А вечность уже началась… Проповеди

Не всегда бывает так, чтобы трижды за литургией раненый громко вскрикнул. Раненые однако же кричат неслышно для этого мира. Эта рана наносится многим, и не нам судить, может, всем. Христова любовь, она касается уже плода в утробе материнской. Уже там эта стрела настигает еще не родившегося, но уже существующего. Уже бьющееся сердечко поражается стрелой Божественного стрелка Христа.

Вот уже и отрок, и учиться пора. В семье всего три брата. Старший и младший, Стефан и Петр, учатся вполне успешно. Там были и другие мальчики, понятно, боярская семья. Таковых учили и в те времена, и неплохо учили. Правда учили не по тем букварям, где «мама мыла раму», а учили по тому букварю, где «блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»[17], по Псалтири, по священным текстам. А у этого отрока, которого тогда еще звали Варфоломей, учеба не шла. И сейчас в каждом классе есть дети, у которых учеба не идет. В каждом классе есть троечник, к сожалению, бывает и хуже. Правда это уже не от ума, а от тунеядства, или от родительского не попечения. Однако, здесь не было тунеядства, было и родительское попечение, а успешности не было, скажем, по-нашему, троечник. Не шла учеба, не мог он взять эти святые книги и читать их должным образом. И отрок печалился о том, что учеба не шла.

На первый взгляд – ничего особенного, все так просто, буднично, обычно. Однако если всмотреться, если вслушаться в эту печаль неуспевающего отрока – это была очередная рана, которую нанесла ему Христова любовь. Он так хотел читать слово Божие и не мог. От того ли печалился, что не успевал, или от того печалился, что слово Божие, что святые страницы остаются ему недоступны. Вот эта печаль неуспевающего – это была боль от раны, которую нанесла Христова любовь.

С этой раной послали его за конями, как некогда Саула за ослицами. Он выполняет отцовское поручение и видит старца в священнической одежде. По всему пресвитер-монах, в куколе схимническом, молящийся под деревом, под дубом. И уязвлено сердце отрока – ведь он так не может! Бередит рана, неудовлетворенная любовь. Он любит Христа, а слово Христа за пределами его возможностей. Он человек с ограниченными возможностями, он ранен.

Когда мы сейчас кричим на неуспевающих, то, может быть, иногда надо приостановиться, а может это рана, нанесенная Христовой любовью? Надо еще уразуметь смысл происходящего.

Заговорили отрок и этот странствующий пресвитер-монах. И отрок, расположившись, открыл ему свою печаль, открыл ему рану своего сердца. Христос поразил это сердце. Христовы слова далеки и недоступны, скорбел отрок, печалился. И тогда этот монах дает ему маленькую частичку просфорки и предлагает ее скушать.

– А то он просфоры не ел!

– Но теперь съешь вот эту и получишь желаемое. Преподобный благоговейно вкусил частичку просфоры.

А потом благовоспитанный мальчик не отпустил этого странника, а повел его домой. Тот сказал родителям, что великим будет ваш сын, но в чем – это покажет будущее. Только на следующем же уроке он взял тогдашний букварь. Это был Часослов. Он стал ровно, красиво, легко читать псалмы третьего часа.

– Блаженный отрок, когда больше уязвилось твое сердце? Тогда ли, когда ты читать не мог, или тогда, когда читаемые слова, как река, потекли из твоих уст?

– И тогда, и тогда. И то была рана любви Христовой, и это тоже. Раненый этой любовью, он не может теперь оторваться от книг, в которых ему открывается целый океан Христовой любви.

Вырос, но он же раненый. Из него из раненого едва ли получится толковый боярин, толковый хозяин, на что так рассчитывал его отец. Едва ли из него получится славный ратник, поражающий супостатов на поле брани. Едва ли из него получится толковый купец, который бы как тот Афанасий ходил за три моря. Он ранен Христовой любовью и ничего другого, кроме Христа, уже не хочет. Его влечет к Нему, к Тому, Кто его ранил. Сердце тянется туда, откуда пущена стрела.

Он хочет в монастырь, и даже не в монастырь. Он слышит шум леса и видит одиночество в дремучей чаще, где уже никто и никак не отвлечет от возлюбившего его Христа. Как невеста к жениху, так хочет он ко Христу, но родители – старые. Родители благоговейно отнеслись к желанию сына. Однако же другие два брата уже создали свои семьи, и только на него было упование, что он досмотрит их старость. И вот этот раненый, уж как получалось, как мог, но он остался с родителями. Родители, действительно, были немощны и скоро ушли в мир иной.

