Записки Черного Повара: Первая Дверь

Глава 6: Телегас мертвецами

8 день Серпня, 1103 год, вечер

Известковый карьер к югу от заставы.

Под мертвецами оказалось тесно. Один лежал локтем у меня на горле, второй прижимал к доскам левую ногу. На каждом ухабе все они сдвигались, и приходилось упираться руками, чтобы не задохнуться.

Олаф лежал справа. Я слышал его дыхание через чужой камзол. После заставы рана снова горела, а запах крови под полотном становился всё сильнее. Командир терпел молча.

Форга устроилась у заднего борта рядом со своими инструментами. Сглаз лежал ближе к вознице и считал повороты дороги. По его пальцам выходило, что до карьера мы ехали около двух часов.

Телега остановилась на спуске. Снаружи скрипнули ворота, лошадь повели вниз. Под полотном стало светлее, воздух наполнился сухой белой пылью.

Карьерный хозяин встретил возницу возле печей. Голос у него был высокий, недовольный. Он спросил, сколько тел, откуда их привезли и почему на одежде столько свежей крови.

Конюх ответил по заученному: двенадцать погибших с перевала, тела не трогали, бумаги подписал начальник заставы. Некромант потребовал загнать телегу под большой навес.

— Сложите целых отдельно. Легат платит за руки, зубы иглаза. Всё разрубленное отправляйте в печь, зола тоже пригодится для меток.

После этих слов разговор про обычные могилы закончился.

Возница завёл лошадь под навес, поставил тормоз и ушёл к колоде с водой. Мы дождались, пока шаги отдалятся. Олаф первым столкнул с себя тело и приподнял полотно.

Вокруг стояли белые стены карьера. Две известковые печи горели возле скалы, между ними тянулись сараи и глубокие ямы. У ворот дежурили трое работников с копьями. Некромант находился у первой печи и писал в книге.

Я выбрался из телеги, потом вытащил Сглаза. Форга спрыгнула сама. Олаф сел на край и закашлялся. Каждый вдох поднимал известковую пыль с его одежды.

Некромант услышал кашель и повернулся. На нём был кожаный фартук, на шее висели железные пластинки со знаками. Вместо крика он ударил посохом по камню.

Чёрная черта на борту телеги засветилась тусклым серым светом. Такая же появилась на обеих печах. Тело возле моих ног согнуло пальцы.

Покойники начали подниматься. Один свалился с телеги прямо на Форгу, другой сел и схватил Олафа за кольчугу. Те, что лежали на земле у печей, встали между нами и воротами.

Я ударил ближайшего дрыном в грудь. Рёбра сломались, покойник отступил на шаг и снова потянулся ко мне. С мёртвыми этот способ работает хуже, чем с живыми.

Олаф отсёк руку, державшую кольчугу, и спрыгнул на землю. После двух движений у него начался кашель, топор пришлось опереть на плечо.

Сглаз увидел управляющие знаки. Главный был на телеге, ещё два — над дверцами печей. Пока линии оставались целыми, некромант мог поднимать тела снова.

Гоблин полез под телегу к первой метке. Два покойника повернули за ним. Я встал между ними, упёр дрын в горло одному и навалился всем весом. Второй ухватил меня за рукав.

Форга отбилась от тела молотком и огляделась. Возле печи лежала куча белой пыли, перемешанной с угольной крошкой. Сама известь не горит. Мелкий уголь в воздухе вспыхивает очень хорошо.

Она подняла смесь железной пластиной в воздух перед горячим устьем печи и ударила по кремню.

В воздухе появилась короткая жёлтая вспышка. Угольная пыль сгорела сразу, известь разлетелась густым белым облаком. Работники у ворот закрыли лица и бросили копья. Некромант тоже отвернулся.

Сглаз провёл костяной иглой поперёк знака на телеге. Серая линия разорвалась. Покойники возле меня обмякли, один придавил мне сапог.

Две метки на печах продолжали действовать. Из ямы полезли новые тела. Сглаз побежал к первой печи, низко пригнувшись под пылью. Из носа у него уже шла кровь.

Мы с Олафом пошли к некроманту. Командир двигался медленно, я держал дрын перед нами. Хозяин карьера выставил посох, железные пластинки на его шее задребезжали.

Первый удар посоха пришёлся по дрыну. Пальцы у меня онемели. Второй я пропустил мимо и схватил древко обеими руками. Некромант тянул к себе, пока Олаф не подошёл сбоку.

