До-мажор. Повесть-матрёшка

Домик был что надо. В меру запущен, чтобы не драть с клиентов семь шкур. В меру опрятен, чтобы не завелись педикулёзные вши. И удачно расположен – почти в центре города, но в глухом тупиковом переулке, куда не доносился гомон Эмска и токсичные испарения автотранспорта. К тому же, нашлось место для Зизи. Блестя тщательно вымытыми салатовыми боками, она очень уместно стояла посреди зелёного, заросшего мелкой травкой двора и производила впечатление выпершего вдруг из земли какого-то сверхъестественного растения.

Передо мной стоял парень – как я поняла, менеджер небольшого гостиничного бизнеса – и старательно уламывал меня на недельный съём жилья.

– Послушайте, девушка… Три дня – это же смешно. Вы успеете только выспаться, посетить рынок и городской парк. А земляничные поляны на Выселках? А Успенский мужской монастырь с его иконами и хором? А святой источник в Кирсанове? Затем… – он стал азартно загибать пальцы. – Рыбалка на Люблинском водохранилище, Знаменский лес – там подосиновики пошли, пляж «Голубая вода» с аквапарком, ледовый каток, театр, скверы, памятник на городской площади…

– Те-те-те-те… – я охладила его экскурсоводческий пыл. – Я приехала сюда работать. Тем более, что многие достопримечательности я уже успела посетить. Например, автомойка «Мой сам», супермаркет «Четвёрочка», магазин автозапчастей, заправка «Сибгазнефть», кофейня «У Потапыча» и городская площадь.

– Да? Ммм… Вы что на химзавод приехали? Командировочная?

– Нет. Я уличный музыкант. И, кстати, на той же городской площади, уже спопрошайничала у ваших мирных жителей на покушать.

– Уличный музыкант? – парень удивился так, как будто встретил говорящего енота. – Круто! Ну, в нашем городе тебе конкурентов нету. Есть один «крендель» – возле рынка на скрипочке пилит… – он ни с того, ни с сего, взял покровительственный тон и перешёл на «ты». Как будто с уличным музыкантом можно не церемониться.

Был он лет двадцати пяти, высок, худощав и рыж, как подосиновик в этом его Знаменском лесу. Было в нём что-то от Толи Семинихина. Я, уж было, хотела ощетиниться и вернуть к себе уважительное отношение, даже ценой гордого «Да, пошёл ты!», но… Домик был так уютен, ноги гудели и требовали отдыха, а Зизи уже довольно ловко вписалась в пейзаж двора и, казалось, всем своим видом говорила: – В ближайшие двадцать четыре часа, даже не подходи со своими «Давай, заводись!», «Поехали!», «Ну, что рванули?»…

– Вадим. – представился «подосиновик», посмотрев на меня исподлобья и очень многозначительно.

– Катя. – устало ответила я, уже отчаявшись быстро от него отделаться.

– Ну-ка, дай инструмент. – полуприказал Вадим. – Тряхну стариной.

О, господи… Пришлось открыть кофр. Вадим высокомерно принял мою Джамбу и действительно тряхнул «стариной», причём не только седой, но ещё и с морщинистой пигментированной кожей. Я услышала банальную «Цыганочку из-за печки» с такими варварскими купюрами, что у меня заныли зубы.

– Теперь ты. – расщедрился он и протянул мне гитару.

– Ровно в восемь часов вечера, в кофейне «У Потапыча» состоится моё персональное выступление. – сказала я монотонным, скучным голосом, упаковывая инструмент. – Приходи, насладишься в полной мере. А сейчас я хотела бы отдохнуть.

– «У Потапыча»? – разочарованно переспросил Вадим. – Ну, тебя и угораздило! В первый же день. – он сочувственно покачал рыжей головой. – Это ж притон! Его цыгане держат и в эспрессо наркоту подмешивают.

– Я предпочитаю латте. – сердито отрезала я, проходя в дом, и уже оттуда, через распахнутую дверь, добавила: – Ну и город! Если в кафе на центральной площади наркоту толкают, то что же творится с гостиницами? Клиентов подушками во сне давят?

– Пока прецедентов не было. – обиженно крикнул в ответ Вадим. – А вот цыганская наркомафия процветает. У нас в Папеновке их целый посёлок.

В щель между штор было видно, как он ещё некоторое время топтался перед крыльцом, чесал свой огненный затылок, затем вздохнул, сел в свою «Рено» и уехал.