Теперь этот раненый, уязвленный Христовой любовью, потащился, побрел. Кто-то, на него глядя, сказал бы «куда глаза глядят». Но не куда глаза глядят, а куда сердце влекло, – ко Христу. Христовой любовию уязвився. Он побрел в Радонежский лес. Многие из нас там были, однако, мы должны понимать, что тогда там было не так. Тогда туда не ходила электричка, что от Москвы до Александрова. Не было еще и площади трех вокзалов, и не было никакого Сергиева Посада, а был лес и еще раз лес, а за этим лесом опять лес. И вот туда сердце, раненное Христовой любовью, увлекло его.

Как счастливы новобрачные, когда уже не мечты, не желания, не намерения, а когда – пришло. Когда детство, друзья и родительский дом оставлены и уже нет никого, когда есть только он и она. Как счастлив бывает человек в этой своей первой любви. И вот в Радонежском лесу Он, уязвивший это сердце, и она, душа юного отшельника уязвленная, раненная Христовой любовью. И они вдвоем. И Радонежский лес превратился в брачный чертог, где юная душа, сочеталась с Тем, Кто ее уязвил.

А потом мы все знаем, что бывает. Потом бывают будни семейной жизни с их нудностью, долготой, трудностью и много-много с чем. Здесь все было точно также. Великая радость святого сочетания с Уязвившим Своею любовью Христом даруется новоначальному. Она даруется этой чистой душе, сочетающейся с Возлюбившем ее, а потом будничные труды реальной жизни. И дальше у него было скажем так, далеко не до духовной романтики. Гнали его оттуда и бесы, и люди. И нашли его там, и один не остался, а потом дети пошли, как бывает. Рождались один за другим духовные чада, уже двенадцать братьев свои кельи вокруг его кельи построили. Потом и того больше, а там, как всегда, всякое было.

Никогда не исцелялась эта душа. Однажды раненная, она всегда кровоточила. Никогда не проходила эта любовь. Страсти проходят. Кстати, бывают и духовные страсти. По духовной страсти мы готовы мир перевернуть, а главное, ведь с этого и начинаем, начинаем мир переворачивать. А потом, как огонь, прогорает, остается зола.

И где ревнитель?

Вчера был на всех службах, теперь уж полгода как нет. Неужели сгорел?.. Бывают и духовные страсти, они не от Бога.

Христова любовь поставляет нас на колени, она источает из нас раскаяние, требует от нас чистоты, которой у нас нет, о том скорбим и очищаемся и это все нелегко. Христова любовь, которою уязвляется сердце, она требует этой любовью делиться. И он не очень рад был, когда появились первые ученики, но этой любовью надо делиться, и он делился ею щедро. И ни разу он не сказал: «Как вы мне тут мешаете, я же Христов, я хочу быть со Христом». Любовь, уязвившая сердце Преподобного, воспламеняла сердца тех, кто был рядом с ним.

Однажды, уже в преклонных годах, святой старец, преподобный Сергий, стоит в алтаре, совершает Божественную литургию, всё – как обычно. Послушники были и братия, молящаяся в храме, и такие знакомые слова, произносимые одно за другим. Подошло время, когда надо приступить к Святой Чаше. Божественный стрелок опять пустил стрелу и дивный огонь воспламенился на престоле, обошел вокруг, это видели находившиеся в алтаре, и вошел в Чашу, когда Преподобный поднес ее к своим устам. И причастился он огня, огня Божественной любви.

Но это же опять не про нас: у нас так не бывает.

– А вы поверите, бывает.

– Бывает! Только нашими глазами мы этого не видим. А Божественный огонь – он нисходит. Огненные языки Духа Святого низводятся. Это стрелы любви Божественного стрелка Христа, крестящего нас Духом Святым. Этот огонь наполняет Чашу, и от этой Чаши мы приемлем дар Божественной любви. Уста наши прикасаются к нему, точно так же, как уста Преподобного.

Даже земной огонь жжет одинаково и того, кто его видит, зрячего, и того, кто не видит, незрячего. И пусть скажет незрячий: «А какой еще огонь – я его не вижу?» Вскрикнет он от одного прикосновения к нему! Божественный огонь обычно мы не видим, но от этого он не перестает быть огнем. И каждый раз, когда мы приступаем к Святой Чаше, уязвляется наша душа Христовой любовью.

