал, если бы его жена и дети горели на костре, а он бы смотрел на это со стороны? Смог бы он потом жить, хранить правду, передавать её через поколения?
Он посмотрел на семейное фото на столе — жена, две дочки. Обычное счастье, обычная жизнь.
— Нет, — сказал он себе. — Не смог бы. А Пьер смог. И Алексей теперь тоже должен.
Он открыл почту и начал писать письмо французской коллеге.
ГЛАВА 5 ФРАНЦИЯ. ЛАНГЕДОК
Самолёт приземлился в Тулузе в полдень. Алексей прошёл паспортный контроль, получил багаж и вышел в зону прилёта. Воздух здесь пах иначе, чем в Москве — сыростью, зеленью, чем-то тёплым и чужим. Он остановился у выхода, вдохнул полной грудью. Семьсот лет назад его предки дышали этим же воздухом.
Лангедоком называлась историческая область на юге Франции, расположенная между нижним течением Роны, Средиземным морем, Пиренеями и Центральным массивом. С 2016 года данная территория входила в состав крупного региона Окситания со столицей в Тулузе. Население составляло 3,6 миллиона человек, причём коренные жители традиционно говорили на окситанском языке.
Алексей знал по памяти, что основными городами региона были Монпелье, Нарбонна, Каркассон, Безье и Ним. Монсегюр, куда он хотел попасть, располагался в исторической части Лангедока — департаменте Арьеж.
Что ещё он помнил? В XII — XIII веках здесь был центр катаризма, «еретического» движения, против которого Римская церковь в первой трети XIII столетия объявила Альбигойский поход. После падения Монсегюра в 1244 году и окончательного присоединения Тулузского графства к французской короне в 1271 году Лангедок получил статус самоуправляющейся провинции. Это было достигнуто ценой уничтожения катаров, и Лангедок почти до XIX века сохранял особые привилегии и провинциальные штаты.
Машину он заказал заранее, через интернет. Маленький «Рено» серого цвета, неприметный. Сел, настроил навигатор, вбил: «Монсегюр, замок». Навигатор показал три часа езды.
Дорога петляла по холмам. Сначала равнина, поля, виноградники, аккуратные домики с черепичными крышами. Потом начались подъёмы. Дорога сужалась, входила в ущелья, карабкалась вверх. Сосны, скалы, серые камни, торчащие из земли, как зубы дракона. Алексей ехал медленно, впитывая пейзаж. Он чувствовал себя так, будто возвращался домой после долгой ссылки.
Около трёх часов он остановился у смотровой площадки. Внизу лежала долина, зелёная, сочная, с извилистой речкой. А прямо перед ним, на вершине скалы, торчали развалины. Монсегюр.
Сердце забилось чаще. Он вышел из машины, опёрся на ограждение. Ветер дул сильный, холодный, несмотря на весну. Тот же ветер, что дул семьсот лет назад. Тот же ветер, что разносил пепел над долиной.
Алексей стоял долго. Он не видел туристов — сейчас был не сезон, народу мало. Только несколько машин внизу, у подъёмника, который вёл к замку. Он решил не подниматься сегодня. Сначала нужно найти кюре.
Он вернулся в машину, вбил новый адрес: Монферье, церковь Святого Мартина. Маленькая деревня в десяти километрах от Монсегюра.
Дорога стала ещё хуже — грунтовка, размытая дождями. Машина подпрыгивала на ухабах, но Алексей упрямо ехал вперёд. Наконец, показались первые дома. Каменные, старые, с закрытыми характерными ставнями. Деревня казалась вымершей. Никогда не поймёшь, где люди, — дома или на работе.
Церковь стояла на краю, у кладбища. Небольшая, романская, с квадратной колокольней. Камень потемнел от времени, крыша заросла мхом. Алексей припарковался, вышел. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громким.
Он подошёл к двери. Заперто. На табличке — расписание служб и телефон. Отец Рене, приходской священник. Часы приёма: вт, чт, сб с 14 до 16.
Сегодня была пятница.
Алексей выругался про себя. Он посмотрел на часы — половина пятого. Всё, приём окончен. Он пошёл по деревне, ища хоть одну живую душу. Наконец, увидел старуху, копавшуюся в огороде.
— Простите, — сказал он по-французски с ужасным акцентом. — Я ищу отца Рене.
Старуха выпрямилась, прищурилась.
— Месье ищет кюре? Он живёт вон там, — она махнула рукой в сторону дома рядом с церковью. — Но сейчас его нет, он уехал в Фуа.
— Когда вернётся?
— К вечеру. Если хотите, подождите у церкви.
Алексей поблагодарил и вернулся к машине. Он сел, достал бутерброды, купленные в аэропорту, и стал жевать, глядя на церковь. В голове крутились мысли: что он скажет священнику? Как объяснит, зачем приехал? Покажет документ? А если этот кюре — из тех, кто донесёт? Из нетерпимости к отбившимся от стада баранам?
Он вспомнил слова Пьера: «Их род не иссякнет». А вдруг этот священник — потомок тех самых инквизиторов? Вдруг он позвонит куда надо, и завтра Алексея найдут мёртвым в гостинице?
— Хватит паранойи, — сказал он вслух.
Стемнело быстро, как всегда в горах. Окна в доме священника зажглись около восьми. Алексей вылез из машины, размял затёкшие ноги и направился к двери.
Звонок дребезжал, как будто его поставили лет пятьдесят назад. Дверь открылась не сразу. На пороге стоял высокий худой старик в сутане, с седыми волосами и усталыми глазами.