Я с облегчением упала на кровать. « Только через преодоление препятствий достигается настоящее удовлетворение» – всё время повторяет мой отец. – И это правда! – подумала я, закрыла глаза и представила, как Тимур подмешивает в чашечку с латте какую-то подозрительную бурду и подаёт мне. Он перспективно подмигивает, и его глаза загадочно искрятся. В носу у меня сразу стали лопаться пузырьки шампанского, под веками защипало, и я уснула…

Перед лестницей, ведущей вниз, в кофейню, прямо на асфальте тротуара стояла некая тренога с фанерным щитом. На нём, один к одному, было приклеено шесть листов бумаги формата А4. На этой импровизированной афише, крупными буквами, фломастером было написано:

Сегодня, 1-го июля, в 20.00. в нашем кафе «У Потапыча» состоится музыкальный поединок! В нём будут участвовать всем известный исполнитель цыганской песни Тимур Герцони и гостья нашего города – певица и восходящая звезда русского романса Катя Пуаре!

Офигеть! Я, в совершенном изумлении, вытащила смартфон, сфотографировала свою первую в жизни афишу с псевдонимом, даденном мне по умолчанию, и отослала фото маме с комментарием: – Здорова, богата, знаменита! С приветом, Катя Пуаре!

Ещё одну фотку послала Юльке. Я знала, что она сейчас сидит в душной комнате, зубрит билеты и отвлекать её было подло. Но удержаться не было мочи. – «Как тебе мой псевдоним?» – всего лишь написала я, хотя пальцы порывались настучать хоррроший полновесный рассказ.

Ещё раз полюбовавшись на афишу, я почувствовала, как мой нос потихоньку задирается к небу. – Э-э-э… успокаиваемся. – остановила я себя. – Такой псевдоним надо ещё отработать. А пока ты не Пуаре, а, скорее всего, Хлестакова! Но Тимур-то каков, а? Вот же мерзавец! – я набрала его номер, а когда он отозвался, сказала: – Ну, ты и темнила! И бариста и певец… может ты вдобавок ещё и капитан дальнего плавания?

– Ты уже подошла? – вместо ответа спросил он.

– Я-то подошла… да вот не знаю, как мне быть.

– А что такое? Проблемы?

– Не то слово! Разве бывает Пуаре с дранными коленками на джинсах? Я-то, с дуру, своё бордовое концертное платье захватить не догадалась.

– Ладно, не дури. Давай спускайся… тебя только и ждём.

Кафе оказалось погружённым в полумрак. Столы освещались ночниками, из разряда тех приборов, что помогают ночью добрести спросонья до туалета. За столами, на пнях сидели девицы с жутковатыми, подсвеченными снизу лицами и негромко щебетали. В конце помещения сияла небольшая эстрада, освещённая тремя потолочными светильниками. Там сидел Тимур и сосредоточенно настраивал гитару.

Я двинулась по проходу между столиками. Щебет смолк. – Шлёп, шлёп… – нарушали могильное безмолвие мои босоножки. Кладбищенские зловещие лица провожали меня жгучими взглядами. Одежда на мне дымилась.

– Мама моя, диатоническая модальность! Полное кафе девок! Они же меня порвут, к Бетховену не ходи! – запаниковала я и тут же наткнулась взглядом на Вадима. Он сидел, развернувшись в проход, и с любопытством смотрел на меня. Я чуть не кинулась ему на шею.

– Бери латте. – шепнула я ему, наклонившись. – Там наркоты нету. Я проверяла. – он растерянно улыбнулся, девицы отозвались на это действо каким-то единым вздохом, а я благополучно добралась до эстрады. На ней стояла стойка с микрофоном и здоровенный комбоусилитель.

– Друзья! – сказал Тимур в микрофон. – Разрешите открыть наш вечер, наполненный камерно-вокальным содержанием, атмосферой лирики, любви и душевной гармонии. Хочу представить вам нашу гостью, исполнительницу русского романса Катю Пуаре! – и он совершил театральный, обращённый ко мне жест. Но неудачно. Я, как на грех, в это самое время стояла к публике спиной и, наклонившись, доставала из кофра гитару. Нелепо вывернув шею, Катя Пуаре кивнула по-лошадиному головой и, оскалившись в фальшивой улыбке, показала публике костлявый джинсовый зад. Раздались вполне понятные, одинокие рукоплескания. Это старался Вадим.

