Записки Черного Повара: Первая Дверь

Глава 4: Мостнад Белой Щелью

8 день Серпня, 1103 год, рассвет

Подвесной мост над Белой Щелью.

К мосту мы вышли вместе с первым светом. Лука остановился возле каменного столба и показал на дальний край. Там доски провисли почти на человеческий рост.

На дне Белой Щели шумел ледяной ручей, над водой висел туман. Между мокрыми скалами тянулся мост шагов на сорок.

Форга легла на живот и осмотрела канаты. Из четырёх нижних связок две перерубили возле дальнего столба. Остальные держали настил, но доски уже разошлись. Для одного лёгкого человека проход ещё оставался.

Первая стрела ударила в камень рядом с её ухом. Гномиха скатилась за столб, стрела разлетелась по древку.

На дальнем берегу сидели стрелки. Я увидел одного между валунами, второй прятался выше. Лука предупреждал, но знать про стрелу и услышать её возле головы — разные вещи.

Обход займёт два дня. За это время Штрудель доберётся до моря, а люди Легата соберут солдат на равнине. Олаф велел чинить мост.

Форга достала остаток проволоки и два ремня, снятые с телеги. Повертела всё в руках, посмотрела на обрубленные канаты.

— Я стяну нижнюю связку с дальним столбом. Проволока удержит витки, ремни примут вес. Переходить по одному и без прыжков. Последний может остаться без моста.

Последним собирался идти Олаф. После ночного перехода его повязка снова потемнела. Командир прислонился к столбу и даже спорить с Форгой не стал.

Для ремонта ей нужно было подобраться к дальнему краю. Под стрелами у неё оставалось мало времени. Мы со Сглазом занялись дымом.

Возле моста сохранился навес обходчика. Под крышей лежали сухие щепки, в канаве рядом рос мокрый мох и можжевельник. Я развёл два маленьких огня у самого входа на мост, потом накрыл угли сырой травой.

Пошёл густой дым. Сглаз встал между кострами с овечьей шкурой и начал гнать его вдоль настила. Воздух двигался к дальнему берегу. Дым ложился между канатами и закрывал доски.

Стрелки начали бить наугад. Одна стрела вошла в столб, две пролетели над нами. Сглаз добавил мокрого мха. Дышать стало трудно даже на нашем берегу.

Форга обвязалась палаточной верёвкой и поползла по настилу. Инструменты прижала к животу ремнём. На середине моста доски качнулись, но гномиха даже головы не подняла.

Возле разрыва она легла поперёк уцелевшего каната. Сначала обернула обрубленные концы кожей, потом притянула их к каменному столбу. Проволоку закручивала ключом, виток за витком.

На это ушло минут десять. Дым редел, стрелы ложились всё ближе. Последний виток Форга затянула уже у самого дальнего берега. Провисший край поднялся настолько, чтобы на доски можно было ставить ноги.

Я пошёл следующим. Дрын держал поперёк, кухонный нож оставил за поясом. Подо мной была вода, но с такой высоты она выглядела белой ниткой. Смотреть туда быстро надоело.

На середине доски разошлись. Пришлось поставить ногу на нижний канат и протиснуться боком. Стрела прошла через дым, задела рукав и улетела в Щель.

До дальнего столба я добрался целым. Первый стрелок выскочил из-за камня, когда я ступил на землю. Стрелять в упор он не успел. Я ударил дрыном по луку, потом плечом прижал его к скале.

Второй целился в Форгу. Гномиха бросила ключ и схватила его за сапог. Стрелок упал на колено, я достал его железным концом дрына. Третий успел сделать несколько шагов к тропе, но Форга зацепила его ноги палаточной верёвкой.

Теперь переходить можно было без стрел. Сглаз навьючил на себя наши мешки и взял котелок, захваченный в лагере. Лука держал страховочную верёвку, Олаф прикрывал вход на мост.

Сглаз прошёл половину, когда один ремень его груза зацепился за торчащую доску. Мост дёрнулся, гоблина повело к краю. Лука успел перерезать ремень.

В пропасть ушли захваченный котелок, три деревянные миски и моток палаточной верёвки. Сглаз остался на настиле. По мне, обмен хороший, хотя запас посуды теперь помещался у меня на поясе.

Лука перешёл следом. На месте разрыва он смотрел только на ноги и держал посох поперёк канатов. Когда добрался до нас, пальцы пришлось отцеплять от дерева по одному.

