Метка зверя 2: След между мирами

Глава 4. Знаки дня, следы ночи

Утром, проснувшись, Ветров минут пять разглядывал свои руки, пытаясь убедить себя в том, что вчера ему показалось. Ладони по всем внешним признакам выглядели обычными. Мужские, жилистые, исхудавшие после болезни, с костяшками, ободранными на неудачной охоте, и тонкой царапиной у основания большого пальца. Ногти тоже обычные. Короткие, кем-то подстриженные, и чуть потемневшие. Ни единого намёка на когти, никакого звериного ужаса, никакой мясной биологии монстра, которая вчера пыталась выбраться из него вместе с оргазмом. Вот только старый матрас под спиной был продран в четырёх местах. Глубоко. Чётко. Так, словно кто-то поиграл на нём в ножички. Макс провёл пальцем по разрывам и выдал единственное, что подходило к ситуации:

— Ну… охренеть.

Со стороны печи донёсся сухой кашель. Ярна, разумеется, уже не спала. Старушка сидела у огня, перебирая связки трав, и делала вид, что не косится на парочку. Получалось так себе. Вернее, у неё шикарно получалось делать вид, что ей плевать. Просто Макс после двух недель осознанного проживания в её доме научился отличать реальное безразличие Ярны от врачебного любопытства с густой примесью старушечьего злорадства.

— Матрас лично зашивать будешь! — сказала она. — Вставайте. Отправитесь сегодня на рынок в Сухой Брод. Проветритесь… Да и припасы нужно пополнить.

Влада лежала рядом с Максимом, завернувшись в стёганое одеяло до подбородка. Серебристые волосы девушки веером рассы́пались по подушке, глаза казались сонными, но оставались внимательными. Вчера ночью она долго гладила его ладони, пока когти втягивались обратно с мерзким тянущим чувством. Клыки уходили ещё медленнее. От этого Макс почти минуту шепелявил, как вампир из провинциального театра, а Влада хихикала ему под мышку. Сейчас девушке было уже не смешно. Она смотрела на Ветрова взглядом лекаря, оценивающего рану, которая вроде бы затянулась, но под кожей ещё копит гной.

— Болит? — спросила она.

— Гордость? Да.

— Я про пальцы.

— Тянет… И в дёснах тоже. — Максим провёл языком по зубам. — Ощущение, будто тело решило сделать капитальный ремонт без предупреждения.

— Значит, проявление закрепилось.

— А варианты «перенервничали или массовая галлюцинация» уже не рассматриваем?

Влада приподняла голову:

— Рассматриваем. Вот только они не учитывают когти.

Максим сел, поморщившись. Рубцы на боку стянуло от движения, а в плечо с меткой будто воткнули тёплую спицу. После вчерашней близости собственное тело ощущалось гораздо живее, плотнее и опаснее.

— И что теперь делать? — спросил он обеих женщин.

Влада села, придерживая одеяло на груди.

— Нужно подобрать тебе гардероб.

— Мой настолько уж плох?

— Твой пахнет кровью, мной и вчерашним полуоборотом. Если в нём выйти в свет, любой дворовый пёс учует. Да и волки поймут, что ты чужак… с меткой.

— Так, я и есть чужак с меткой.

— Вот именно. Но кричать-то об этом не стоит.

Ярна направилась к сундуку, стоявшему у стены. Старый, потемневший от времени, с железными накладками. Крышка сундука открылась с протянутым, обиженным скрипом. Старуха порылась внутри и вытащила комплект одежды. Тёмные штаны из плотной ткани, рубаху, потёртый кожаный жилет и куртку с подбитым мехом, воротом. Влада слегка изменилась в лице. Почти незаметно, но Макс увидел. Он слишком хорошо изучил дыхание девушки, её взгляд и то, как она сжимает пальцы, когда начинает переживать.

— Чьё это?

Ярна держала одежду обеими руками, словно обняв.

— Моего сына.

Максим знал, что пожалеет, но отступать было поздно.

— А он...

— Мёртв, — сказала Ярна. — Если хочешь узнать как, спроси сразу. Ненавижу, когда люди ходят вокруг темы смерти, как вокруг пролитого посреди кухни супа.

Влада тихо произнесла:

— Радмир.

Ярна кивнула.

