А вечность уже началась… Проповеди

Зависть, наущение, малодушие

Перед нашим взором Крест, а на Крест вознесен Господь наш Иисус Христос. Что же привело Иисуса Христа на Крест? На Крест Его привели три распространенные, незамысловатые вещи. Первая из них – зависть.

В утро страшной пятницы римскому прокуратору иудейской провинции Понтию Пилату привели Подсудимого, Которого иудейский синедрион приговорил к смерти. А теперь требовалось его утверждение. Этот мудрый правитель, уже много раз видевший перед собой подсудимых, уже много раз общавшийся с обвинителями подсудимых, видел, что настоящей вины в Обвиняемом нет.

Отчасти лжесвидетельства, отчасти вымыслы и даже какой-то откровенный бред, типа того, что Подсудимый решил разрушить храм и за три дня его восстановить. Сейчас бы привели к судье в Абакане человека, который якобы сказал, что хотел дом правительства разрушить и за три дня восстановить. Ну, бред же!

Море. Мгновение. Жизнь

Понтий Пилат это понимал и видел, что Обвиняемого отдали по зависти. Зависть синедриона привела Иисуса Христа на Крест.

– Казалось бы, а чему они завидовали?

То были члены синедриона. Их было семьдесят два человека, довольно большое сообщество очень уважаемых мужей. Это были первосвященники, это были священники, это были законники, мы бы сегодня их назвали юристами. Это были раввины, учителя, мы бы их сегодня назвали профессорами и педагогами. Это были старейшины народные, мы бы их назвали чиновниками, сотрудниками администрации. В конце концов, это были представители имевшихся в то время партий, как и в наше время есть партии и их лидеры. Так и в то время было.

Это была партия фарисеев, которую раздражало легкомысленное и нестрогое отношение к закону. Они и отделились от всех, чтобы строго соблюдать закон.

Это была партия саддукеев – аристократии того времени, либералов. Людей умных и ученых, которые не хотели все понимать буквально. Они были людьми религиозными, из их среды были тогдашние первосвященники. Они библейские представления понимали, скорее как некую мифологию, как некие образы. Не верить же на самом деле, что кто-то там воскреснет, что есть какие-то ангелы! Нет, это всё только образы! То были ученые люди того времени, не чуждые религии, по-своему ее понимавшие.

Были и патриоты Отечества: зилоты, праворадикалы. И наоборот, их противоположное крыло, иродиане, которые держались не по совести, конечно, а просто по житейской надобности и выгоде стороны оккупантской власти. В общем, в синедрионе была представлена разнообразная палитра, как видите, вовсе не однородная какая-то группа людей.

– И что их всех объединило?

Желание, чтобы Иисус из Назарета оказался на Кресте.

– Почему?

Зависть.

– Что за зависть? Претендовал ли Иисус на лидерство в партии фарисеев? Претендовал ли Он на первосвященство? Претендовал ли Он на то, чтобы быть старейшиной, ведущим законником?

– Нет. Он ни на что не претендовал. И ни для кого из них не представлял Собою какую-то опасность в их карьерной реализации; в их доходах, в конце концов.

Он был для них Человеком, вроде как совершенно безопасным. Да махнули бы на Него рукой:

– Ладно, пусть учит себе там, ничего же такого злодейского не делает.

Нет, достало их до глубины души. Эти взрослые почтенные мужи аж криком кричали, что Он повинен смерти.

– Что кричало в них?

Зависть.

– Какая зависть? Он же ни на что не претендовал. Он же, вроде как не перешел им дорогу.

А в том-то и дело, хуже всего, что Он шел Своей дорогой. А этого завистливые люди терпеть не могут.

Он шел какой-то Своей дорогой. И она была им непонятна. Он шел каким-то Своим путем, и он казался им неприемлемым. Фарисеи видели, что Его свобода в духе. Его любовь к страждущим как будто бы нарушает отчеканенный в их сознании образ формального исполнения заповеди.

Саддукеев, в конце концов, раздражало то, что они считали бесов благочестивой мифологией, а какая тут мифология, если Он этих бесов изгонял, и они с криком выходили. Где появлялся Иисус, там вся эта мифология превращалась в самую настоящую реальность. Они же не верили ни в какое воскресение мертвых, они же люди грамотные, неужели они в это верить будут?! А у Иисуса мертвецы даже из гроба выходили! Нет, не вписался Он в их формат.