С ближней тропы донёсся топот. Из тумана вышли люди сигнального поста. Я насчитал шестерых, за ними вели гончую на цепи.

Олаф дождался, пока они подойдут к мосту, и ступил на настил. Шёл медленно, ставил сапоги возле верёвочных узлов. Преследователи сначала стреляли, потом двое полезли за ним.

На середине командир остановился и отбил стрелу топором. От движения его согнуло, на боку сразу выступила кровь. Олаф выпрямился и дошёл последние шаги, пока люди позади уже миновали первый столб.

Форга схватила его за кольчугу и стащила на камни. Олаф развернулся, одним ударом перерубил кожаную стяжку у дальнего столба.

Проволока лопнула. Обрубленные канаты выскочили из ремней, правая сторона настила провалилась. Люди на мосту повисли на перилах, потом оставшиеся связки сорвались с камня. Доски и канаты ушли в туман вместе с преследователями.

На нашем берегу остались два оборванных конца. На другом металась гончая и лаяли люди. Быстро перейти Белую Щель теперь не мог никто.

Олаф сидел у столба и прижимал ладонь к боку. Рана открылась полностью. Сглаз занялся повязкой, Форга смотрела на обрывки проволоки. Весь её запас и оба крепких ремня остались на мосту.

У нас сохранился один котелок, четыре миски и две пластины Форги. Запасная верёвка лежала на дне Щели. Для походной кухни бывало и хуже.

В сумках стрелков нашлись продукты. Мешок ржаной муки, сушёные груши, горсть орехов и маленький горшок мёда. Пока Олаф отдыхал, а Форга приводила инструменты в порядок, из этого можно было сделать еду на дорогу.

Готовка

После ночного перехода хотелось мяса и горячей каши. Мясо у нас было, зато варить его пришлось бы в единственном котелке и потом тащить мокрым. Впереди стояла застава. Там удобнее иметь еду, которую можно сунуть за пазуху.

За дальними камнями нашлась выемка, закрытая от ветра. По стене стекала чистая вода. Сглаз проверил её костяной иглой, Лука набрал полный котелок.

Сухие ветки лежали под нависшей плитой. Огонь развели небольшой. Дыма после моста хватило на всех, теперь нужны были ровные угли.

Мука сохранилась сухой, только у горловины мешка завелись жучки. Я просеял её через чистый кусок ткани. Жучков выбросил, крупные комки растёр пальцами.

Груши были твёрдыми, зато пахли сладко и без плесени. Нарезал их мелкими кубиками. Орехи расколол обухом ножа, ядра проверил и порубил. Два оказались прогорклыми, их отправил вслед за жучками.

Воду согрел в котелке и перелил в одну из мисок. Котелок остался у меня единственный, поэтому тесто замешивал в нём же. Ржаная мука берёт воду медленно. Если налить сразу много, вместо теста получится липкая грязь.

Я подливал тёплую воду понемногу и мешал рукоятью ложки. Когда мука собралась, добавил груши и орехи. Тесто вышло плотное, тёмное, с кусочками фруктов.

Десять минут оно лежало под тканью. За это время мука напиталась водой, и лепёшки меньше трескались по краям.

Форга отдала мне две металлические пластины. После потери проволоки расставаться ещё и с железом ей было тяжело. Я пообещал вернуть пластины чистыми, ровными и без мёда на крепёжных отверстиях.

Пластины положил над углями и прогревал постепенно. Ржаное тесто липнет даже к хорошей сковороде, а наши сковороды раньше служили частями арбалета. Я посыпал металл мукой и смачивал руки водой.

Из теста делал тонкие прямоугольники длиной с ладонь. Клал по два на каждую пластину. Одна сторона пеклась около трёх минут, потом я переворачивал лепёшки ножом.

Сильный огонь быстро чернил груши. Приходилось двигать пластины ближе к краю углей. Через сорок минут рядом со мной лежала стопка тонких ржаных лепёшек.

Горшок с мёдом поставил возле огня. Мёд стал мягче, но закипеть я ему не дал. Горячий мёд впитается в хлеб, кипевший оставит только сладость и обожжённый язык.

Я намазал одну лепёшку, накрыл второй и прижал ладонью. Груши и орехи внутри совпали не везде, зато мёд удерживал половинки вместе. Получилась плотная двойная лепёшка, удобная для дорожного мешка.

Первую пару отдал Форге. Гномиха осмотрела края, проверила, сколько мёда вытекло, и только после этого откусила.