— Не лично… Но волки его. Семь лет назад. Сын возил лечебные травы через южный тракт. Чёрные Скалы решили, что лекарские сборы должны идти через их представителей. Мой олух решил, что у него есть хребет. Этот хребет ему и сломали.

Максим нерешительно таращился на одежду в руках Ярны. От ткани несло затхлостью, старой кожей и слабым, почти растворившимся запахом мужчины. В этом запахе уже не было жизни, только память вещей.

— Ярна...

— Да не мнись ты, как де́вица у приданого. Одевай. Мёртвому одежда ни к чему, а живому ещё как пригодится. Если порвёшь, зашью. Испачкаешь, отстираю. А сгинешь в ней по своей глупости, передам следующему идиоту.

— Как трогательно.

— Я могу быть приветливой, но тебе сразу же станет противно.

Влада помогла Ветрову переодеться. Максим сначала хотел сделать всё сам, но рубцы на боку и плече доходчиво объяснили, что героизм лучше дозировать. Иначе Ярна снова напоит отваром, после которого язык два часа ощущался сушёной лягушкой. Штаны оказались чуть коротки, зато удачно сели по бёдрам. Рубаха свободная, грубая, с завязками у ворота. Кожаный жилет скрыл худобу, а куртка добавила плечам прежней ширины. Когда Влада помогала затягивать ремень, Максим перехватил её взгляд.

— И как я тебе?

— Сойдёшь за местного… Если сильно прищуриться.

Ярна бросила в сторону опера мягкие сапоги.

— На рынке молчи, пока тебя не спросили. Если спросят — ты дальний родич Владаны с северной стороны. Болеешь. У меня лечишься. Деревенский. В город никогда не ходил, людей не знаешь, поэтому и ведёшь себя как придурок.

— Шикарная легенда. Особенно та часть, где я придурок.

— Зато достоверная.

— Ярна, вы же понимаете, однажды я полностью выздоровею и...

— Очень на это надеюсь. Хоть воду из колодца будет кому натаскать.

Старуха сунула Владе в руки потёртый кожаный кошель с медью.

— Нам нужны соль, крупы, ткань на чистые бинты, железные иглы, настойка от судорог и корень лунника. Волосы спрячь и метку закрой. На рынке лишние глаза хуже оводов, кусают больнее.

Девушка послушно убрала волосы под платок тёмного цвета и сразу же стала выглядеть иначе. Чуть уставшая, с мозолистыми руками и взглядом волчицы, с которой лучше не спорить. Максиму это не понравилось. Он привык к волосам Влады. К их манящему серебру, переливающемуся в лучах восходящего солнца. Прятать их казалось ему неправильным.

***

До человеческого посёлка шли около двух часов. Дорога вилась через лес, потом спустилась в распадок, пересекала полузамёрзший ручей и упёрлась в старый тракт, мощённый битым камнем. Максим заметил, что тракт был проложен по всем правилам: камни лежали плотно, присутствовали желоба для отвода воды, а на обочинах торчали верстовые столбы с вырезанными на них знаками. Влада, перехватив его взгляд, пояснила:

— Людские Печати. Люди дороги строят. Волки их охраняют. Каждый делает то, что умеет.

Сапоги сына Ярны оказались невероятно удобными, а тело после вчерашней подпитки словно поднялось ещё на одну ступень. Максим шёл и слушал, как под землёй шевелятся корни, как в кустах справа затаилась мелкая птица и как у Влады под курткой бьётся сердце. Последнее мешало сильнее всего. Каждый раз, когда ветер приносил её запах, тело отзывалось. Не так призывно, как ночью, но также глубоко. Голод и желание теперь обитали рядом, разделённые тонкой перегородкой. Ветрову приходилось мысленно встряхивать себя за шиворот, чтобы не превратиться озабоченного юнца.

Наконец-то в поле зрения появились первые огороды, изгороди, дым от печей и человеческие голоса. Дорога вывела пару к посёлку. На въезде стоял шлагбаум — грубо сколоченный, но визуально крепкий, с вырезанным на перекладине знаком, отдалённо напоминавшим глаз. А ещё Печать. Максим почувствовал её раньше, чем увидел. От знака тянуло сухим теплом и чем-то похожим на запах ментола.

— Что это?