Ни законники, ни либералы, ни патриоты-зилоты не могли Его воспринять.

– Как так? Нам же надо наше Иудейское царство!

А Он не торопится его восстанавливать.

Эти вечно подстраивающиеся под сильных мира сего иродиане – а Он не подстраивается:

– Идите, скажите Ироду, этой хитрой лисице…

– Что такое? Как Он Себя ведет?

И это все вызывало в них не злость, а зависть.

– Почему зависть?

Потому что где-то в глубине души каждый из них хотел быть таким же, каким был Господь наш Иисус. И фарисеи хотели быть добрыми. И саддукеи хотели верить по-настоящему. И иродиане стыдились того, что они были такими подлизами у оккупантов. И зилоты понимали, что не их народ, какой-то особый народ, а особый Бог! То есть, где-то в глубине души они хотели быть такими как Он, но они не могли!

Они выстроили себе свою систему мироощущения, мировосприятия. А Он, пальцем их не касаясь, самим фактом Своего существования все это разрушает. И это вызывало в них зависть. Они видели, что народ идет за Ним. Не за их системами, достаточно благочестивыми и разумными, которые они выстроили, а за Ним. И это их сильно задевало.

Кто-нибудь скажет:

– Я не убийца, я не вор, я не бандит, я не прелюбодей.

Как тот фарисей все это произнес. А зависть?

– Ну ладно есть такое, бывает завидки берут.

Дорогие, если у нас хотя бы немножко есть зависти, однажды она приведет того, кому мы завидуем, на крест. Однажды, мы будем кричать, орать:

– Распни его!

И будем требовать этого. Мы забудем свою воспитанность, забудем свое положение, забудем всё. Будем, как дикие мальчишки из подворотни орать:

– Распни Его!

Зависть приводит того, кому мы завидуем, на крест. В этом трудно признаваться. Так вотдля того и Великий пост. А кто сказал, что он легкий? Давайте вспомним:

– Никому не позавидовали?..

А давайте вспомним, где оказался тот, которому мы завидовали? Или, по крайней мере, куда мы хотели его определить, чтобы он там оказался. Зависть ведет на крест. А что мы сделали одному из своих близких, то мы сделали Ему!

– Что еще привело Иисуса на Крест?

Когда Понтий Пилат на судейском месте сел на судейское кресло, чтобы совершить суд, он понимал, что члены синедриона по зависти сдали ему Иисуса из Назарета. Ничего другого за всеми их аргументами, на самом деле, не стояло. Он решил немножко схитрить. Дело в том, что был такой пасхальный обычай, пасхальный в смысле той иудейской ветхозаветной пасхи. У иудеев это был главный годовой праздник. Объявлялась амнистия одному из осужденных.

У Пилата в это время было несколько разбойников в тюрьме. Некий Варавва с еще двумя, и там же Иисус. Это арестантское подземелье по сегодняшний день сохранилось, где они в ту ночь все и были. Назарянин и эти трое бандитов. И особо мерзким, отвратительным был Варавва.

Не случайно, именно его выбирает Понтий Пилат и говорит:

– Кого хотите, чтобы я вам на праздник, как положено – вы же не откажетесь от своего права, – отпустил? Вот этого Иисуса из Назарета, Царя вашего?[10]

Пилат опять немножко ерничает, мальчишествует, потому что Иисуса обвинили, что Он самозванец, царя из Себя строит:

– Или Варавву?

Специально взял самого противного из тех троих разбойников.

– Не выберет же народ маньяка?!.

– Если в наше время на праздник будет амнистия одному заключенному, мы разве выберем маньяка?

Будем требовать: «Отдай нам маньяка на свободу!»? Ну не совсем же мы всё потеряли в разуме и совести.

Так и тот народ был не хуже нас, который тогда, в ту Пятницу, был там на площади. Понтий Пилат решил на этом сыграть.

Не выберут они Варавву! А то, что там еще некоторые в узах сидят, народ не очень-то и знает. Откуда им знать, кто там еще сидит в каземате?

– Итак: Царя вашего или этого?

Однако, будучи «возбуждены» старейшинами и первосвященниками, как сказано это в русском переводе, а в славянском – «наущены», люди закричали:

– Варавву отдай нам!

Пилат даже растерялся:

– А что я сделаю с вашим Царем?

Те не глупые:

– Нет у нас царя, кроме кесаря, то есть римского императора.[11]

– Так кого вам отдавать?