Топор ударил обухом в висок. Хозяин карьера упал возле своей книги. Олаф сделал ещё шаг, сел на камень и долго кашлял белой слюной.

Сглаз разорвал вторую метку, потом третью. Последние поднятые тела рухнули возле ворот. Работники карьера разбежались по служебной дороге. Возница уехал вместе с ними; свою часть сделки он выполнил.

Форга закрыла заслонки печей. Мы связали некроманта и заперли в железной клетке, где раньше держали тела. После удара он дышал, но говорить пока не мог.

В его книге записывали каждую доставку. Возле имён стояли пометки: целый, обгоревший, без руки, годен для караула. Наверху страницы была печать с разбитой башней. Легат покупал погибших и собирал из них охрану для дорог.

В конторе нашлась карта. Служебная дорога шла от карьера прямо к восточным воротам Липовца. До города оставалась одна ночь пешком.

После известковой вспышки горло саднило у всех. Олаф кашлял сильнее, Сглаз говорил шёпотом, у Форги слезились глаза. В сарае стояли клетки с восемью живыми курами, рядом лежали уксус, чеснок, сушёный хрен и мешок соли.

Вечером к городу всё равно не пустят. Нам требовалось промыть глаза, отдышаться и дать Олафу время. Двух кур хватало на крепкий бульон, остальные могли помочь у ворот утром.

Готовка

Котёл некроманта стоял возле его конторы. Внутри засох чёрный жир, на внешней стенке был нарисован такой же знак, как на телеге. Готовить в этом сразу я бы не стал даже для Штруделя.

Сглаз соскоблил знак костяной иглой. Я выскреб жир песком и золой, трижды промыл котёл водой. Потом налил воды с кружкой уксуса, прокипятил десять минут и вылил в яму подальше от колодца.

Чистую воду брали из закрытой бочки возле жилого сарая. Пыль туда почти не попадала. Сглаз проверил воду, Форга принесла два ведра.

Из восьми кур я выбрал двух самых старых. Молодые неслись и были нужнее для торговли. Кур зарезал, ошпарил кипятком и ощипал. Перья собрал в мешок: на воротах даже мусор должен выглядеть купеческим товаром.

Тушки выпотрошил и промыл. Сердца и желудки очистил, добавил к мясу. Печень оставил целой, чтобы положить в котёл перед самым концом.

Кур положил в чистый котёл, залил холодной водой и медленно довёл до кипения. Пену снимал несколько раз. После извести в миске хотелось видеть прозрачный бульон, а не ещё одну белую взвесь.

Чеснок раздавил плоскостью ножа. Половину зубчиков положил сразу вместе с солью и щепотью сушёного хрена. Остальное оставил до конца, чтобы запах сохранился.

Огонь держал слабый. Старой курице требовалось около часа. При сильном кипении мясо станет жёстче, бульон помутнеет, а хрен потеряет весь запах.

Пока варилось, Форга занялась клетками. В одной сломалась нижняя планка, дверца второй держалась на кожаном шнурке. Проволоки у неё уже не было, поэтому планку прибила гвоздями из навеса, дверцу перевязала полосой от фартука некроманта.

Сглаз промывал глаза чистой водой и листал книгу доставок. Он нашёл записи о телах из деревень возле Перевала и о трёх телегах, отправленных дальше к морю. Значит, карьер был частью большой работы, а не прихотью одного колдуна.

Через час мясо легко отходило от костей. Я вынул кур на деревянный поднос, снял кожу и разобрал мясо на волокна. Кости вернул в котёл ещё на десять минут, потом выловил.

В готовый бульон вернул мясо, сердца, желудки и нарезанную печень. Добавил оставшийся чеснок и ещё немного хрена. Уксус вливал по ложке, каждый раз пробуя. Кислота должна прочистить рот, а не содрать с него кожу.

После четвёртой ложки вкус стал достаточно острым. Я дал бульону один раз подняться и снял котёл с огня. Соли добавил совсем немного: после пыли пить хотелось сильнее, чем есть.

Первую миску отдал Олафу. Он сидел у открытой двери, завернувшись в плащ. Сделал глоток, закашлялся и выплюнул в траву серую слизь. Потом попробовал снова.

— Хрен злой, уксус ещё злее. Зато теперь я чувствую горло, а не одну известь. Наливай мясо.

Я добавил ему куриных волокон. Форга получила вторую миску, Сглаз третью. Себе налил последним и сел возле клеток.