— Магия Знака. Человеческая. Защита от диких тварей, — ответила Влада. — Любой, кто войдёт в посёлок с дурными намерениями, будет замечен. Печать запоминает След. Если внутри случится убийство, магистрат узнает, кто пересёк границу перед смертью жертвы.

— И это реально работает?

— Против людей? Да. Против оборотней — не очень. Мы умеем прятать следы, если нужно.

Несмотря на то что посёлок назывался Сухой Брод, воды вокруг было с избытком. Канавы блестели после ночного дождя, а у колодца стояла очередь с вёдрами. Дома низенькие, большей частью глиняные, многие с резными косяками, на которых виднелись знаки. Пока шли, Влада учила Максима различать их рабочие линии: защита от огня, сырости, дурного глаза и ночных гостей. На некоторых воротах висели пучки трав, на других стояли волчьи метки. Воняло так, что у Ветрова кружилась голова. Лошади, навоз, дым, печёный хлеб, прелая солома, человеческий пот, мокрая шерсть, травы, соль, рыба и страх… Очень много страха, исходящего от жителей. Они нервно поглядывали в сторону сторожевой вышки и умолкали, стоило пройти по улице человеку с волчьей пряжкой на поясе.

— Дыши ртом, — тихо сказала Влада.

— Тогда я не буду чувствовать эти запахи?

— Именно.

— Поздно. Я уже знаю, что вон тот мужик недавно чеснок жрал, а у женщины, что у колодца гниёт нога.

— Тогда не отставай, — тихо сказала Влада, беря его под руку. Вид у девушки был расслабленный, но Макс через метку чувствовал, что Влада была напряжена до предела. — После рынка нам нужно успеть к кожевеннику. Только у него есть ремни для упряжи, которую Ярна починить хочет.

— У нашей старухи есть лошадь? Какого хрена мы тогда попёрлись пешком?

— Нет. Ремни нужны для… другого. Для тебя.

— Ну здрасти-мордасти. Я что, на лошадь похож?

— Ты похож на человека, которому понадобится упряжь для тренировок. Ярна хочет, чтобы ты тягал тяжести. Грубый способ нарастить мышцы, но действенный.

У первого ряда их встретила торговка крупой. Полная женщина с красным лицом, ловкими руками и взглядом, который подсчитывал навар с клиента раньше, чем тот открывал рот.

— Владана? — удивилась она. — Так ты вернулась в наши края?

Влада чуть напряглась.

— Как видишь, тётушка Лойса.

— Видеть-то вижу. Только глаза нынче врут чаще языка. А это кто? Жених твой?

Лойса просканировала Ветрова взглядом от сапог до головы. В женских глазах дрогнуло любопытство.

— Родич, с северной стороны, — сказала Влада. — После горячки. Ярна вытянула.

— Худой какой, — вынесла вердикт Лойса.

— Спасибо, — не удержался Максим. — Я старался.

Торговка удивлённо моргнула, потом фыркнула.

— Язык подвешен. Значит, выкарабкается.

Влада незаметно наступила Максу на ногу. Легко, но с явным обещанием позже продолжить педагогическую работу.

— Нам нужна крупа, соль, мука и сухари, — сказала она.

Лойса сразу перестала улыбаться.

— Соль? Поосторожней сегодня с солью, девочка. На площади с солью уже перебор.

Влада подняла взгляд.

— Кого-то взяли?

— Данку Рыжего. Тащил два мешка мимо речной печати. Оправдывается, мол, для больной жены... Но сказки всё это. Все для больных жён таскают, пока волчий налог не заставят платить.

Ветров слушал внимательно, мотая на ус информацию. Слова сами цеплялись за слух: речная печать, волчий налог, соль. В его прежнем мире соль была одним из самых дешёвых специй на кухне. Здесь же за «белую смерть», оказывается, можно было отхватить кучу проблем.

— Кто судить будет? — спросила Влада.

— Дневной магистрат. Вот только и дозор тоже на площади. Соль-то с южной дороги, а та до старого раздела была под Ночным правом Чёрных Скал. Теперь вроде как уже под Белыми Клыками, но кто там их хвосты разберёт. Человеческий судья прочитает запись, волчий старшо́й поставит метку. Удобно.

— Ага, видимо всем, кроме Данки, — буркнул Максим.

Лойса прищурилась.

— Родич у тебя, больно уж говорливый.