– Варавву отдай нам!

В результате, после приговора синедриона, то же самое требует теперь уже вторая инстанция, демократическая – требование большинства народа. Иисус распят демократично.

– Распни Его, распни!

– Что здесь имело место?

– Наущение. Они были наущены.

– Чем отличается наущение от научения?

Научение – это образование. Хорошее дело, когда человека чему-то учат, если, конечно, хорошему учат.

– А что такое наущение?

Наущение – это от слов «на ухо». Знаете, когда на ухо шепчут. Вот что такое наущение. В славянском «наустили, наущили», то есть нашептали на ухо. Науськивание.

– О, тут есть специалисты, согласитесь!

– Никому мы никогда на ухо не шептали?..

Тот, кому шепчут на ухо: «Ты посмотри только на него…» – смотрит: а и правда!

И начинается процесс. Те старейшины наущили народ, внушили им: «Этого надо распять. Он мерзкий. Он негодяй. Он нехороший. От Него надо избавиться».

Как часто уже нам шептали на ухо:

– Да ты не верь ему. Он хороший? – нет, он не хороший!

Мы робко:

– Как? Да он же мне вот…

Те ядовито:

– Ну-ну-ну, не надо! Знаем мы…

И человек, который нам делал добро, вдруг в наших глазах становится злодеем. Ведь Господь Иисус этих людей учил. Он этих людей исцелял. Он этих людей любил. Он не был для них не известной Личностью. И вот старейшины наустили народ, нашептали в уши – и достигли успеха.

Если уж совсем по-современному – это называется пиар. Пиар – это и есть вкладывать в уши то, что кому-то надо. Это может не иметь никакого отношения к истине. Это имеет отношение к неким поставленным задачам. Все можно пропиарить, и злодея сделать героем, и героя можно сделать злодеем. Этому сейчас учат даже в университетах, специальность есть такая, учат как это все проделывается. А это страшный грех.

Если мы поддаемся наущению, то раньше или позже мы распнем Христа. Скажете:

– Уж не Христа!

Христос сказал: «Что сделали одному из малых сих, то Мне сделали»[12]. А теперь, давайте, тоже вспомним…

– Ой, ну батюшка, давайте, что-нибудь другое вспомним, что-нибудь поприятней?

– А кто сказал, что Великий пост приятный?

Давайте вспомним, не наущали ли мы других и не позволяли ли в свои уши принимать этот негатив, это отрицательное. Когда-то мы думали о человеке хорошо, а сегодня мы уже точно знаем, что он злодей, ну уж, по крайней мере, негодный.

– А что с ним сделать?

– Да убрать куда подальше, а то и распять. Вот что привело Иисуса на Крест.

Иногда наущают индивидуально одного человека, а иногда это можно сделать даже с миллионами людей. Мы же помним, как еще в недавнем прошлом у нас миллионы людей клеймили позором «предателей» – тех, кто теперь украшение и слава нашей нации. И подписывались ведь коллективные заявления, надо было только наустить на это народ. Возбудить его, вложить ему все это в уши. Да и сегодня такое никуда не исчезло. Возможностей стало еще больше.

Так что это не просто так, развесил уши…

– Знаете такое выражение?

– Так вот, дорогие, не развешивайте уши, а то туда нашепчут, а вы потребуете распятия. Пусть человека малого, а малого – значит Христа. Что сделали кому-то, то сделали Христу.

Понтий Пилат не ожидал такого поворота дела. Толпа требует Варавву. Иисуса Назорянина требуют распять.

– Что делать?

Он по-прежнему, по-мальчишески, хитрит. Он пытается все-таки выйти из положения:

– Царя ли вашего распну?[13] Я-то римлянин, меня сюда прислали, я от вас уеду, а вам тут жить, вам нужен ваш Царь. Представительные службы всегда не очень долго длятся.

Он знал, как они тяготились римским владычеством. Он знал, как они не любили римского императора. Он знал, что спроси их, по-честному, по-настоящему – да чтобы сегодня он помер! Еще бы погрубее выразились. Он же это знал. И вдруг они кричат: «У нас нет иного царя кроме кесаря». Откуда это все взялось? Мы знаем теперь откуда, от наущения это у них.

– А у него?

А он теперь соображает. Дело принимает серьезный оборот. Если они так легко сдают своих, то уж его-то, римлянина, чужака, они с потрохами сдадут, не задумываясь. «Нет у нас царя, кроме кесаря». А кесарь – это прямой начальник Пилата, ему-то он и должен писать отчет.