Бульон получился крепким и чистым. Сначала чувствовалась курица и чеснок, потом уксус, в конце хрен прогревал нос и горло. После нескольких ложек дышать стало легче, вернулся голод.

Мясо старых кур было плотным, но в горячем бульоне жевалось нормально. Мы доели обеих птиц и выпили почти весь котёл. Остаток оставил на утро в закрытом горшке.

Шесть живых кур получили овёс из заставы и воду. В соломе под клетками нашлось восемь целых яиц. Клетки Форга поставила на маленькую двухколёсную тележку из сарая.

Мешок соли, уксус и часть сушёного хрена я забрал с собой. Кусок бараньего сала всё ещё лежал рядом с подвяленным мясом. Для торговли птицей запас выглядел убедительно.

Перед уходом к воротам вернулись двое работников. Мы показали им связанного некроманта и разрушенные метки. Книгу с печатью забрали: в Липовце её должен прочитать человек с властью и стражей.

Ночью мы вышли на служебную дорогу. Форга катила клетки, Сглаз нёс мешок с продуктами. Олаф шёл под плащом, я толкал тележку на подъёмах.

К рассвету горы остались за спиной. Впереди появилась каменная стена Липовца. Перед воротами уже стояли телеги, всадники и люди с узлами. Стража проверяла лица и каждый груз.

До города мы добрались. Войти в него предстояло под чужими именами.

Блюдо дня: «Поминальный куриный хрен».Крепкий бульон из старых кур с чесноком, сушёным хреном и уксусом, с разобранным мясом в каждой миске.

Глава 7: Первыеогни равнины

9 день Серпня, 1103 год, утро

Перед восточными воротами Липовца.

Очередь начиналась за полверсты от городской стены. Телеги стояли в два ряда, между ними ходили стражники с дощечками. Проверяли лица, заглядывали под тюки, тыкали копьями в сено.

Возле ворот крутились люди без формы, зато с мечами и листами розыска. Охотники за наградой рассматривали каждого путника дольше стражи. Один уже вытащил из очереди рыжего мужика, который был похож на рисунок только бородой.

Пешком мы Штруделя уже не догоняли. На равнине ему хватит хорошей лошади, нам же требовались деньги, лечение для Олафа и способ пройти ворота. Для начала годился город.

Шесть кур в клетках выглядели настоящим товаром. Тележка выглядела хуже. Одно колесо тянуло в сторону, планки были белыми от извести, из-под досок пахло карьером.

Форга сняла колесо прямо в канаве. Подложила шайбу, выправила скобу и занялась треснувшей клеткой. Работала молча. После моста у неё почти не осталось крепежа, каждый гвоздь приходилось вытаскивать из тележки и ставить в другое место.

Сглаз надел старую шапку до самых бровей и повесил на плечо мешок с овсом. Гоблин-слуга у разорившихся торговцев выглядел правдоподобно. Особенно когда ругался на кур своим обычным голосом.

Олаф спрятал кольчугу и повязку под широким плащом. Лицо у него стало серым, губы пересохли. Он изображал больного старшего хозяина. Здесь тоже можно было обойтись без особого притворства.

Мне досталась торговля. Денег у нас не было, городская пошлина бралась медью, а книга некроманта для караульного годилась только на растопку. Продать одну из кур означало лишиться части прикрытия. Яйца давали лучший выход.

Восемь яиц лежали в корзинке под сеном. Обычное яйцо у ворот стоит мало. Если стражник голоден, горячее и пахучее можно продать дороже, а заодно заставить его смотреть на еду.

Мы откатили тележку с дороги и нашли место у заброшенной пасеки. Плетёный забор упал, крыша пчельника провалилась, ульи заросли травой. Люди давно ушли, пчёлы тоже.

На стене висели соломенная шляпа и старый дымарь. Шляпу надел я, сажей из дымаря натёр щёки и шею. Красивее не стал, зато повар с объявления обычно ходил без шляпы и был нарисован чистым.

В одном улье сохранился запечатанный сот. Большую часть мёда испортили мыши, но в дальнем углу набралось около кружки. Сглаз проверил сот и разрешил брать. Половины хватало на яйца, остаток я переложил в маленький горшок.

У колодца возле пасеки рос дикий щавель. Листья были молодыми, без ржавых пятен. Я нарвал две горсти, промыл водой и попробовал стебель. Кислый, чистый.