Мы порой скорбим: ну, где же моя любовь ко Христу? Ее так мало! Я подхожу к Чаше с каким-то рассеянием и подготовился не так, как бы хотелось, да тут еще кто-то мешает рядом. Так речь и не идет о моей любви ко Христу, а о любви Христа ко мне. Его любовь уязвляет мое сердце, и после этого я ранен. После этого я уже не могу нормально ходить и все делать. После этого в мире я очень ограничен в своих возможностях. Многое, что делает и чем хвалится этот мир, я не могу и не хочу.

Это дивное и святое состояние дарит нам Господь. Когда стрела Христовой любви пронзает наше сердце, попробуй пойти и сделать грех, попробуй накричать, попробуй обидеться. Попробуешь, и не получится. Когда Христова любовь уязвляет сердце, грешить невозможно.

Мы с вами слишком крепкие и здоровые хлопцы, поэтому у нас грешить получается. А вот когда Христова любовь уязвит наше сердце, тогда уже невозможно. Не столько наша борьба с грехом дает нам от него освобождение, сколько любовь Христа, которая поражает наше сердце. А поэтому стань мишенью Божьей, пусть стреляет!

Пусть эта стрела Божьей любви достигнет моего сердца, из которого исходят злые помыслы, убийства, кражи, прелюбодеяния и все остальное, как сказано в Евангелии. И раненое сердце, оно уже не сможет все это делать. Пораженный Христовой любовью, с этой стрелою в сердце, уже не хочет больше ничего.

Преподобный Сергий не был крестьянским парнишкой, которому на роду было написано копать огород у своего барина. Это был человек, которому открывались все виды блестящей карьеры, какие на то время существовали. Он этого ничего не захотел. Уязвленный Христовой любовью уже и не может думать о другом, не отвлекается ни на что другое. Все остальное перестает быть и волновать его душу.

Другой, тоже уязвленный Христовой любовью, говорил, что не хочет ничего знать кроме Христа и притом распятого. А все остальное? «А все остальное, – он сказал, – почитаю за сор»[18].

Дорогие, ну, сколько мы еще с вами будем этими мусорщиками, которые копаются в мусоре? Уязвленный Христовой любовью, он уже ничего другого не хочет, у него одно желание и одно устремление. Уязвленный Христовой любовью не может грешить, не может желать чего-то другого, кроме Христа. А что с ним случается, когда он достигает Уязвившего его? Сколько у нас девушек, которых достигла любовь молодого человека – а потом? А потом через год, через два, через десять – полное разочарование. А я-то думала… а я-то надеялась… – и что? И никакого счастья и никакой радости жить с этим человеком уже нет. Что-то произошло глубинно не так. Прогорела очередная страсть, опять потухший костер, оставивший только кучку золы после себя.

Если на золотой свадьбе спрашивают: «Когда вы любили друг друга больше – тогда, 50 лет назад, или сейчас?», то супруги, морщинами покрытые, медленно и неловко передвигающиеся, смотрят друг на друга как тогда, полвека назад. Разве мы понимали тогда, что такое любовь, это же было всего лишь начало.

– А потом?

– А потом любовь росла. Без мудреных слов – счастье.

– Что такое счастье?

– Это с частью. Они имели друг в друге часть.

Уязвленный Христовой любовью имеет часть со Христом; больше того – Христос имеет часть с уязвленным! Такая любовь не иссякает. Она не вспоминает: как же некогда было хорошо! Батюшка у нас был тогда хороший, и в храме все было не то, что сейчас. И я был какой-то не такой, и другие были не такие, и как-то всего хотелось и желалось.

– А теперь?

– А теперь по будням ненастье и в праздники дождь, и радости никакой. Это – когда не уязвлен сердцем. Уязвлен, но только быстренько с этой раной справился, ума хватило стрелу удалить, а самому выздороветь.

– А потом?

– А потом счастья никакого. Живи себе здоровеньким. Исцелился от Христовой любви. Затянулась рана, больше не болит.