— Сами в шоке. Видно, после горячки язык первым отрос, — ответила Влада.

Торговка хмыкнула, развернулась и начала отмерять заказ. В голове Ветрова постепенно складывалась юридическая картинка. Днём в Терра Люпус судит человек. Волки рядом, потому что дело пахнет дорогой, налогом и территорией. Красивый договор между двух юрисдикций. В переводе на привычный язык — два начальника на одну шею, и оба умеют давить.

Дальше отправились к мяснику, где Максиму стало хреново. Разделанные туши свиней висели на крючьях. Тёплая кровь стекала по деревянному жёлобу, а жир маняще блестел на свежих срезах. Мясник, сухой мужик с лысой головой рубил кость топором. Аромат свежей крови разбудил в Максе то, что вчера гнало́сь за оленем. Он шумно сглотнул. Влада встала поближе, заслоняя пару плечом от прилавка.

— Не сюда, — тихо велела она паре. — Смотри на меня.

— Я в порядке.

Мясник поднял взгляд.

— Владана? Рад видеть тебя среди здравых. Чего требуется?

— Сухого мяса на три дня, дядя Симеон — сказала Влада. — И костей для отвара.

Мясник посмотрел на Максима.

— Очередной хворый?

— Да.

— Бледный какой… Ему бы печень. Свежую. Кровь вернуть.

Максим в очередной раз чуть не съязвил, но вовремя прикусил язык. Вот только прикусил слишком сильно. Во рту появился вкус крови, и мир дрогнул. Мясо на крючьях вдруг подозрительно начало приближаться. Звук топора стал громче на пару тонов. Сердца посетителей рынка забились разными, но такими манящими ритмами. Влада быстро схватила Ветрова за подбородок и повернула к себе.

— Макс.

— Я здесь.

— Глаза.

— Что?

— Зрачки поплыли. Считай!

Он закрыл глаза и заставил себя считать про себя. Один. Два. Три. Мясник молча завернул мясо в серую ткань.

— После горячки, говоришь? — спросил он у Влады.

— После очень сильной горячки.

— Тогда не води его мимо крови. В таком состоянии звериный дух может пристать.

Влада бросила на прилавок монеты.

— Спасибо, учту.

Кожевенник оказался сухим, жилистым мужиком с руками, покрытыми шрамами и въевшейся в кожу краской. Он долго разглядывал Ветрова, потом перевёл взгляд на Владу и понимающе хмыкнул.

— Родич, значит?

— Дальний, — подтвердила Влада. — С севера. Горло повредил. Не разговаривает.

— Вижу, что дальний. — Кожевенник сплюнул на землю коричневую от табака слюну. — Одет в вещи с чужого плеча, смотрит на всё, как на диковину, да молчит. Либо ты прячешь его от кого-то, либо он сам прячется. Мне, впрочем, всё равно. Ремни вон, на стенке. Выбирай.

Они выбрали три крепких полосы с медными пряжками. Влада расплатилась и пара уже собиралась уходить, когда Максим заметил у выхода кожевенной мастерской небольшой алтарь. Глиняная фигурка. Женщина с поднятыми руками, в которых она держала две луны, стояла на полке, окружённая пучками сушёных трав и огарками свечек. Перед алтарём лежала щепотка соли и пара медных монет.

— Это кому? — спросил Максим, ненароком нарушая легенду.

Кожевенник удивлённо поднял бровь, но ответил:

— Хозяйке Дорог. Смотрящей Между Мирами. Это если по-нашему, по-человечьи. Волки зовут её по-другому. Не знаешь, что ли?

— Он из глухомани… лютейшей, — быстро вмешалась Влада. — Там культы другие.

— Ну да, — Кожевенник посмотрел на Максима ещё раз. — Ты, северянин, запомни главное. В наших краях Хозяйку весьма уважают. Даже волки чтут богиню, хотя и по-своему. Она границы держит. Если границы рухнут — все умрём. И люди, и нелюди.

Максим поспешно кивнул, и, забрав покупки, они с Владой вышли. За воротами лавки Ветров тихо спросил:

— Что ещё за Хозяйка?

— Она из старых богинь, — ответила Влада. — По слухам, была первой, кто провёл границу между мирами. Её именем давным-давно скрепляли старые договоры, а её жрицы когда-то были хранительницами порталов.