И тут он понимает, что дело серьезное. Совсем не так уж сложно послать гонца в Рим, дороги были хорошие в Империи. И у императора будет кляуза теперь уже на него. Что он, по должности обязанный блюсти власть кесаря в Иудее, вдруг какого-то самозванца, какого-то политического смутьяна отпускает на свободу.

– Уж, давай, кесарь, разберись со своим Пилатом: он тебе служит? Или он тебе вредит?

И понимает Пилат, что, как минимум, полетит он с должности, а как максимум… у римлян закон был строгий: полетит и его голова.

– И что?

И вот здесь у этого мудрого сильного человека вдруг, а точнее не вдруг (это, конечно, была заскорузлая давняя болезнь) – сработало что?

– Малодушие.

Малодушие что нам не позволяет? Оно нам не позволяет, если это для нас не выгодно, если это нам опасно, если за это придется поплатиться чем-то дорогим и значимым – не позволяет остаться с правдой. Казалось бы, не самый большой грех: не убийца, не разбойник, не вор, не прелюбодей – просто малодушный.

И правда, не все же герои! Ну есть у меня немножко этого малодушия.

И вот в ту Пятницу малодушие Пилата привело к тому, что он подписал смертный приговор. Это сделать мог только он как представитель римской власти в Иудее. И он это сделал.

Дорогие, малодушие – страшное дело. Казалось бы:

– Да что тут такого?

Если мы малодушны, то не сегодня, так завтра, а не завтра, так послезавтра, при критических обстоятельствах обязательно сдадим того, о ком знаем, что он ни в чем не виноват. Мы сдадим того, кому мы, вообще-то, симпатизировали, но мы его сдадим. Мы будем потом говорить: да я не хотел же это сделать…

Своей совести мы без конца это будем говорить. Ночью мы будем лежать на кровати, сон будет бежать. Мы будем ворочаться, будем постоянно сами себе приводить аргументы, почему мы это сделали, только совести от этого легче не будет.

Малодушие Пилата привело Иисуса Христа на Крест.

Вот три, казалось бы, не самые страшные вещи: зависть, наущение и малодушие. А Иисус на Кресте. И сейчас Великий пост, давайте беспристрастно посмотрим вглубь своей души, своего сердца: нет ли в нас завистливости, податливости наущению и малодушию?

Не будем считать:

– Ой, да у меня большие есть грехи, что тут уж это, оно подождет.

– Вы знаете, большие грехи иногда меньший вред приносят. А вот эти вещи могут иметь тяжелые последствия. Мы можем оказаться среди тех, кто будет кричать из зависти:

– Повинен смерти!

Мы можем оказаться среди тех, кто по наущению будет кричать:

– Распни Его, распни!

Мы можем оказаться среди тех, кто, даже публично омывая руки и тем самым как бы говоря: «Я не виноват», но по малодушию, все-таки смертный приговор подпишет.

О ком молишься на Кресте, Иисусе?.

Вчера мы вынесли крест, а в тот день большой деревянный Крест нес Он Сам. Осужденный, оплеванный, избитый, изнемогая под тяжестью ноши крестной, Он шел, падал, вставал, вновь падал и опять вставал. И вот уже миновали врата градские, остался позади Иерусалим, Святой Град. Отвергшие Его – позади, впереди – холм, напоминающий внешним видом своим череп человеческий. Голая скала, там совершались казни преступников, и туда Он несет Свой Крест.

Крест снят с Него.

Совлечены одежды.

Он возложен на брусья.

Страшные удары молотка разрывают тьму молчания, в которую погрузилась замершая толпа.

Гвозди и, как некое знамя, взметнувшееся ввысь, Древо Крестное. На нем висит распятый Сын Человеческий.

Провисая под тяжестью Своего тела, задыхаясь, Он прилагает нечеловеческое усилие, опираясь на гвозди, которыми прибит к Кресту. И сделав вдох, на выдохе произносит слова:

– Отче, прости им, ибо они не знают, что творят![14]

– Иисусе Распятый, наш Господь, Сыне Человеческий, о ком молишься Ты, вися на Кресте? О ком взываешь к Небесному Отцу Своему, от Которого Ты пришел в этот мир, а теперь висишь на древе смерти, позора и проклятия? О ком молишься Ты: «Прости им, ибо они не знают, что творят»?