— Мост она удержала ремнями и проволокой, нас провела под стрелами. Поэтому первая лепёшка её. Кто хочет спорить, сначала пусть вернёт котелок из Белой Щели.

Это сказал я. Желающих лезть за котелком не нашлось.

Форга ела медленно. Обычно она проглатывала пищу во время работы. Сейчас попробовала ржаной край, потом добралась до груши с мёдом и доела всё перед возвращением к инструментам. Значит, первую порцию я отдал правильно.

Олаф получил вторую пару. Сглаз ел свою, придерживая мёд пальцем, и всё равно вымазал рукав. Луке досталась самая толстая лепёшка с большим куском груши.

Ржаной хлеб получился плотным и немного кислым. Орехи хрустели, груши размягчились на пластине, мёд пропитал середину. Две тонкие лепёшки держали начинку лучше одной толстой и не ломались в мешке.

Пока мы ели, Форга собрала инструменты и пересчитала остатки. Проволоки не было, крепких ремней тоже. Арбалет после ремонта работал, но болтов в колчане не прибавилось.

Олаф пролежал у огня около сорока минут. Кровь под новой повязкой остановилась, жар остался. Командир смог подняться сам и взял топор. На ближайший короткий бой сил хватит, на второй я бы уже не рассчитывал.

Шесть пар лепёшек я завернул в сухую ткань. Мёд остался между слоями, поэтому руки в дороге будут чистыми. Одну пару отдал Луке на обратный путь.

После моста он провёл нас к плечу скалы. Оттуда вниз шла пастушья тропа, по которой Лука к вечеру выйдет в долину Гордея. Для людей в кольчугах этот обход занял бы два дня. Мальчишка с посохом пройдёт быстрее.

Мы попрощались без долгих речей. Лука пожал Форге руку, ещё раз спросил меня про печень и ушёл вниз, прижимая лепёшку за пазухой.

С плеча скалы открылась дорога на равнину. Прямо под нами стояли две каменные башни, тяжёлые ворота и чёрные щиты со знаком разбитой башни. За воротами начиналась единственная быстрая дорога к югу.

До заставы Чёрного Знака оставался последний спуск.

Блюдо дня: «Медовые мостки». Тонкие ржаные лепёшки с сушёными грушами и орехами, сложенные попарно с тёплым мёдом.

Глава 5: Застава Чёрного Знака

8 день Серпня, 1103 год, день

Южный выход из гор, застава Чёрного Знака.

Ниже моста нашёлся сторожевой загон. В нём бродили девять овец, возле навеса стояла телега с тюками сена. Всё принадлежало стрелкам, оставшимся у Белой Щели. Стрелки теперь лежали связанными у разрушенного моста, а хозяйство осталось без присмотра.

Олаф посмотрел на овец, потом на заставу внизу. Через открытые ворота туда загоняли стада, телеги и людей. Вооружённый отряд вызовет вопросы. Двое мокрых погонщиков с больным слугой могут вызвать только ругань из-за грязи во дворе.

Форга забралась между тюками. Сверху мы набросали сена, рядом положили её арбалет и инструменты. Гномиха велела не садиться на средний тюк. Я и без неё понимал, что сидеть на Форге вредно.

Сглаза завернули в овечью шкуру. После дыма на мосту глаза у него слезились, лицо стало серым. Для больного слуги ничего изображать почти не пришлось.

Олаф спрятал топор под сеном и перевязал бок поверх старой рубахи. Я надел плащ одного стрелка, дрын положил вдоль борта. Лука к этому времени уже ушёл к долине Гордея. Овец пришлось гнать нам самим.

Перед заставой мы подождали в складке дороги. Из ворот выехали двенадцать всадников и направились к мосту. Видать, пост у Белой Щели вовремя не подал знак. Внутри осталась малая смена.

Когда всадники скрылись за поворотом, мы двинулись вниз. Овцы шли охотно, пока видели сено. Телега скрипела так, что караульные услышали нас задолго до ворот.

На башнях висели чёрные щиты с разбитой башней. Под ними стояли лучники. Во дворе я насчитал шестерых солдат, ещё двое сидели у подъёмного механизма. Начальник заставы смотрел из окна над общим залом.

Караульный остановил телегу под решёткой. Спросил, чьё стадо и почему мы идём со стороны закрытого моста. Я рассказал про разбежавшихся овец, мёртвых стрелков и людей на северном склоне. Правды там было достаточно, чтобы ложь не пришлось запоминать.