Теперь у нас были яйца, щавель, мёд, соль из карьера и кусок бараньего сала с каменного карниза. До хорошего завтрака не хватало только спокойствия. Для еды у городских ворот это обычное дело.

Стражник из очереди подошёл узнать, почему торговцы устроили стоянку. Увидел клетки, проверил печать на колёсной оси и потребовал пошлину. Я объяснил, что сначала продам товар его людям, потом заплачу из выручки.

Он посмотрел на известь на нашей одежде, на больного Олафа и на мои руки. Потом велел уложиться в полчаса. Если запах окажется хуже вида, нас отправят в конец очереди.

Готовка

Воду взял из пасечного колодца. Сглаз проверил её первым. Котелок у нас остался один, поэтому сначала вымыл его песком и прогрел над огнём.

Очаг сложил из кирпичей от старого пчельника. Под навесом сохранились сухие щепки и доски. Огонь развёл небольшой, чтобы яйца не прыгали в кипятке и не трескались.

Щавель порубил вместе со стеблями и положил в воду. Через несколько минут отвар стал зелёным и кислым. Листья я выловил, иначе они налипнут на скорлупу и товар будет похож на болотные камни. Кислота заодно размягчит скорлупу возле трещин.

Яйца опускал ложкой по одному. Все восемь уместились. Варил около восьми минут, потом перенёс котелок к колодцу и залил холодной водой.

Скорлупа снялась легко. Два яйца треснули при варке, их я отложил для нас. Остальные вернул в тёплый щавелевый отвар ещё на несколько минут. Кислота вошла в наружный слой белка.

Пока яйца варились, Форга закончила клетку и дала мне одну металлическую пластину. Я положил её над углями, вытопил на ней баранье сало и убрал шкварки.

Варёные яйца обсушил тканью и выложил в горячий жир. Они катались по металлу, поэтому приходилось придерживать ложкой и поворачивать. Через пять минут на белке появились золотистые пятна.

Мёд смешал с щепотью соли. Сладость без соли получилась бы плоской, особенно после кислого щавеля. Я снял пластину с огня и обмазал яйца тонким слоем. На горячем белке мёд сразу стал прозрачным.

Держать их над огнём после мёда нельзя. Сахар сгорит раньше, чем стражник достанет монету.

На всё ушло меньше получаса. Шесть целых яиц я уложил в чистую корзинку. Два треснувших разрезал на четвертинки и дал попробовать своим. Горшок с оставшимся мёдом спрятал под мешком овса.

Олаф съел кусок медленно. Сглаз сначала слизал мёд, потом проглотил яйцо целиком и закашлялся. Форга откусила половину, посмотрела на исправленную клетку и вернулась затягивать колесо.

Вкус вышел странный, но правильный. Сначала мёд и соль, потом жареный жир, в конце кислая полоска щавеля. Простое варёное яйцо так долго во рту не держится.

Я завернул корзинку тканью, посадил кур ровнее и вернул тележку в очередь. За время готовки мы потеряли всего три места.

У ворот висели объявления с рисунками. Издалека лиц было не разобрать. Олаф опустил голову, Сглаз согнулся под мешком, Форга встала за клетками. Я пошёл впереди и громко предлагал горячие яйца.

Тот самый стражник встретил нас возле стола писаря. Он уже приготовился требовать пошлину. Я развернул ткань, пар и запах бараньего жира сделали остальное.

Первое целое яйцо отдал ему. Стражник разрезал белок ножом, понюхал, попробовал вместе с мёдом. Лицо у него сначала стало недоверчивым, потом жующим.

— За такое яйцо просишь медяк, а за вход должен три. Продашь остальные караулу по полмедяка и получишь запись торговца. Кур считать будем отдельно.

Я назвал цену выше и объяснил, что щавель собран до рассвета, мёд горный, а сало от молодого барана. Про карьер и покойников рассказывать не стал. После короткого торга мы сошлись на четырёх медяках за оставшиеся пять яиц.

Стражник позвал товарищей. Пока они делили яйца, писарь спросил имена и происхождение товара. Я назвался Бруном, разорившимся торговцем птицей из Верхних Дворов. Олафа записали моим братом, Форгу — наёмной мастерицей, Сглаза — слугой.

Писарь заглянул в клетку. Одна курица клюнула его в палец. Он выругался, поставил печать и записал шесть голов живой птицы. Получилось убедительнее любой моей речи.