— Месье? — голос у него был мягкий, с южным акцентом.
— Отец Рене? — Алексей сглотнул. — Меня зовут Алексей Орлов. Я историк из России. Я… у меня есть дело к вам. Очень важное.
Кюре смотрел на него несколько секунд. Потом посторонился.
— Входите.
В доме пахло деревом, старыми книгами и воском. Маленькая прихожая, узкая лестница наверх, дверь в комнату. Кюре провёл его в гостиную — обстановка бедная, но уютная: камин, кресла, полки с книгами до потолка.
— Садитесь, — указал он на кресло. — Чаю? Кофе?
— Кофе, если можно.
Пока кюре возился на кухне, Алексей осматривал комнату. На стене — распятие, рядом фотографии: старые, чёрно-белые, люди в одежде прошлого века. На столе — раскрытая книга, церковные записи.
— Итак, — кюре вернулся с двумя чашками, поставил на столик, сел напротив. — Что привело русского историка в мою глушь?
Алексей достал из рюкзака копии документов, распечатки, фотографии. Положил на стол.
— Вы знаете, что такое катары?
Кюре усмехнулся.
— Месье, я прожил здесь семьдесят лет. Я служу в этой церкви сорок лет. Моя семья живёт в Лангедоке с шестнадцатого века. Я знаю о катарах больше, чем любой профессор Сорбонны.
— Тогда взгляните. Я нашёл оригинал в Москве.
Кюре надел очки, взял в руки распечатки. Читал долго, молча. Лицо его не менялось, только брови иногда поднимались. Наконец, он отложил бумаги, снял очки, посмотрел на Алексея долгим взглядом.
— Откуда это у вас?
— Это фамильное. Мой предок — Пьер Роже де Мирпуа. Последний катар, оставшийся в живых после сожжения 1244 года.
Кюре молчал минуту. Потом встал, подошёл к камину, постоял, глядя на огонь.
— Вы знаете, что означает ваша фамилия? Орлов? — спросил он, не оборачиваясь.
— Ну… птица. Орёл.
— Де Мирпуа переделали в Орлов? — кюре покачал головой. — В России любят переводить фамилии. Но это неважно. Важно то, что вы принесли.
Он повернулся.
— То, что написано в этом документе, — правда. Полная правда. Я знаю, потому что сам видел подтверждения. В местных архивах, в письмах, в записях. Инквизиторы действительно знали, что катары правы. Они знали, что ранняя церковь признавала реинкарнацию. И они сознательно уничтожали это знание.
— Почему вы молчали? — вырвалось у Алексея.
— Потому что меня бы убили, — просто ответил кюре. — Или объявили сумасшедшим. Или отлучили от церкви. Я старый человек. Я хотел спокойно умереть.
Он сел обратно в кресло.
— Но, видимо, Бог решил иначе. Он послал вас. Скажите, месье Орлов, вы готовы умереть за правду?
Алексей почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Я… не знаю. Я хочу, чтобы правда вышла наружу.
— Это одно и то же. — Кюре вздохнул. — Те, кто скрывает это знание, не остановятся ни перед чем. Я помогу вам. Но знайте: после этого я, скорее всего, тоже умру.
Его фраза, тихая и страшная, вызвала небольшую паузу — для обдумывания. Он продолжил:
— Не подумайте, что я вас проверяю. Ваше доказательство слишком убедительно. Что вы знаете об истреблении катаров?
— И не подумал. Если я что-то упущу, прошу дополнить. Я серьёзно отношусь к вашим словам насчёт Сорбонны. Мой интерес к катарам возник у меня лет восемь-девять назад по необъяснимой причине…
— Причина в реинкарнации. В вашей прошлой жизни, для меня это очевидно. Мне уже приходилось с таким сталкиваться.
— Полагаю, это так. Что я могу сказать? Первый костёр средневекового христианства датировался 1022 годом. Тогда по приказу короля Роберта Благочестивого в Орлеане сожгли 12 каноников. Затем Кёльн, Германия. В 1143 году там же сожги несколько катаров, называвших себя «единственными законными наследниками апостолов». 1209 год, июль. В Безье сожгли около 20 тысяч. Город был взят крестоносцами. Инквизитор лично наставлял убийц: «Убивайте всех, Господь узнает своих». После этого я уже не мог относиться к христианству, как прежде. Потом 1210 год, город Минерв — убито 140 человек. Далее Монсегюр. 16 марта 1244 года сожгли 205 человек. Это было массовое сожжение «Совершенных» после падения крепости. В 1269 году в Италии окончательно победило папство, и началась волна репрессий против катаров за «чистоту веры».
— Вы упустили два известных имени.
— Ах, да. В 1300—1310 годы в Лангедоке была сделана последняя попытка возродить катаризм. До наших дней дошла история семьи Отье. Пейре Отье был сожжен. Через несколько лет, кажется, в 1321 году, в Вильруж-Терменес был сожжён Гийом Белибаст. Вернее, между сентябрём 1321 и ноябрём 1322 года.
— Вы правы, Пьер де Мирпуа, последний катар Монсегюра, оставшийся в живых. Хочу, чтобы вы поняли. С того момента, как вы прикоснулись к его книге, вы стали последним хранителем.
— Скажите, отец Рене, как ему это удалось. Наверное, он себя за это корил.
— Несомненно. Видите ли, существует старинная легенда о сокровищах Монсегюра. Четверо катаров бежали из замка в ночь перед сожжением. Это исторический факт, зафиксированный в протоколах инквизиции, которые я держал в руках. Комендант крепости показал под пыткой:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.