Сглаз закашлялся под шкурой и свесился с борта. Караульный отступил, прикрыл рот рукавом и велел быстрее убирать больного с прохода.

Телега въехала во двор. За спиной начала опускаться тяжёлая решётка. Я уже решил, что пройдём спокойно, когда второй караульный посмотрел на объявление возле ворот.

На листе был нарисован я. Художник сделал мне маленькие глаза, большой нос и добавил пятна на фартуке. Сходство получилось обидное, зато достаточное.

Солдат перевёл взгляд с рисунка на мою рожу и потянулся к колоколу.

— Закрыть внутренние двери! Это повар из «Чёрного Отребья». Остальные должны быть в телеге.

Я ударил его дрыном по руке. Колокол качнулся, но язык не достал до края. Второй караульный схватил меня за плащ, и мы вместе врезались в борт телеги.

Из сена донеслась ругань. Форга вылезла наружу, скатилась под подъёмный механизм и забила железный клин между зубцами. Решётка остановилась в двух ладонях над землёй.

Овцы разбежались по двору. Сглаз сбросил шкуру и хлестнул крайнюю по крупу. Стадо понеслось к конюшне, караульным пришлось прыгать с дороги.

Я освободился от плаща, ударил второго солдата в живот и увидел Олафа. Командир достал топор из сена. Двигался без рывков, как на карнизе, и выбирал ближайшего человека.

Начальник заставы спустился по лестнице с мечом и двумя солдатами. На нём была кольчуга, поверх неё — чёрный знак разбитой башни. Он приказал поднять решётку, потом увидел Форгин клин.

Олаф встретил первого солдата обухом. Второго пропустил мимо и ударил рукоятью под колено. Начальник успел поднять меч, но командир уже стоял близко. Лезвие топора легло ему на плечо возле шеи.

Остальные остановились. Сглаз держал костяную иглу у глаза караульного, Форга сидела на механизме с молотком, я перекрывал выход во двор. Сражаться за начальника никто не хотел.

Мы забрали оружие и связали солдат поводьями из конюшни. Работников кухни, писаря и двух конюхов заперли в общем зале вместе с ними. Всего набралось пятнадцать человек. Остальные двенадцать могли вернуться в любой момент.

У Олафа снова пошла кровь. Короткого боя хватило, чтобы повязка промокла. Я посадил командира у стены, Сглаз занялся раной, а Форга осталась возле механизма.

В комнате начальника лежали ещё объявления. На одном нарисовали Олафа, на другом Форгу и Сглаза. Под рисунками стояли наши имена, приметы и награда. Писарь признался, что переписал их ночью.

Начальник заставы сначала молчал. Потом увидел, как Олаф проверяет лезвие топора, и сообщил главное.

— Курьер ушёл на равнину перед рассветом. Ваши лица уже знают в Липовце и на дорожных постах. К вечеру листы будут у каждого десятника до самого Волнореза.

Через ворота проходить под своим видом больше не получится. Служебная дорога за кухней вела к известковому карьеру, но по ней ездили только работники заставы. Нам требовалось прикрытие и несколько часов, пока поисковый разъезд уйдёт от моста дальше в горы.

На кухне с утра горел очаг, над ним висел большой котёл. На столе лежала копчёная свиная голова, в кладовой нашлись овёс, морковь, чеснок и слабое пиво.

Пятнадцать пленных тоже хотели есть. Голодный человек громче спорит и охотнее делает глупости. Сытый хотя бы сначала слушает.

Готовка

Большой котёл после солдатской кухни оказался жирным, но чистым. Воду брали из колодца во дворе. Сглаз проверил ведро, потом помог донести второе. На всех требовалось много каши.

Свиную голову коптили целиком. Щетину обожгли плохо, в ушах осталась сажа. Я облил голову кипятком, выскоблил ножом кожу и вымыл рот. Зубы оставил на месте: в кашу они сами не полезут.

Голову положил в котёл и залил водой до ушей. Мясо уже наполовину приготовилось при копчении. После закипания снял пену и оставил голову на слабом огне примерно на час.

Овёс оказался лучше гончего корма. Зёрна сухие, без навоза и камней. Форга перебрала их прямо у подъёмного механизма. Она следила за клином и бросала сор в щель между досками.

Морковь я вымыл, соскоблил кожицу и нарезал мелкими кубиками. Чеснок очистил отдельно. Его нужно добавить в самом конце, иначе запах уйдёт, а останется варёная сладость.

