До-мажор. Повесть-матрёшка

И вот из-под мохнатой тени корабельной сосны, на простор четырёхполосной рассветной М4 выходит добрый молодец в салатовом бесформенном жилете, поверх синего форменного мундира инспектора ГИБДД, и машет мне полосатой палочкой… чтоб тебя перевернуло, да подбросило! Чтоб тебе не елось, как говорит моя баба Тоня, не пилось, не хотелось, не моглось!

Для меня все мужчины делятся на две категории. Есть мужчины «Катины», есть «Юлины». К восьмому классу школы выяснилось, что моя лучшая подруга Юля покупает настенные календари и постеры с изображением самых отвратительных, на мой вкус, парней. В свою очередь, Юлька морщила свою моську в моей комнате, обклеенной плакатами с мужиками которые нравились мне. Помню, как я поразилась. Моя Юлька, с которой у нас никогда не было никаких «тёрок», оказывается пялится на каких-то слащавых упырей? Ужас!

Я опустила стекло. Передо мной стоял «Юлькин» персонаж и улыбался самой слащавой улыбкой, какую я вообще могла себе представить.

– Лейтенант Дыр-дыр-дыр-дыр. – невнятно представился он и, бросив беглый взгляд в салон, потребовал: – Документики… – я подала требуемое, по хамски откусила от пирожка почти половину и, жуя, безмятежно прищурилась на представителя дорожной власти. Что он может сделать законопослушному водителю, у которого всё в порядке: документы, автомобиль, совесть?

Но оказалось, что не всё в порядке с повозкой бродячего музыканта. Оказалось перегорела лампочка ближнего света левой фары, и я двигалась по самой лучшей из трасс Российской Федерации, светя позорно и одноглазо.

– Зизи-и-и! – мысленно возопила я. – Опять? – полгода назад, на моей машинке стали бесперечь перегорать лампочки. Отец, устав кормить китайских производителей ламп, обратился к знакомому автоэлектрику. Тот совершил какой-то автоэлектрический подвиг, что-то там подкрутил-заменил, и Зизи стала опять двуглазой и красивой девочкой. И вот снова-здорово!

Я мгновенно убрала с лица пирожковый прищур и залепетала: – Товарищ лейтенант… У меня есть с собой запасная лампочка. Я сейчас заменю. Давайте не портить такое замечательное утро. Тем более, что у меня есть для вас взятка. – при этих словах, лицо лейтенанта вытянулось, а я схватила с передней панели салфетку, завернула в неё четыре пирожка и протянула их в окно со словами: – Пожалуйста, домашние… с капустой…

– Если женщина-водитель не может грамотно отмазаться от инспектора ДПС, то ей нужно принудительно поменять пол! – говорил мне папа, устав оплачивать мои штрафы. – Ведь любой ДПСник это или потенциальный ухажёр, или потенциальный отец. Надо пользоваться своим гендерным преимуществом, а то никаких денег не хватит.

Конечно, глядя на меня, никакой ухажёр в этом «Юлькином» лейтенанте не проснулся. Ему мешали моя субтильная, почти детская внешность и пламенеющий прыщ на носу. Поэтому страж Дыр-дыр-дыр снисходительно облокотился на крыло Зизи, принял «взятку» с капустой и опять слащаво улыбнулся. – Ладно… Устраняйте неисправность и счастливого пути. – затем укусил пирожок и добродушно проворчал: – Взяточница… – тут он заметил приближающуюся фуру, сделал стойку и, торопливо дожёвывая, устремился навстречу настоящему, непирожковому кэшу.

Менять лампочки я наловчилась, так как отцу Зизи надоела безмерно. Он быстро организовал со мной курсы молодого автослесаря, и всю рутину, от поменять в дороге колесо до замены дворников, незамерзайки, лампочек… я ворочала сама, чем немало гордилась. И что мы бабы за народ? Тянет нас исполнять мужские обязанности, рядиться в мужскую одежду и стричься а-ля «тестостерон». И уж если кому-то из нас, не дай бог, удаётся заколотить в стену гвоздь или прочистить канализацию, всё… сияем, как будто укусили себя за локоть! Странно это. По-моему, глупо будет выглядеть мужик, вышивающий крестиком по канве. Во всяком случае, хвастаться этим он точно не станет.

Через два часа спокойной и безаварийной езды навигатор смартфона попросил меня свернуть с М4. Впереди, в туманной дымке заводских, экологически нездоровых городских испарений, показался город Эмск. Именно он был запланирован, как первый тест-объект моего трубадурства. В случае удачи, я получу с этого города пищу и жильё, а Зизи горячий душ с шампунем и полный бак бензина.