Христовой любовью уязвленный счастлив. Букварь преподобного начинался не «с мамы, которая мыла раму», а с «блажен муж». Счастлив муж, и это счастье, это блаженство – состояние души уязвленной любовью Христовой, которой Христос обладает. Нет, не мы Им обладаем! Когда мы пытаемся овладеть Христом, у нас плохо получается, надо сдаться – пусть Он овладеет мною. Пусть будут не мои героические дела, с помощью которых я Его достал, а моя немощь, моя незаживающая рана. Он мною овладел.

– А я?

– А я сдался.

Христовой любовью уязвлен преподобный Сергий. Уже не может жить во грехах, уже не может хотеть чего-то другого. Счастлив, с частью во Христе, «блажен муж».

Мы все видели образ сердца и стрелу, пронзающую его. Пусть это будет мое сердце, пусть это будет стрела Христовой любви, пусть это будет моя никогда не заживающая рана.

После службы народ подходит к целованию креста. Вот очередной прихожанин, врач-кардиолог. Глаза блестят и дрогнувшим голосом: «Батюшка, пусть никогда на сердце не заживает рана!»

Глава 2. Что мне делать, чтобы спастись?

Праведный Финеес

Страсти

Среди ныне почитаемых святых, есть один, о котором нечасто говорят. Многие о нем ничего и не знают, история очень древняя, почти три с половиной тысячи лет тому назад. Она описана на страницах одной из первых книг Священного Писания в книге Чисел, очень поучительна и перекликается по содержанию с совершаемым ныне поминовением преподобной Марии Египетской. Это праведный Финеес.

А история была такая. Народ Божий Израиль под водительством великого Моисея вышел из Египта и передвигался постепенно к пределам Обетованной земли. Много было у израильтян противников, они никому не были в радость. Народы, населявшие те места, ужасались. Они хотели поразить и даже, если можно, уничтожить израильтян. Но раз за разом Сам Бог поборал противников. Сам Бог стоял за Израильский народ.

– Что делать?

Нашелся один языческий пророк Валаам, который догадался, что можно сделать. Израильтяне не просто народ, это народ Божий. Если на народ Божий ополчаться, то Бог Сам поборает за него. Бог поругаем не бывает. С нами Бог, разумейте языцы и покоряйтесь – вот что воспевают израильтяне. Силой их не возьмешь, но можно по-другому. В чем сила народа Божьего – в том можно создать и его слабость. Сила в том, что с этим народом Бог. Значит, чтобы повергнуть этот народ, есть только один способ, чтобы Бог с ними не был. А тогда уже с ними как-нибудь можно разобраться.

И вот Валаам, этот языческий пророк, научил, что надо делать. Все люди слабы, особенно по седьмой заповеди. Надо заслать туда женщин-блудниц, и они введут израильтян в грех. Причем нужны не обычные женщины, а именно блудницы. Нам это сейчас даже трудно представить, но в то время были языческие культы, с участием жриц-блудниц. Жрицы тогдашнего мадианского бога Ваал-Фегора и были блудницы, о которых в этой истории говорится.

Блудодействие входило в служение и поклонение, которое совершалось перед этим идолом. Жрицы Ваал-Фегора, блудницы, не просто блудили ради блуда. Совершался ритуальный блуд. Вот их-то и надо заслать туда к израильтянам, и они по слабости человеческой природы впадут в блуд. А вместе со жрицами-блудницами к израильтянам притащатся идолы. И вот тогда Бога с этим народом уже не будет. Бог отвернется от этого народа. Израильтян даже не надо будет избивать, Бог Сам их побьет.

И вы знаете, сработало. Моавитяне и мадианитяне в этом деле тогда объединились. Они заслали жриц. Была среди них такая верховная жрица Хазва, дочь некоего царствующего мадианитянина Оммофа. Она также хорошо понимала, что надо не с простыми людьми дело иметь, а с предводителями. Рыба гниет с головы. И ей удалось заманить Зимри – одного из двенадцати предводителей израильтян – в свои лукавые блудные сети.

Грех пошел как язва, как вирус, как зараза. И все сработало – Валаам был умен. Бог не только отвернулся от этого народа, Бог Сам стал наказывать его. Пошла какая-то язва, точно не сказано какая, но она была страшная, повальная и народ буквально выкашивало. Двадцать четыре тысячи трупов полегло там в пустыне.

Моисей, Аарон-первосвященник, вожди у скинии собрания, тогдашнего переносного храма плачут, не знают, что и делать. И вдруг торжественно, нагло, бесцеремонно этот самый юноша Зимри идет вместе с блудницей, жрицей Хазвой. Они нагло проходят прямо мимо Моисея и Аарона-первосвященника и шествуют к шатру этого самого Зимри. Входят в него и занимаются своим богомерзким делом. Тут и воспылал дух Финееса.