Старший караульный подошёл с листом розыска. На нём был нарисован большой человек с кухонным ножом. Он посмотрел на меня, потом на яйцо в руке своего подчинённого. Подчинённый откусил ещё, позвал второго стражника и начал делить оставшиеся прямо на писарском столе.

Я начал рассказывать, что в городе за такие яйца попрошу вдвое дороже, если найду хорошее место на рынке. Подчинённый подтвердил, что товар съедобный, и попросил оставить рецепт для караульной кухни.

Старший снова посмотрел на рисунок. Художник изобразил Брюкву без шапки, в фартуке и с окровавленным тесаком. Перед ним стоял грязный торговец в соломенной шляпе, пахнущий курятником и мёдом.

Он уже повернулся к Олафу, но один из караульных сунул ему половину яйца и спросил, можно ли купить курицу для общей кухни. Разговор сразу перешёл к цене птицы. Олаф остался под капюшоном.

Он вернул лист на стол и велел пропустить тележку.

Три медяка ушли на пошлину. Один остался у меня в ладони. Первая монета с тех пор, как мы выбрались из долины Дракона. За неё пришлось сварить восемь яиц и соврать четырём стражникам.

В городскую книгу нас вписали законно. Под чужими именами, с настоящими курами и уплаченной пошлиной. Если кто-то спросит, утром девятого Серпня торговец Брун вошёл в Липовец через восточные ворота.

За стеной начиналась широкая площадь. Пахло хлебом, конским навозом и дымом ремесленных печей. После гор людей оказалось слишком много. Каждый мог посмотреть в нашу сторону.

Объявления висели на столбах, дверях и стене ратушного склада. Здесь рисунки были лучше. Под нашими лицами крупными буквами написали обвинение.

«Чёрное Отребье» убило барона фон Штруделя в долине Морового Дракона, разграбило его отряд и похитило Чёрную Жемчужину — древнюю реликвию короны. За живых полагалась награда, за мёртвых половина.

Штрудель ехал к морю живым. Теперь он ещё и считался собственной жертвой. Удобная смерть: можно прятаться от королевских людей и одновременно натравить их на нас.

Олаф дочитал объявление и опёрся на тележку. Под плащом снова проступила кровь. До следующей погони ему требовался хирург.

Мы свернули с площади в ремесленный переулок. Шесть кур кудахтали в клетках, в кармане лежал один медяк, а весь город уже знал наши настоящие лица.

Блюдо дня: «Яйца беглых торговцев».Сваренные в щавелевом отваре яйца, обжаренные на бараньем сале и покрытые тонким слоем солёного мёда.

Глава 8: Городчужих лиц

9 день Серпня, 1103 год, день

Липовец, трактир «Медный петух».

Олаф дошёл до ремесленного переулка и сел возле бочки. Под плащом кровь пропитала две повязки. Кожа вокруг раны стала твёрдой, от чёрных краёв по боку расходились тонкие тёмные жилки.

Сглаз осмотрел их и велел искать хирурга. Травами такое уже не удержать. В городе подходил один человек — доктор Бальтасар Клин, костоправ и любитель резать всё, что ещё можно зашить обратно.

Аптекарь с соседней улицы сообщил, где его искать. Бальтасар с утра пил в «Медном петухе». Там же сидели охотники за наградой, которые съехались в Липовец за нашими головами.

Мы оставили тележку с курами во дворе прачечной. Хозяйка получила двух птиц и согласилась спрятать Олафа в сарае до вечера. Одну из оставшихся кур забрал хозяин трактира за несколько медяков. Три птицы оставались товаром Бруна и прикрытием для кухни.

Медная птица над дверью трактира блестела на солнце. Под ней стояли четверо вооружённых людей и сравнивали прохожих с объявлениями. Через окна общего зала я увидел ещё десятка два.

Входить туда с топором было плохой мыслью. Входить через кухню с мясом — уже лучше.

За трактиром находились узкий двор, прачечная и погребная дверь. Форга осталась следить за конюшней и задним выходом. Сглаз пролез в угольное окно подвала. Я взял корзину с тремя оставшимися курами и пошёл к кухне.

Хозяин «Медного петуха» встретил меня возле помойной ямы. Толстый мужик в засаленном переднике держал в одной руке счёты, в другой половник. В зале требовали обед, его повар уснул после ночной смены, а помощник порезал ладонь.

Я назвался Бруном, показал городскую запись и предложил кур вместе с работой. Хозяин заглянул в корзину, потом на мои руки.