Неудачу я не планировала. Жители Эмска просто обязаны были поддержать бродячую девочку с гитарой. Иначе город будет наказан. И чёрная сажа бардовских проклятий ляжет на зелёные тихие улочки, и больше никогда не услышит Эмск хрустального ля-минора красной «Jumbo» с металлическими струнами (стоимостью ровно двадцать пять тысяч российских песо) и трепетного лирического сопрано (бесценный божий дар, с помощью которого мною было завоёвано первое место во внутриколледжном конкурсе исполнителей русских романсов).

Гугл показывал, что более менее приличная площадка для моих выступлений находится в центре города. Городская площадь Эмска – это просторная пешеходная зона, мамочки с колясками, лавочки с пенсионерами, важные, вконец охамевшие голуби, а по периметру шедевры городской архитектуры, создающие неплохую акустику.

Было десять часов утра и летние улицы пустовали. Работный люд уже был прикован к вёслам на своих «галерах», молодёжь ещё досматривала каникулярные сны, а мамочки только определялись с выбором одежд: на себя синий брючный, а на младенца – голубой комбез или на себя жёлтый худи и тогда уж на младенца, конечно, чёрный бархатный костюмчик…

Петь пока было не для кого. Я припарковалась недалеко от площади, достала косметичку и быстро замаскировала носовой прыщ. (и откуда его выперло?.. скорее всего из-за стресса… прощания, слёзы, сопли.). Затем накинула на плечи ремень гитарного кофра (натуральный «Гибсон», между прочим. Куплен на Авито за пять тысяч российских гульденов) и зашла в кофейню «У Потапыча». Вернее спустилась, так как заведение находилось в подвале жилой пятиэтажки. Войдя в небольшой вестибюль, я привычно огляделась и сразу нашла требуемое. План эвакуации при пожаре висел на стене.

Эта, казалось бы, бесполезная привычка, а скорее всего, «шиза», была привита мне отцом. У него была одна странность. На входе в любое помещение он первым делом внимательно изучал план эвакуации при пожаре. Меня это раздражало, пока не просветилась в чём, собственно, дело. Оказывается, в студенческие годы, в порядке изучения техники безопасности на производстве, отец попал в пожарную часть. Там студентам прочитали лекцию про «ай-яй-яй… играть со спичками нехорошо!..» и показали документальные съёмки. На экране горела громадная двенадцатиэтажная гостиница «Россия». Перед ней стояли пожарные машины, толпа зевак волновалась поодаль, а из дымящихся окон свисали на простынях обезумевшие люди; некоторые отчаявшиеся выбрасывались из окон. Эти кадры настолько потрясли отца, что с тех самых студенческих времён у него и возникла эта мания – уже при входе в любое здание твёрдо знать расположение запасного выхода.

Шизоидно изучив аккуратную бумажку в застеклённой рамочке, я прошла в зал. Внутри заведение было стилизованно под медвежью берлогу – массивная мебель была сотворена из грубого, необработанного дерева, а из стен торчали извилистые корни, правда лакированные. Между корнями висела распятая медвежья шкура, надо понимать, самого Потапыча. Кофейня пустовала, только за стойкой, склонив низко голову, копалась в каком-то кофейном устройстве чья-то невнятная фигура. По всей видимости, фигура баристы.

– Чашечку латте. – сказала я прямо в торчащий из затылка хвост. Хвост тут же исчез, и на его месте появилось юношеское лицо потрясающей красоты. Я обомлела.

Это был не «Катин» и не «Юлин» персонаж. Это был парень для всех времён и народов. Среди ненцев сибирской тундры, среди пигмеев экваториальной Африки и даже среди марсианских зелёных человечков, такой типаж несомненно считался бы эталоном красоты. К Бетховену не ходи!

Представьте. Цыганские раздевающие глаза – чёрные, с мягким ласкающим отблеском; вот такенные громадные ресницы, смоляные вразлёт брови и, опять же, чёрная, затянутая в хвост грива, с металлической искрой и мелкими кудельками. Этакий вороной купидон, у которого открытый чистый лоб с высшим образованием, интеллигентный, с горбинкой нос и дразнящие поцелуйные губы, в которые хотелось впиться и умереть! Эти тонкие и выразительные черты лица долго и кропотливо вырезал крохотным острым резцом какой-то гениальный скульптор, после длительных творческих поисков и мучений, после длительных арт-запоев и депрессий, когда тысячи просмотренных типажей вдруг неожиданно объединяются в иконописный библейский лик… Короче я обалдела. Ему тут было не место. С такой внешностью не торгуют латте.

– Круассаны, ореховое пирожное, чизкейк… – предложил «библейский лик» самым обыкновенным мужским баритоном.