Финеес был внуком архиерея, внуком Аарона. Он никому ничего не говорит, берет копье, входит в тот шатер и пронзает Зимри и Хазву. И язва остановилась. Божье наказание прекратилось.[19] Божье благоволение вернулось к своему народу. Вот такая история.

Преподобный Ефрем Сирин размышляет о том, что этот случай напоминает наше спасение. Моисей, пророки, вожди, цари в древности плачут о народе Божьем. Что говорить про язычников, даже в народе Божьем бывает грех и отступление от Бога. Ни закон, ни пророки, ничто не могло остановить людей от всеконечной гибели.

И вот тогда, как некий Финеес, приходит Христос. И Своим крестом, как тем копием, пронзает диавола, поражающего человеческие души. И язва прекратилась. Пришло к нам спасение.

Имеет это значение и более близкое к нам, тем более в дни Великого поста.

– С чем это можно сравнить?

Народ Божий – это сегодня мы с вами. Мы вышли из мира, как те из Египта. Те через Чермное море, мы – через крещение. Мы теперь странствуем к Обетованной земле, к Небесному Ханаану, к берегам вечной Отчизны. И в этом странствовании бывают искушения. И все точно так же, как тогда. Только внешне как-то меняются условия, обстоятельства, а внутренне всё также.

Культовое блудодеяние. Тот человек, Зимри, – образ каждого из нас. Это образ нашей души. А та жрица-блудница, нечестивая Хазва – это порочная страсть. В том числе и напрямую блудная страсть. Как Зимри и Хазва соединились, так и в нашу душу входит эта страсть. Даже народ Божий очень часто поражается этим грехом.

Причем, смотрите, тому человеку важно было открыто пройти мимо Моисея, вождя народа, мимо Аарона архиерея, мимо скинии, храма Божьего. Вообще-то блудные дела любят темное время суток. Грех сокрытый – это еще мелочь. На этом страсть никогда не остановится. Она хочет публичности и легализации. И сейчас те народы, которые некогда были христианскими, публично блудодействуют.

Блуд был всегда, но в темное время суток. Теперь же в кино, в интернете, везде идет прямая легализация этого греха. Звезды эстрады, кино, не стыдясь, не стесняясь, воспевают все это. И этого мало, нужна не только публичность, нужна еще легитимность. Надо еще конституционно внести поправку в закон, чтобы все это было узаконено.

Грех не может удовлетвориться скромной безвестностью. Он хочет царствовать. И в этом печальном состоянии находятся сейчас народы, которые некогда именовались христианскими. И некогда несшие свет, теперь очень часто омрачают мир тьмой порока и греха:

– Где тот Финеес? Где то копие, которое пресечет грех?

А теперь еще ближе к нам, уже конкретно к нашей душе. Да, моя душа, это я, тот самый Зимри. Моя душа сочетается с порочной страстью. И вы знаете, это не обязательно блудная страсть, страстей ой как много! Душа сочетается со страстью. В моей жизни двадцать четыре тысячи трупов – имеется в виду, а все у меня не ладится.

– Батюшка, ну что такое? – все у меня не идет! И на работе никак, и с зарплатой не то, и с родителями не клеится, дети не такие, муж – вообще никуда, и все плохо. Все сыпется, все валится и все разрушается. Это внешне, но, что хуже, люди на это меньше обращают внимание – внутренне все сыпется, разрушается.

В моей душе ничего не созидается. Мой духовный мир не устрояется.

– Почему?

Перейдем уже прямо к нам православным прихожанам:

– Мы же каемся в грехах?

– Каемся.

Но чаще всего мы каемся, как анкету заполняем: вот это было, это было, этого не было и этого не было, этого не было, а то было. Как бы отчитались. И грехи, о которых мы говорим и каемся, в которых признаемся, чаще всего являются внешними проступками. Вчера поругался, кто-то скверным словом бранился, кто-то поссорился с кем-то, неправду сказал и так далее. В таких грехах каяться не очень трудно.

Это поступок не очень хороший, ты его сделал и в нем каешься. И каешься много лет в таких вещах, а никакого движения внутреннего нет.

– Почему?