– Для непосвящённых хочу пояснить. – продолжал тем временем Тимур. – Правила поединка просты и носят корыстно-коммерческий оттенок. В качестве жюри выступают зрители. Голосуют рублём. Вот в эти два ведра… – он показал на два пластиковых ведра: одно красного, другое зелёного цвета. – Кто из участников наберёт бОльшую сумму, тот забирает всё. Проигравший горько плачет и посыпает причёску пеплом.

Зал оживился. По столам прокатился смех, зашумели разговоры, девицы соскочили с мест и засуетились возле стойки. За стойкой орудовал малый очень похожий на Тимура. Только помоложе и, конечно, не такой красивый. Скорее всего младший брат. Он ловко раздавал коктейли в высоких бокалах. В воздухе запахло Голливудом. Самое время было появиться мощному, в чём мать родила, Шварценеггеру, который подходит к младшему брату и произносит механическим голосом: – Мне нужна твоя одежда…

Но никакой Шварценеггер, конечно, не появился, только вломилась в зал какая-то запоздалая парочка. Тимур помог мне подключить гитару и объявил публике: – Итак, право открыть поединок предоставляется Тимуру Герцони, то есть мне.

Он пробежался пальцами по струнам и всё сразу стало на свои места.

– Консерватория, как минимум… а может и Гнесинка… – обречённо подумала я. – Вот же, блин, до мажор! Понятно, кто здесь выиграет. Придётся всего лишь за косарь два часа тут корячиться…

Тимур взмахнул головой, его вороной хвост написал в воздухе чёрный басовый ключ и… Нет, он всё правильно делал. Как учили. Попадал во все ноты, правильно брал дыхание, рыдал там, где это требовал цыганский фольклор, фальцетил в меру… И, вообще, всё было очень прилично. Вполне на уровне тех лакированных, добротно обученных исполнителей, которым несть числа, и они неотличимы друг от друга.

– Ну что ты тянешь, как радио? – возмущалась наша преподаватель вокала Анна Михайловна Кривозуб. – Ведь слушатели сейчас нижнюю челюсть вывихнут! Где во всём этом Катя Кирюшкина? Я слышу всего лишь среднестатистический женский вокал, который присутствует в нашей жизни уже, как фон. Под него можно корчевать пни, лепить пельмени и бегать трусцой. Он безлик, а значит пошл! И это не искусство!

Тимур – этот глянцевый красавец – пел, как «радио». Плевать ему было на случайное цыганское счастье, на скрипучие кибитки, на костры и вечную «дорогу длиною в жизнь». Он пел: – «Ми-ми-до-ля-соль-ля-фа-ми-соль…». А надо было: – «Мохнатый шмель, на душистый хмель…».

Девицы хлопали нарочито щедро, показывая, что аплодисменты – вещь лимитированная, и на мою долю их уже не хватит. В красное ведро Тимура Герцони полетели бумажки с изображением российских городов и посыпалась мелочь. Я поняла, что в моё зелёное полетят скомканные салфетки, а вместо аплодисментов меня ждёт долгое издевательское «У-у-у-у…». И побредёт восходящая звезда русского романса Катя Пуаре, как оплёванная – без денег, без славы и уже без чувства собственного достоинства.

И тут меня пробило, как током: – Да ведь такой сценарий был известен заранее! Ну, и гад же этот Герцони. Решил за счёт меня лишний раз пропиариться. – я обозлилась. – Вот же нарцисс поганый! Ладно, я тебе сейчас устрою атмосферу лирики, любви и душевной гармонии! – я выкинула из головы романс «В лунном сиянье…», взяла на своей Джамбе кондовый ля-минор, переключила лицо с одухотворённого на лицо строгого режима и ахнула тюремным сопрано из отцовского плеера:

– Что ты мусор зенки пялишь на мои наколочки?..

Никогда я не была настолько глубоко погружена в образ. Я ничегошеньки не видела перед собой, кроме тюремных нар, а также похожего на бекар кусочка синего неба в крупную клетку и татуировки на левой груди – обнажённая русалка с надписью – «Люби свободу, как русалка воду». Во всяком случае, если бы Анна Михайловна Кривозуб слышала сейчас меня, то осталась бы довольна.

На третьем куплете, растерявшийся поначалу Герцони, вырубил мне и голос, и гитару. Тут же меня накрыло ожидаемое «У-у-у-у!..» вкупе с шариками из смятых салфеток. Я стояла и смотрела в зал. Белые перекошенные лица кривлялись мне из полумрака, и даже Вадим сидел на пне ровно и кидать деньги в зелёное ведро не собирался.