– Чизкейк. – просипела я, не потому, что хотела, а потому что выговорить это короткое слово показалось мне сейчас единственно под силу. Я расплатилась и присела за стол, на какой-то пень, который выполнял здесь роль стула. – Да-а-а… Представляю, что здесь твориться вечером. – подумала я. – «Берлога» битком набита девицами, желающими приобщиться к произведению иконописи. Они гроздьями висят на кофейной стойке, рвут из рук и чёрствые круассаны и двухнедельные чизкейки…

Я немножко отдышалась от эстетического шока и почувствовала некий дискомфорт. Оказалось, что ополоумев от внешности баристы, я, как дура уселась на пень с метровым кофром за спиной. Пришлось встать, снять инструмент и прислонить его к соседнему пню. И, конечно, я ничего не смогла поделать со своими шейными мышцами, которые тут же рефлекторно развернули мою голову по направлению к кофейной стойке и намертво зафиксировались в таком положении.

Бариста почувствовал мой взгляд и поднял голову. Он усмехнулся и, указав на кофр глазами, спросил: – Играешь или продаёшь?

Наверное от смущения меня бросило в пафос и я, сама того не ожидая, важно провозгласила: – Продаю, играя! – и зачем-то указала пальцем на потолок.

– Как это?

– Уличный музыкант. – уже небрежно бросила я, усаживаясь на пень и принимаясь за кофе.

– Ух, ты… – с него мгновенно слетела вся его «иконописность». Он вышел из-за стойки и присел напротив меня.

– Кла-а-асс!.. – восхищённо протянул бариста и погладил кофр. – Вокал или инструменталка?

– Ну, до инструменталки мне, как отсюда до Нарнии. Так… каверы под аккомпанемент.

– Исполнишь?

– Бесплатно не лабаю. Час – две тысячи российских тугриков. – нагло заявила я, старательно пережёвывая чизкейк. Он засмеялся.

– Тебя как зовут-то?

– Катя.

– Меня Тимур. – он помолчал, поиграл глазами и предложил: – Давай так: ты мне спой что-нибудь на пробу. Если понравится, то вечером приходи, зарабатывай. Такса – одна тысяча и всё что сверху клиенты накидают. – пока происходил этот диалог, на меня снизошло дикое, фантастически-бесстыжее желание. Желание заполучить этого баристу хотя бы на ночь, а там посмотрим. Вот с кем надо терять невинность! Вот от кого рожать-то надо!

Вместе с желанием снизошло и знание, как это провернуть. Я примерно представляла себе жизнь этого мальчика. Это непрерывные и непрекращающиеся ни на минуту атаки девиц, которые падали перед ним навзничь. Имя им легион. Я же пойду другим путём. Я буду равнодушна и дьявольски загадочна. Буду неприступна, как монашка и обольстительна, как стриптизёрша на шесте. Правда, пока мне было не понятно, как все эти качества объединить с моей внешностью и, самое главное, с пламенеющим прыщом на носу.

Я посмотрела в бархатную темноту его глаз и мысленно произнесла: – Милый!.. Я готова, как Шахеризада, тысячу и одну ночь петь тебе песни народов мира. Причём абсолютно бесплатно. Всего лишь за твой взгляд и за вот это недавнее поглаживание, которое ты отдал моему кофру с гитарой…

Но вслух сказала: – Ну, что ж… Как говорит мой дядя: – Соловья за песни кормят. – и, доставая гитару, спросила: – Что желаешь? Лирику, рок, шансон, романс?

– Во-о-о!.. Давай романс!

– Вот ты и попался, милок. – с удовлетворением подумала я. – Над моими романсами дружно рыдало не только жюри внутриколледжного конкурса, но даже мой отец – человек жёсткий циничный, с твёрдым лошадиным копытом в груди вместо сердца – точил, бывало, скупую мужскую слезу.

Голос у меня небольшой. Диапазон, всего ничего – полторы октавы. Так что партию Брунгильды из вагнеровского «Кольца Нибелунгов» мне не потянуть. Зато у меня тембр, как говорит дядя Артём – велюровый. Он трётся мягкими ласкающими ворсинками о сердце слушателей, открывает им душу и слёзные каналы. А мелизмы? Эти нежные серебряные колокольчики, что переливаются на ветвях гармонического древа мелодии, будят самый чёрствый и дремлющий эстетический интеллект…

Когда затих последний аккорд и смолкли серебряные колокольчики, Тимур разразился аплодисментами, прозвучавшими в пустом зале, как издевательство. Но зато его глаза жгли мою кожу, торопливо, с отлетающими пуговицами, раздевали меня, а его губы, чуть влажные, с красивыми изгибами, были неспокойны. Ох, как неспокойны были эти губы… ммм. Он их облизывал языком и слегка покусывал. На меня ещё никто так не облизывался и никогда не раздевал с отлетающими во все стороны пуговицами. Но я всё это видела в фильмах, и у меня, как у той вороны – «в зобу дыханье спёрло…»

– Слу-у-ушай… Ты откуда взялась? – восхищённо протянул Тимур. – Почему я тебя раньше не видел? Ты где тусуешься?