— Когда-то?

— Радмир уничтожил последний храм Хозяйки на юге. Сказал, что границы нужно не хранить, а ломать.

***

На площади перед невысоким зданием магистрата собралась небольшая толпа. Здание было каменное, с белёными стенами и тёмной, черепичной крышей. Над дверью висела дощечка с вырезанным знаком: круг, весы и открытая ладонь. По обе стороны двери стояли двое мужчин в длинных серых кафтанах, на груди у каждого висела серебряная пластина. Людская власть. Право Дня. Рядом, у столба с волчьей меткой, стояли трое из дозора. Оборотни.

Максим понял это не по физиологическим признакам. Парни выглядели почти что людьми, но пахли иначе. Плотнее. Шерстью под кожей, лесом и уверенностью того, кто привык, что толпа перед ним всегда расступается. Высокие, широкоплечие, в куртках из кожи, с ножами на поясе и короткими копьями. Один постарше, с проседью в бороде и волчьей пряжкой на поясе. Двое моложе. Они смотрели на людей так, как ППСники смотрят на подвыпившую компанию у подъезда. Спокойно, но мысленно готовясь тащить всю компашку в отдел.

У столба стоял рыжий мужик лет тридцати пяти. Руки связаны перед собой, лицо разбито, губа прилично опухла. Возле ног преступника лежало два серых мешка. Из одного просыпалась соль, сверкая на грязной площади снежными крупинками.

На крыльцо вышел судья. Тощий мужик, в тёмном кафтане, с длинной цепью на груди, а в руках папка из плотной кожи. Он раскрыл её и начал читать. Речь показалась Ветрову странной. Макс понимал слова, но многие термины цеплялись за слух. Речная печать, обходной сбор, ночная доля, вторичная контрабанда, семейное ходатайство.

— И что ему будет? — тихо спросил Максим.

— За первый раз — штраф с конфискацией груза, — ответила Влада. — За повторный — клеймо обходчика и каторга на дороге. А если волчий дозор докажет, что соль шла через ночную тропу, добавят плеть. Или сломают пальцы. Зависит от старшего.

— За обычную соль?

— У нас соль — это налоги, дорога, право на провоз и защита караванов. Когда человек тащит соль мимо сбора, волки считают, что он пользуется дорогой, но не платит за клыки, которые её охраняют.

Максим не отводил взгляд от обвиняемого. Тот стоял, сгорбившись, но молчал, даже не пытаясь оправдываться. В толпе зарыдала дамочка с отпрыском на руках. Скорее всего, женщина рыжего. Ребёнок внезапно зашёлся в приступе кашля. Вот тебе и «больная жена». Ветрову всё стало ясно: парень хотел заработать на лекарство, решил обойти налог и попался.

Судья дочитал обвинение до конца и повернулся к старшему из волков.

— Право Дня признало подлог провозной записи и обход речной печати. Право Ночи подтверждает нарушение троп?

Оборотень вышел вперёд. Голос его прозвучал низко, но площадь услышала каждое слово.

— Ночная тропа отмечена. След от мешков был на нашей земле до рассвета. Долг перед дорогой я подтверждаю.

Рыжий вдруг вскинул голову и быстро заговорил:

— Я жене нёс! У неё жар третий день. А магистр не принял без оплаты. Я бы вернул сбор после ярмарки!

Молодой дозорный вдруг ударил мужчину в живот. Быстро, почти что лениво. Рыжий согнулся и захрипел, а женщина в толпе испуганно вскрикнули. Старший волк даже не головы повернул.

— На дорогах не торгуются после поимки, — сказал он.

Судья лишь поморщился. Видимо, людская власть не любила, когда волки демонстрировали свою силу. Макс же почувствовал, что пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. На Земле тоже били. Только там хотя бы делали вид, что так делать нельзя. Здесь же, даже видимости никому не требовалось.

Влада тихо сказала:

— Не надо.

— Я ничего и не делаю.

— А пахнешь так, словно сейчас сделаешь.