Но вдруг из этого зрительского ада в освящённое пространство перед эстрадой вдвинулся не парень, не мужчина, а натуральный «жиган». Из какого-нибудь бандитского фильма 90-х годов. Это было понятно по одежде, и по той манерности жестов, которой он пользовался. Вечный синий спортивный костюм «Адидас», лакированные чёрные туфли и аккуратная чёрная же кепочка, сидящая на треш-причёске – сзади выбрито, спереди детсадовский чубчик. В правой руке он беспрестанно крутил чётки. «Жиган» небрежно вытащил из кармана горсть смятых денег и бросил их в моё зелёное ведро.

– Чо… алмазно задвинула! – произнёс он каким-то спёртым, по-блатному поющим голосом и оценивающе посмотрел на меня. Взгляд был по-хозяйски уверенным и опасно многообещающим. – Реально расклад ловишь. Не то что вся эта… – он лениво перевёл взгляд на Тимура и презрительно добавил: – Батва!

Тимур вспыхнул. Он весь подался вперёд и, задыхаясь от гнева, сказал: – Тебе отец запретил здесь появляться. Что опять хочешь… – и он прибавил несколько фраз на цыганском языке. «Жиган» быстрее закрутил на пальцах чётки, которые превратились в жужжащий пропеллер и, прищурив глаза, ответил на том же языке чем-то едким и оскорбительным. Причём его речь напоминала русский мат, который сначала проорали в моё зелёное ведро, потом тщательно перемешали там фонемы и, наконец, вытряхнули их на общее прослушивание.

Только сейчас, я поняла, что этот «жиган» был чем-то похож на Тимура. Такой же чёрный, гибкий и слегка горбоносый. – Тоже наверное брат. – подумала я. – Скорее всего старший. Кстати, не красавец, как и младший.

Тем временем, братья орали друг на друга, не соблюдая очерёдности. Это говорило о скором приближении драки. Видно было, что ситуация всколыхнула у них то исконное, что подразумевает элементарную поножовщину. Сочные цыганские оскорбления полнили зал. Наконец, старшенький выдал такой неудобоваримый эпитет, что красивое лицо Тимура стало похожим на варёную свёклу. Он отбросил в сторону гитару (судя по виду и по звучанию, стоимостью не меньше ста тысяч российских пиастров) и прыгнул на брата. Гитара ударилась о стойку микрофона и жалобно зазвенела. В ответ раздался звук, который во время работы производят тестомесы – брат ударил брата по лицу. Вслед за этим последовал полифонический женский визг. Поднялась суматоха.

– Беги! – произнёс в моей голове Акакий. – И прихвати деньги – ты их честно заработала. – этот совет полностью совпадал с моим душевным состоянием. Меня испугал старший из братьев. Было в нём что-то подлое и острое, как бритва. Я метнулась к своему раскрытому «Гибсону» и скинула в него гитару. Затем рванулась к зелёному ведру и вытряхнула его содержимое в кофр. Несколько купюр и шарики смятых салфеток упали на мою красную, как кровь «Джамбу». Получилось впечатляюще. Кровь, деньги и белые катышки позора – вот она жизнь бродячего музыканта!

Между тем, к двум дерущимся братьям присоединился младший. Он покинул свою стойку и в качестве миротворца нырнул в конфликт с головой. В буквальном смысле. Более мощные родственники прихватили в пылу сражения его голову с двух сторон, пригнули её на уровень «ватерлинии», а свободными конечностями старались нанести друг другу увечья. И вот эта сцепившаяся троица, со стороны похожая на гигантскую каракатицу, нелепо топталась по залу, мычала, спотыкалась о пни и сшибала визжащих девиц.

Я вызвала из оперативной памяти план эвакуации при пожаре. Если он не врал, то мой путь лежал в дверной проём отделяющий служебные помещения от зала. Проём, задрапированный тяжёлой синей портьерой, находился позади рабочего места баристы. Я проскочила за стойку, откинула портьеру, потом повернула несколько раз, следуя навигации, висящей у меня за глазами и упёрлась в металлическую дверь. Она была сотворена из грубого, крашенного в подтёках, «паровозного» железа, и на её огромных аляповатых петлях висел громадный ржавый замок. У меня упало сердце.