— Сваришь обед на сорок мисок и не спалишь кухню — получишь пять медяков. Испортишь мясо — уйдёшь без кур и без штанов.

Условия бывали хуже, поэтому я надел чужой передник и вошёл.

Кухня была просторная, с двумя очагами и длинным столом. В бочке лежала говяжья обрезь, рядом стояли корзины со свёклой и капустой. На крюке висело сало, у стены — три кувшина ржаного кваса.

Через раздаточное окно просматривался общий зал. Люди сидели плотно, оружие держали рядом. У печи за отдельным столом я заметил тяжёлого мужчину с аккуратной бородой и серебряным футляром. Красные глаза, широкие пальцы, кружка вина — это был Бальтасар Клин.

Охотники обсуждали нас громко. Один бывший стражник пересказывал объявление: мы убили Штруделя ради Жемчужины, устроили обвал на перевале и подняли мертвецов против королевских людей. Про некроманта в карьере объявление почему-то молчало.

После обвинений прочитали награду: за всех четверых живыми обещали тысячу золотых, за тела — половину. Олафа оценили дороже остальных. Я шёл вторым и решил считать это признанием своих талантов.

С такими деньгами каждый человек в зале внимательно посмотрит даже на родную мать. Нам требовалось убрать их от лестницы и заднего прохода хотя бы на несколько минут.

Из подвальной двери возле кладовой показалась рука Сглаза. Гоблин нашёл ход под лестницу, щель в общий зал и засов на двери прачечной. Я передал ему клочок бумаги для Бальтасара: «Теневая рана; человек теряет сознание; задний двор».

Сглаз снова ушёл в подвал, а я занялся обедом.

Форга дважды прошла мимо кухонной двери с корзиной белья. Так она показала, что в конюшне сидят трое охотников, а проход через прачечную свободен. Когда доктор выйдет к кухне, у нас будет одна спокойная минута.

Готовка

Хозяин отдал продукты по уговору, значит, экономить каждую косточку для себя не требовалось. Требовалось накормить зал так, чтобы люди пришли за мисками одновременно.

Воду брали из кухонного колодца во дворе. Помощник принёс четыре ведра. Я проверил запах, отстоял первое ведро от песка и наполнил большой котёл наполовину.

Говяжья обрезь была разная: куски шеи, плёнки с рёбер, края лопатки. Я срезал железы, убрал потемневший жир и нарезал всё одинаковыми полосками. Так мясо приготовится в одно время.

Сало порубил и вытопил в широкой сковороде на первом очаге. Шкварки вынул, в горячий жир начал закладывать мясо небольшими порциями. Если свалить всю обрезь сразу, она отдаст воду и станет серой.

Каждую порцию держал до тёмной корочки. Мясной запах пошёл в зал через раздаточное окно. Несколько охотников сразу повернули головы, но вставать пока не стали.

Обжаренное мясо отправил в котёл с горячей водой. Добавил шкварки и оставил на слабом кипении. Жёстким краям требовалось не меньше часа.

На втором очаге поставил низкую кастрюлю для свёклы. Корнеплоды вымыл, очистил и нарезал тонкой соломкой. Тушил на ложке сала, подливая ржаной квас понемногу.

Если бросить сырую свёклу прямо в большой котёл, она потеряет цвет и останется землистой. Отдельное тушение смягчает вкус, а кислота кваса сохраняет красноту.

Капусту разобрал по листьям. Верхние были грязными, их выбросил. Остальное нашинковал полосками и оставил под влажной тканью. Капусте хватит последних двадцати минут, тогда она сохранит хруст.

Пока мясо варилось, я слушал зал. Один охотник хвастался, что видел Олафа в Кнехте и узнает его по походке. Второй собирался искать Форгу в кузницах. Третий утверждал, что гоблина Сглаза можно выманить жареной крысой.

Последнее могло сработать, поэтому я проверил подвальную дверь. Сглаз ждал там и сообщил, что записка дошла до Бальтасара. Доктор прочитал её под столом, сложил вчетверо и спрятал в серебряный футляр.

Через час мясо стало мягче, бульон набрал вкус. Я влил оставшийся квас, добавил тушёную свёклу и дал похлёбке снова закипеть. От свёклы цвет стал тёмно-красным.

Капусту положил за двадцать минут до подачи. Огонь под котлом усилил на несколько минут, потом убавил. В общей сложности похлёбка готовилась около полутора часов.