Пиво было слабым, почти без хмеля. Сглаз понюхал кружку, проверил каплей на своей игле и выпил. После этого разрешил использовать остальное. Для каши такая жидкость лучше воды: зерно получает хлебный вкус и лёгкую кислинку.

Пока голова варилась, поисковый разъезд вернулся к воротам. Послышались копыта, потом кто-то ударил рукоятью копья по решётке. Форгин клин держал механизм намертво.

Олаф поднял начальника на ноги и подвёл к бойнице. Тот крикнул своим людям, что беглецы ушли по северной тропе, а решётку заклинило после дождя. Голос у него дрожал, зато всадники поверили.

Они ругались ещё несколько минут. Потом половина разъезда поскакала обратно к мосту, остальные ушли проверять пастушьи дороги. Мы дождались, пока копыта затихнут.

Через час я вынул голову на деревянный поднос. Кожа стала мягкой, щёки отделялись ложкой. Я вытащил язык, облил холодной водой и снял белую шкурку. Мясо щёк и язык нарезал длинными полосами.

Часть жирного бульона вычерпал в ведро для вторых порций. В котёл влил два кувшина пива, добавил морковь и овёс. Зёрна сыпал постепенно и постоянно мешал. Большой котёл пригорает так же легко, как маленький.

Каша варилась ещё сорок минут. Овёс разбух, морковь стала мягкой, пиво потеряло резкий запах. Полоски языка и щёк я вернул в котёл за десять минут до конца.

С головы вытопилось достаточно жира. Я взял несколько ложек, растёр с чесноком в деревянной миске и добавил горячего бульона. Получилась густая пахучая смесь.

Котёл снял с огня. Чесночный жир ввёл перед самой подачей и хорошо размешал. Теперь запах дошёл даже до общего зала. Пленные перестали разговаривать и повернули головы к кухне.

Первую миску я отдал караульному, которому попал дрыном по руке. Кость была цела, пальцы распухли. Он ждал допроса, а получил густую кашу с полосками языка.

Караульный попробовал осторожно, потом начал есть быстрее. За ним получили миски остальные пленные. Олаф сидел у двери и следил, чтобы ложки не превратились в оружие. Форга ела возле своего клина, Сглаз — рядом с окном.

Я попробовал последним. Овёс впитал пиво и копчёный бульон. Щёки были мягкими, язык плотнее. Морковь добавляла сладость, свежий чеснок оставлял жар во рту. Соли хватило от копчёной головы.

Каша получилась тяжёлая и сытная. После неё можно долго сидеть тихо, что нам сейчас и требовалось.

Начальник заставы ел отдельно под присмотром Олафа и всё ещё ждал разъезд. Остальные уже смотрели на него без прежней готовности подчиняться и начали рассказывать, чем живёт застава.

Первым заговорил конюх с обожжённой щекой. Он возил грузы по служебной дороге и знал расписание карьера.

— Каждый вечер отсюда отправляют телегу с погибшими. Говорят, известь нужна для могил, только телега возвращается пустой, а некромант платит за каждое целое тело. Сегодня повезут людей с перевала. Возница ждёт у дальнего сарая.

Вот и прикрытие. На заставе искали вооружённых беглецов, на равнине ждали наши лица. Под покойников пока никто не заглядывал.

Мы оставили пленным ещё по миске, разбавив кашу горячим бульоном. Конюх согласился вести телегу, если после карьера мы отпустим его к семье. Олаф согласился и объяснил последствия попытки позвать стражу.

Остаток каши разложили по горшкам для работников. Из кладовой я взял малый мешок овса. В дорожном мешке оставались пять медовых мостков.

До вечера Форга удерживала решётку клином. Когда поисковые отряды ушли выше по склону, мы открыли служебный выход к карьеру. Главные ворота остались закрытыми, пленные — связанными в общем зале.

У дальнего сарая стояла широкая телега под серым полотном. На дне лежали тела людей, погибших в горах. Возница запряг лошадь и отвернулся, пока мы устраивались среди покойников.

Полотно опустили сверху. Пахло кровью, холодным железом и известью от старых досок.

Телега выехала со двора заставы и свернула на служебную дорогу.

Блюдо дня: «Каша заставного начальника».Овсяная каша на слабом пиве и копчёном бульоне с полосками свиных щёк, языка, морковью и чесночным жиром.