– Ну, всё! – панически подумала я. – Сейчас сюда прибегут помирившиеся братья и начнут меня делить. Одному буду петь «блатняк», другому – русские романсы, а третий будет насильно поить меня латте с наркотой. Мама моя!.. – не знаю почему эти картинки возникли в моей взбудораженной голове, но я принялась бессмысленно, чуть не плача, ломиться в эту «паровозную» дверь, дёргать ржавый замок… И, о чудо! Он открылся! Проклятый висячий замок распался прямо у меня в руках.

За дверью оказался подвал. Тёмный, с запахом прели и канализации. Я включила на смартфоне фонарик и побежала по коридору навстречу светящемуся пятну выхода. «Гибсон» ритмично колотил по ягодицам. Светлое пятно выхода обернулось решётчатой дверью. На её петлях висел огромный ржавый «знакомец». Но я даже не сомневалась, что это фикция. Одно движение руки и замок беспомощно разинул пасть. Я проскакала вверх по лестнице, к подъездной двери, нажала на красную светящуюся кнопку выхода и оказалась в нормальной человеческой жизни, в нормальном человеческом городе, среди нормальных человеческих людей.

На скамейках сидели мирные вечерние старушки, по тротуарам, в ожидании неминуемого «Катя-а-а, домо-ой!» бегала детвора, и красный помидор июльского закатного солнца застрял в кустах сирени. Как писали в романах начала прошлого века: – Было девять часов пополудни…

Я достала из кармана смартфон, отключенный на время выступления, и включила его. Тут же грянул рингтон вызова. Звонил Тимур. Я скинула вызов и быстро набрала эсэмэс маме: – У меня всё норм. Устала. Не звоните, буду спать.

Опять заверещал вызов от Тимура. Я пробормотала:– Обойдёшься! – и вырубила смартфон. Через полчаса я была уже в постели.

Цифра третья

Она стояла перед раскрытой настежь дверью и в упор смотрела на ровные ряды кирпичей. Потайную кнопку, посредством которой с мелодичным звоном открывались киношные замаскированные двери, Катя не нашла. Хотя ощупала каждый квадратный сантиметр стены. Теперь она вспоминала, как в сказках и в фэнтези герои открывают порталы. Из потревоженной памяти всплыло несколько способов. Все они подразумевали либо обладание волшебными артефактами, либо знанием специальных заклинаний.

Волшебные артефакты требовалось прикладывать непосредственно к монолитным стенам, после чего стены вспыхивали неземным светом, и в эффектном дрожащем мареве появлялся пролом. Катя мысленно проревизировала себя на наличие артефактов и вынуждена была признать, что шариковая ручка, смартфон и несколько монет, на звание артефактов, конечно же, претендовать не могли.

Оставались заклинания. Зажмурившись, она сиплым от страха голоском, быстро проговорила первое, что пришло в голову: – «Трибле, трабле, бумс!» – когда Катя открыла глаза, стена осталась стеной и на вид, казалось, стала ещё крепче и неприступней. Больше в оперативной памяти заклинаний не было. Голова была пуста, как у патологического двоечника Парамонова на экзамене по гармонии. Только большой надоедливой мухой кружилась и рвалась наружу детская считалочка: – «Эники-беники, ели вареники…».

Конечно, это было всё несерьёзно. Если бы Катя по-настоящему захотела вскрыть эту дверь, у неё в руках был бы длинный список накопаннных в интернете солидных заговоров и заклинаний. Но Катя ужасно трусила. Да и кто бы не трусил? Ну, ляпнешь ты что-нибудь действительно вскрывающе-проникающее. И что? А как полезет из этой двери какая-нибудь мерзкая нечисть или затянет тебя туда, как в воронку и случится с тобой всё то, что можно увидеть только в голливудских ужастиках?

В таких ситуациях, очень полезно прижаться плечом к плечу самого лучшего и надёжного друга. Но у Кати друга не было. Ни лучшего, ни надёжного. Так случилось, что завоёвывать расположение, завязывать связи, коннектиться, нравиться и влюблять в себя – получалось не очень. И если вдруг, случайно, в этот её круг отчуждения попадал какой-нибудь зазевавшийся персонаж, то при ближайшем рассмотрении он оказывался болтливым, пустым и таким чужим, как будто свалился с другой планеты с небелковой жизнью.

Зато у неё очень хорошо получалось противопоставлять себя кому бы то ни было. О-о-о… на это у неё был талант. Если попробовать объявить конкурс на самое быстрое обзаведение врагами, то Катя ими обзавелась бы, не сходя с места, и уж в призовой тройке была бы точно.