– Кого видит мысленное Твое око?

Оно видит ученика Своего Петра. Оно видит того, кто в тяжелый час от Тебя отрекся. Оно видит того, кто зарекался и божился, что даже если все откажутся от Тебя, он будет Тебе верен до конца. А на поверку не выдержал, отрекся. Ученика Своего видит Распятый мысленным взором. И это о нем, об отрекшемся, Ты взываешь к Небесному Отцу:

– Отче, прости Петру, прости его отречение. Он там у костра не знал, что творил.

– Сыне Человеческий, о ком еще Ты молишься к Небесному Отцу, взывая: «Прости им…»?

Пред мысленным взором Распятого обратившиеся к Нему спиной и скорым шагом, а то и бегом, удаляющиеся ученики. В ту ночь они обратились спиною и убежали, оставив Его одного. Это их видит Распятый и взывает к Небесному Отцу:

– Прости им, оставившим Меня в ночи Гефсиманского сада одного. Прости им, убежавшим от Меня в час испытания. Прости им, не поддержавшим Меня в Моих страданиях. Прости им, беглецам, страха ради иудейского. Они не знают, что творят!

– Сыне Человеческий, о ком еще молишься Ты, вися на Древе Крестном?

В Твоих ушах звон монет, тридцати сребреников, брошенных к ногам священников. Ты видишь эту руку, руку Твоего ученика Иуды Искариотского, которая судорожно сжимает сребреники, когда он предал Тебя. Ты видишь эти руки, беспомощно освободившиеся от сребреников, и ученика, не знающего, где ему теперь прощение, где ему теперь искупление. Ты видишь Своего предателя Иуду, который три с половиной года день и ночь был рядом с Тобою. Внимал Твоим речам, вкушал от рук Твоих хлеб. Ты видишь его и взываешь к Небесному Отцу:

– Отче, прости ему, предателю Моему, Иуде Искариотскому, он не знает, что творит!

– Сыне Человеческий, о ком еще молишься Ты?

– Вися на Древе Крестном, на древе позора, проклятия и смерти, Ты видишь величественного архиерея. Ты видишь главу синедриона, Ты видишь Каиафу. Ты видишь того, кто не однажды там, в Святом Храме, возносил жертвы Твоему Небесному Отцу. Ты видишь того, кто имел право единожды в год, входя во Святая Святых, произнести неизреченное имя Всевышнего, а теперь злобно мечущего взгляды и ищущего повод, чтобы убить Тебя. Ты видишь того, кто возглавил позорное судилище, самое срамное из всех, каковые имели место здесь на земле. Ты видишь того, кто злорадно слышит выкрики им же самим наущенных, что сей Сын Человеческий повинен смерти. Ты видишь того, кто как жаждущий в пустыне жаждет воду, так жаждал Твоей смерти. Ты видишь Его и молишься:

– Отче, прости ему, прости Каиафе, он не знает, что творит!

– Сыне Человеческий, о ком еще молишься Ты, вися на Кресте?

– Ты видишь сурового и мрачного римского прокуратора, мужа мудрого, не злодея. Ты видишь того, кто хотел Тебе помочь. Ты видишь того, кто хотел Тебя отпустить, но по малодушию своему, по невозможности представить себя лишенным своей столь значимой должности, подписал приговор: Распять!

Ты видишь его, и там, на Кресте, опираясь на гвозди, на которых висишь, молишься:

– Отче, прости Понтию Пилату, прости, осудившему Меня на смерть, он не знает, что творит!

– Сыне Человеческий, о ком еще молишься Ты?

– Там на Кресте, в Твоих ушах все еще звенит, гремит этот жуткий крик, крик толпы людей, которых Ты учил. Людей, которых питал. Людей, которые еще недавно пальмовыми ветвями встречали Тебя. Ты видишь их, эту толпу, безумно взывающую: «Кровь Его на нас и детях наших!»[15]

Ты видишь их и, опираясь на гвозди, на которых висишь, взываешь:

– Отче, прости этим людям, прости этой толпе, прости всякой толпе, которая кричит: «Распни, распни Его!»[16] Они не знают, что творят.

– Сыне Человеческий, о ком взываешь Ты, там на Кресте?

Ты все еще слышишь звон оплеух, и еще не высохло лицо Твое от плевков. Воины римские, доблестные в боях, а ныне, как в игрушки играющие мальчишки, беспечные и не разумевающие ничего, в претории прокуратора, бьют Тебя по ланитам, плюют Тебе в лицо, а Ты молишься:

– Отче, прости им, прости этим воинам, они не знают, что творят!