Судья звучно объявил наказание. Конфискация соли, двойной штраф, две недели работ на дороге и семь ударов плетью от дозора за нарушение волчьей тропы. Толпа продолжала молчать. Женщина с ребёнком охнула, но тут же зажала рот свободной ладонью. С рыжего стянули верх и привязали к столбу. Первый удар плети рассёк воздух мокрым хлопком. Максим даже дёрнулся всем телом, когда кожа на спине преступника разошлась красной полосой. Второй удар лёг рядом. На третьем мужчина застонал. На пятом колени мужчины подломились, но верёвки удерживали вес. На седьмом волчий дозорный отступил и хмыкнул. Судья поставил на лист приговора печать. Старший волк провёл когтем по столбу рядом с головой Данки, оставив зарубку.

— Долг записан, — произнёс он. — Долг будет отработан.

Толпа начала расходиться. Внутри Максима тихо бурлила ярость. Натура полицейского требовала пойти к судье, обозвать произошедшее пыткой, вызвать врача или местную прокуратуру, написать рапорт и завести дело. Другая часть, новая и ещё малопонятная, в это время оценивала силу волков, расстояние до ножа у ближайшего дозорного, запах крови на площади и слабость собственных ног.

Влада посмотрела на Макса:

— Теперь ты понял?

— Что именно?

— Почему люди кланяются волкам, даже когда ненавидят. Почему волки считают людей вечными должниками. Пусть люди и держат города, но дорога принадлежит тем, кто ночью может прийти за солью, кровью и даже плотью. Макс посмотрел на рыжего, которого в этот момент отвязывали от столба. Женщина подбежала к мужчине, ребёнок на её руках продолжал кашлять. Никто из дозора им не мешал. Наказание было озвучено, долг записан, жизнь шла своим чередом.

— Какой удобный мир, — проворчал Ветров.

— Нет. Обычный.

Он хотел было возразить, но слов не нашлось. В новом для него мире, видимо, всё держалось на страхе, долге и привычках. Максим осознал неприятную вещь: если он продолжит жить в Терра Люпус по земным принципам, его быстро убьют. Значит, придётся учиться. Не соглашаться, не принимать, а учиться.

— Пошли, — сказала Влада. — Нам ещё надо в аптеку.

***

За последние дни Алиса стала оглядываться даже тогда, когда за спиной у неё никого не было. Ирина даже начала подозревать, что дочь реагирует не на звуки, а на что-то иное. Девочка могла сидеть за столом, ковыряя вилкой в тарелке, потом вдруг замирала, поднимала голову и смотрела в коридор. Или в окно. Или на потолок. Как кошка, смотрящая в одну точку. Словно кто-то позвал её, но беззвучно. За две недели, после обнаружения подозрительной слежки, Алиса, визуально, стала… тоньше. Не худее, хотя щёки старшеклассницы впали, а острее. Она плохо спала, всё чаще раздражалась из-за мелочей, закрывала окно даже в духоте натопленной комнаты и перестала пользоваться любимыми наушники на улице.

— Музыка мешает, — ответила Алиса, когда мать заметила новый бзик.

— Чему мешает?

— Слышать.

Ирина не стала уточнять, что именно дочь хочет услышать по дороге из школы. Она вообще старалась спрашивать Алису как можно реже. Любой вопрос натыкался на стену враждебности. Это пугало женщину. Хотя согласно родительским форумам, мать, которая перестаёт задавать вопросы, обычно боится услышать правду.

Вечером Алиса сидела на кухне и ела рубленую котлету. Вернее… как ела… Терзала несчастную вилкой, выковыривая середину и снова недовольно кривясь.

— Она сухая.

— Котлета как котлета, — сказала Ирина.

— Она пережаренная.

— Ты же раньше такие любила.

— Раньше папа был рядом, и я не чувствовала столовку из своего класса на втором этаже. Много чего раньше было.

Ирина сжала пальцы на фарфоровой чашке с чаем. От таких фраз женщине хотелось кричать, но она понимала, кричать бесполезно. Алиса словно продолжала жить с оголёнными нервами. Любое резкое слово тут же превращалось в очередной скандал.

— Могу сделать тебе омлет.

— Не хочу.

— А суп?

— Мам, я же не маленькая. Не надо вокруг меня бегать, как вокруг больной лялечки.

Ирина убрала тарелку, включила чайник и открыла старенький холодильник. В нём лежал кусок говядины, купленный для завтрашнего супа. Хороший такой кусок, свежий, тёмно-бордовый. Алиса стремительно повернула голову принюхиваясь. Ирина это заметила.