Стоило ей оказаться даже в самом малочисленном социуме, как у этого социума сразу складывалось впечатление, что она горда, неприступна, высокомерна и, вообще, плюёт на общественное мнение. Этот её, якобы, гонор проявлялся во всём. Если требовалось, например, купить зимнее пальто, то Катя, почему-то, выбирала самое эпатажное. Дикого болотного цвета и скроенного таким макаром, что один край пальто на добрых десять сантиметров оказывался ниже другого. Социум бросал удивлённые взоры, и обязательно находилась какая-нибудь сострадательная уличная старушенция, которая сочувственно сообщала Кате, что та впопыхах застегнулась не на ту пуговицу.

Это касалось и учёбы. Училась она отлично и тянула на красный диплом. Но, решая зубодробительные задачи по гармонии, пропевая лихо закрученные инвенции, исполняя сложнейшие произведения, она умудрялась оскорбить этим добрую половину курса. Так как, глядя на этот неумолимый последовательный процесс, даже старенькой уборщице бабе Поле становилось яснее ясного, что как только Екатерина Сотникова получит свой красный диплом, она вместо скромного стула слева от дирижёра в группе домр, займёт трон королевы Великобритании.

А последние каникулы? Зачем вместо Египта, Турции, Крыма, и родительской дачи, она рванула в Казань? Казань, конечно, отличный город и всё такое, но он никак не вписывается в яркий отпускной калейдоскоп географических точек, где люди бы отрывались по полной, после выматывающих сессий, конкурсов и прочих, ломающих студенческую психику мероприятий.

А скажите, какого рожна ей понадобилось сочинять гимн колледжа? И по какой такой причине ей приспичило поклеить новые обои в комнате общежития? И какой леший выгоняет её на пробежку в городской парк ежедневно в шесть часов утра? А что, не судьба была сделать нормальную причёску на голове, вместо двух торчащих в разные стороны косичек? Этих «зачем» было слишком много, а ответ у социума был один. Чтобы выпендриться!

И всё-таки Катя не парИла в герметичном скафандре в социальном безвоздушном пространстве. Нет! Её звали, с ней советовались, шутили, обсуждали и даже делились… Но всё это было поверхностно и стоило недорого, потому что такие визави были законченными экстравертами, и с такой же охотой могли советоваться, обсуждать и делиться с фонарным столбом или с городскими воронами…

Она мерно колотила затылком по барабану и рассуждала. Затылок упруго и коротко отпрыгивал от мембраны, а правая нога, свешиваясь с полки, болталась в такт затылку, как стрелка метронома. Эти монотонные вольные движения, странным образом успокаивали и побуждали мозг без истерики думать над вещами страшными и фантастическими.

– Итак, что мы имеем? Имеется дверь, по сути, портал. За ним неизвестность. Но почему я думаю, что неизвестность обязательно ужасная и растерзает меня, как Маргарита Павловна Лапшина несчастного Парамонова на экзамене по гармонии? – Катя представила, как утончённая, с красивым интеллигентным лицом Маргарита Павловна – преподаватель гармонии и дирижёр оркестра народных инструментов – вдруг дико, по-кошачьи выгибает спину и, выставив перед собой длинные, наманикюренные когти, бросается на нерадивого студента.

Катя содрогнулась. – Ну, нет… это как-то не логично. Значит, Франтенбрахт Алёна Сергеевна ходит туда, как к себе домой, а Сотникова Катя непременно должна погибнуть? Что за бред?

Сидеть было удобно, рассуждать можно было неторопливо, легко отвлекаясь на параллельные жизненные темы. И неожиданный щелчок замка ей не грозил, так как директриса умотала в Орёл, на конкурс симфонических оркестров. Под умиленные взоры и облегчённые вздохи педагогическо-студенческого контингента, она озабоченно погрузилась в колледжный автобус, набитый под завязку музыкальным скарбом и томными студентами-оркестрантами.

Симфонический оркестр колледжа был знаменит на всю Россию. Он брал призы на всех конкурсах и блистал наградами, как ризеншнауцер Кони – недавний победитель всемирной собачьей выставки в Москве. Руководила, а вернее всего, дрессировала оркестр сама директриса Чудище-Франтенбрахт. Её несчастных подопечных можно было легко угадать в расслабленной толпе студентов по сплющенному постоянной ответственностью унылому виду и вечному необоримому желанию найти укромный уголок для шлифовки какого-нибудь особо изощрённого музыкального выверта.