Я вкратце рассказала ему о себе и о своём проекте путешествия в никуда, к синему Чёрному морю. Тимур ошеломлённо помотал вороной гривой и тут же загорелся помочь мне с квартирой. Но я уже опомнилась и поняла, что это прямой путь в его легион девиц, который без всяких перспектив лежит перед ним навзничь. Нет уж, спасибо!

И я ему объяснила, что свой вояж задумывала не как развлечение, а как способ воспитания железного характера. Который просто незаменим в обществе тотального потребления. Поэтому добывать хлеб насущный, ремонтировать машину, противостоять социуму и, уж конечно, искать жильё, мне придётся своей головой и своими конечностями. Иначе, какой смысл?

Тимур слегка прибалдел с таких формулировок, но дал свой номер телефона для созвона и назначил время – восемь вечера.

А на площади, тем временем, сложилась благоприятная обстановка для выступлений перед почтенной публикой дрессированных медведей, канатоходцев, бардов, менестрелей, акынов и прочего вольного люда. Там было по-летнему всего много. Солнца, синего неба, облаков, зелени и, конечно, суетящихся обладателей кошельков, портмоне и просто, зажатых в потном кулачке, денежных знаков.

Я вышла из кофейни и встала под самый главный прожектор нашей Солнечной системы. Ослепительный свет ударил в меня и озарил. Я сразу ощутила себя трупом на оцинкованном столе патологоанатома, перед которым столпились любопытные студенты-медики.

– Да… – думали студенты. – Судя по первому размеру груди, девочка при жизни отвратительно питалась. А узкий лобик говорит о низком айкью. А эти короткие шорты, футболка унисекс и ржавого цвета сандалеты кричат, что одевалась она в дешёвых семейных маркетах. Но самое главное – вот этот зловещий прыщ на носу. Наверняка частенько валялась пьяная по канавам, и её тщательно вылизывали бродячие собаки. И очень правильно, что она сейчас лежит перед нами в качестве пособия. Сейчас мы её будем расчленять, препарировать, исследовать… Хоть на что-то будет годна!

Мысли подобного самоедского толка овладевали мною иногда, как только я, где-нибудь в людном месте открывала кофр и доставала свою красную Джамбу. Пунцовая от стыда, потея и скрежещя зубами, деревянными пальцами брала первый аккорд, гундосила под нос умирающим голосом первое: – «Пожалуйста, не умирай, или мне придётся тоже…».

И, о чудо! Эти беспомощные звуки мгновенно пресекали акт поедания самоё себя. В моём случае, тянуть гласные под дребезг натянутой металлической проволоки – суть сверхмощного заклятья от всех, на белом свете, комплексов. Тут же исчезал несимпатичный труп на оцинкованном столе и атмосфера городского морга.

– Внимание! Внимание! – неслось из каждого распахнутого окна, из каждого проезжающего автомобиля и даже из городских автоматических средств оповещения при чрезвычайных ситуациях. – Спешите видеть и слышать! Только сегодня и только на городской площади, проездом из Монте-Карло в Карло-Монте, даёт один-единственный концерт великолепная Ка-а-а-э-э-трин!

И я давала! Давала так, что потом, иной раз, три дня «мама» произнести не могла. Сипела только, как астматик…

Профессия уличного музыканта, как и всякая другая, имеет свои тонкости. Во-первых, музыкант должен выглядеть скромно, если не сказать бедно. Нельзя вырядиться в брендовое шмотьё и ждать какой-то эмпатии от трудового небогатого населения. Во-вторых, не нужно выглядеть старше своих лет. Лучше всего косить под недоросля-тинейджера. В третьих, репертуар должен быть узнаваем, энергичен и максимально народен. Упаси нас, Господи, от авангарда, от англицизмов и от блатняка. Ещё есть в четвёртых, в десятых и в двадцатых, но это уже надо писать учебник по уличному музицированию. И только, соблюдая эти: во-первых, во-вторых, в десятых, я могу заработать на хлеб. Иногда даже с маслом. И совсем редко – с икрой.

Когда через полтора часа я выгребала из кофра свой сегодняшний гонорар (ровно одна тысяча шестьсот пятьдесят российских крузейро), то невольно кинула взгляд на кофейню. У входа стоял самый красивый бариста в мире. Меня поразило, что он оказался небольшого роста, и это несколько выбивалось из стереотипа мужской красоты. В ответ на мой взгляд Тимур поиграл своими умопомрачительными бровями и продемонстрировал лёгкие аплодисменты. Я соорудила из пальцев «козу», улыбнулась ему улыбкой «великолепной Ка-а-а-э-э-трин» и, закинув на плечи кофр с гитарой, двинула к Зизи.