Потому что мы каемся в поступках, но не в страстях. Пока живет во мне страсть, пока моя душа с нею сочетается, пока мой шатер – мой внутренний мир с этой страстью, пока они вместе, никакого продвижения нет. Ну вот, чтобы было более понятно. С блудной страстью все ясно, а вот, например, другие случаи.

Все – пыль передо мной. И я веду себя именно так, что все пыль и потому топчу ее или стряхиваю с себя.

– Кто в таком грехе покаялся?

Может быть, до такого еще и не дошло, чтобы мы так про себя себе сказали. А именно это, возможно, и есть основная движущая сила моей души. Я могу признаться, что вчера поссорился, что вчера я выругался, что-то другое сделал, это я могу сказать. Но я не скажу себе, почему я это сделал. Трудно себе признаться в страсти, что все вокруг меня – пыль, что смотрю я на других именно так. Чтобы созреть до такого самопризнания, где тот Финеес, который пронзит меня с этой страстью?! И пока сочетание моей души с этой страстью не опознано, не осознано и не умерщвлено, действует в моей жизни язва. Господь поражает мою душу, и ничего в ней не клеится.

Или, например, такая страсть: все виноваты! Все передо мной виноваты, я имею право на любого человека обидеться. Все мне делают не очень хорошо, а то и откровенно плохо. А дальше уже, исходя из этой страсти, с которой сочеталась моя душа и давно спит с нею в этом шатре, как следствие произрастают те неприятности, те нехорошие поступки, которые в моей жизни случаются. Я легко их вижу, иду на исповедь, в них исповедуюсь, а дальше ничего не улучшается.

Надо признаться не просто в проступках, а что во мне есть такая страсть, есть такая Хазва: все виноваты, и я с ней в шатре. И пока я это не осознаю, продвижения вперед не будет. Вот почему очень часто люди не продвигаются духовно, потому что не хотят признать в себе, что они сочетаются с этой страстью. Ну, и пока это будет, будет продолжаться Божья казнь. Не внешних, а наш Господь нас и будет поражать. А для внешних мы тогда вообще ничто. Они легко с нами будут справляться. Отсюда наша беспомощность. Мария Египетская, в честь которой сегодня день, все это пережила в отношении к своей страсти. Сначала была беспомощна, потом ее победила.

Дорогие, позволим себе это страшное дело, которое сделал праведный, очень честный и в некотором смысле беспощадный Финеес. Заглянув в шатер своей души, увидим ту страсть, с которой сочетались. Не хватает у самих сил, тогда обратимся к тому, кто может нам помочь, к духовнику ли, к кому иному, который укажет нам на эту страсть. А потом надо быть опять беспощадным, надо взять и пронзить.

– Ну как? Это же я – себя в себе пронзить со страстью – нет, так не пойдет! Я просто себя теперь буду хорошо вести.

– Не получится! Надо пронзить свое сочетание с этой страстью. И тогда кончится язва. Тогда не только я, а весь народ, вся моя семья, все кто со мной, все вокруг меня облегченно вздохнут. Мир Божий придет к нам.

Непрощение

Притча о должнике

Господь Иисус сказал притчу. Некий царь решил посчитаться со своими работниками. Один из них был ему должен. Причем был должен какую-то невероятную сумму, десять тысяч талантов. Талант это двадцать шесть килограмм серебра, это семь тысяч динариев, это какие-то миллионы.

И вот царь вызывает этого человека, своего должника, требует от него возвращения долга.[20] Все сроки вышли. Царь угрожает должнику, что продаст его и жену, и детей, если он не рассчитается за свой долг. Подчиненный этот падает в ноги господину и умоляет потерпеть еще немного, продлить срок. Обещает каким-то образом рассчитаться. А царь смотрит на него, понимает безвыходность ситуации и не срок ему продлевает, а просто все прощает. Все полностью – иди, ты свободен, прощен.

Можно себе представить – какая радость! Как легко было этому человеку, когда он вскочил с колен, когда выбежал от своего господина. И тут он встречает своего товарища. А этот товарищ был в свою очередь должен ему сто динариев. Вообще мелочь, может быть, на мороженое хватило бы. Сто динариев, всё! И куда тут! – вдруг такая важность поперла, вдруг откуда-то злоба вскипела. Он закричал на должника-товарища, потребовал возвращения долга и даже стал душить его. Как будто бы тем самым выдавит из него эти сто динариев, и бросил его в темницу.