– Сыне Человеческий, о ком еще молишься Ты там, на Голгофе, когда уже и солнце померкло, когда тьма окутала тот холм, когда Ты опирался на гвозди, на которых висел. Когда Ты взывал к Небесному Отцу: «Отче…». Кого Ты видел в тот час, в тот миг за дальними, немереными расстояниями, через глубь веков?

Там, на Кресте Ты видел меня; там, на Кресте Ты видел каждого из нас, Ты молился:

– Отче, прости ему – Геннадию и Ивану, Олегу, Татьяне, Ольге и Лидии… прости им, они не знают, что творят!

Там на Голгофском Кресте Ты видел нас. Там Ты молился о нас: «Отче, прости им, они не знают, что творят».

Сердце, уязвленное любовию Христовой

Все мы, конечно, видели нередко изображаемый символ – сердце, пронзенное стрелой. Это сердце уязвлено. Человек уязвленный – ранен. Мы видели раненых. Рана бывает такая, что человек в ужасе бежит от наносящего ее. А бывает и иная. Бывает рана такая, что уязвленный уже никак не может отступиться от ранившего. Это – язва сердечная от стрелы, пронзившей сердце.

Сегодня вся наша Россия чтит память великого Божия угодника – преподобного Сергия Радонежского. В кондаке – кратком песнопении, живописующем образ преподобного Сергия, говорится: «Христовою любовию уязвився, Преподобне…»

– Христова любовь – это что?

Это та любовь, которою Сергий возлюбил Христа? Или это та любовь, которою Христос возлюбил Сергия?

Божественный стрелок оттуда – с неба – запустил стрелу, и эта стрела пронзила сердце Радонежского чудотворца. Это любовь, которою Христос возлюбил Сергия. Этой любовью Сергий был ранен. Эта стрела пронзила его сердце.

– Как это случилось?

– О, и не однажды!

Житие Преподобного большинству из нас хорошо знакомо. Позволю себе напомнить некоторые случаи, когда Небесный стрелок попадал в это сердце.

Преподобный Сергий Радонежский

Известно, как в 1314 году боярыня, женщина знатная, благочестивая, стояла в храме во время Божественной литургии по обычаю ли того времени, по своей ли скромности в притворе, и там молилась Господу. Она пришла заранее, все шло по установившемуся в поколениях порядку. И вдруг, перед чтением Святого Евангелия – детский крик. Евангелие читают, а тут ребенок кричит, как от резкой боли. Многие невольно оглянулись туда, где закричал ребенок, правда, никого не увидели. Когда начали петь Херувимскую песнь, приступая к таинству, опять этот же крик нарушил благоговейную тишину и сосредоточенность. Опять оглядываются. Невольно их взоры скрещиваются на той женщине боярыне. А когда уже по совершении освящения Святых Даров, священник вознес их, возглашая: «Святая Святым» – вновь этот крик. Подошли несколько человек к этой женщине и хотели ей помочь, как-то уладить с ребенком. Она, потрясенная и смиренная, опустив глаза стоит – ребенка нет. Нет, он есть – только в ее утробе, он еще не родился. И там, в утробе материнской, трижды Божественный стрелок поразил сердечко, уже бьющееся, но бьющееся еще в утробе матери. Этого мы не можем никак объяснить, но это было.

Так бывает не с каждым. Это бывает редко. Господь избрал этого младенца и поразил его еще прежде, чем он родился. Этот младенец еще только родится, а уже будет раненым. Родовая травма. Раненые не для всего годны. В наше время мы их называем людьми с ограниченными возможностями. Этот младенец был раненым, когда только родился. Судя по всему, для этого мира он будет малопригодным. Едва ли из него получится хороший боярин, или полководец, или кто-либо иной. Эти возможности в нем уже ограничены. Родился раненый ребенок. Христовою любовию уязвився, Преподобне.

Да, это великая тайна Божественной любви. Может быть, некоторые скажут:

– Ну это же точно не про меня.

Как знать. Когда мамочки так смело бегут, регулируя и планируя свою семью, освобождаться от ненужного бремени, возможно, что стрела Христовой любви уже пронзила это сердце. Сердце, которое ты сейчас хочешь пронзить мечом металлическим и выскрести его оттуда.