Записки Черного Повара 2: Пир для Дракона

Глава 12: Первый Якорь

10 день Сборня, 1103 год

Стойбище Кровавого Пика.

Вождь Грум’нак спустился со своего трона.

Его гнев прошел. Теперь он смотрел на меня с… интересом.

Подошел, оглядел остатки обоих блюд.

— Ты победил, чужак, — сказал он. — Твоя магия оказалась сильнее. Клан Кровавого Пика уважает силу. В любом ее виде. С этого дня ты — друг клана.

Протянул мне руку. Огромную, в шрамах.

Я пожал. Это было как пожать ствол дерева.

— А теперь, — он повернулся к толпе, — то, за чем они пришли. Принесите «Тихий Камень»!

Двое орков скрылись в одном из боковых проходов. Вождь посмотрел на Гроба.

— Ты привел ко мне хорошего повара, брат. Может, в тебе и осталась еще искра чести.

Вернулись орки.

Они несли его на толстых кожаных ремнях.

Камень. Черный, гладкий, размером с большую тыкву.

Тупо. Обычный. Камент!

Ни резьбы, ни рун. Просто камень.

Но когда его поднесли ближе, я почувствовал. Тишину.

Вокруг него будто пропадали все звуки.

Рев толпы, треск костров, даже дыхание. Все становилось глуше.

Тонуло в этой тяжелой тишине.

От него веяло холодом веков.

— Вот, — сказал Грум’нак. — Забирайте. И уходите.

— Не так быстро, — Олаф сделал шаг вперед. — Сначала — пир. Мы гости. А вы — хозяева. Мы прошли испытание. Теперь покажите свое гостеприимство.

Вождь смотрел на Олафа. Долго.

Потом его губы тронула кривая ухмылка.

— Ты дерзок, северянин. Как и твой повар. Мне это нравится. Хорошо! Будет пир! Пир, какого не видели эти пещеры! В честь наших… гостей! И в честь примирения!

Толпа взревела. На этот раз без злобы. С предвкушением.

Начался пир.

Орки — народ простой. Если они дерутся — то до смерти.

Если пируют — то до беспамятства.

Притащили бочонки с их грибным элем, мутным и крепким.

Потащили туши каких-то пещерных тварей. Разделали их прямо тут же, в зале.

Развели костры побольше.

Мы сидели рядом с вождем. Я, Олаф и Гроб.

Нас приняли. Временно, но приняли. Напряжение спало.

Даже Форга, чуть расслабилась и тянула эль.

Эль бил в голову, как молот.

Развязывал языки.

Вождь пил больше всех.

Он сидел рядом с Гробом. Говорили. Вспоминали детство.

Лицо Грум’нака смягчалось с каждым словом.

Но старая обида, как заноза.

— Ты был лучшим воином, брат, — наконец сказал он. — Самым сильным. Но ты испугался. Испугался власти! Испугался ответственности! И сбежал! Оставил меня одного!

— Я ушел, чтобы не пролить твою кровь, — хрипло ответил Гроб. — Наш отец хотел, чтобы мы убили друг друга за право быть вождем. Я не стал этого делать.

— Это был закон! Традиция! А ты плюнул на нее! Ты показал свою слабость!

Они спорили, их крики становились все громче.

Наконец, Грум’нак вскочил.

— Хватит слов! — взревел он. — Слова для людей и эльфов! Орки говорят кулаками! Я хочу видеть, осталась ли в тебе та сила! Или ты совсем размяк среди этих мягкотелых! Выходи!

Он скинул накидку и вышел на арену.

Гроб глянул на Олафа.

Тот кивнул. Это нужно было закончить.

Здесь и сейчас.

Гроб молча встал и тоже вышел на арену.

Два брата. Два гиганта.

Один — вождь, закованный в броню власти. Второй — изгнанник, в простой походной одежде.

Они не стали ходить вокруг да около.

Просто сошлись в центре и начали бить друг друга.

Голыми кулаками. Каждый удар был как удар тарана.

Звук ломающихся костей и рвущейся плоти.

Это был не бой. Это была проверка. Кто крепче. Кто упрямее.

Грум’нак был сильнее. Но Гроб прошел через Север.

Он прошел через ад. В нем было больше злости. Больше усталости.

И больше отчаяния.

Он бился, не щадя ни себя, ни брата.

В конце они оба едва стояли на ногах. Лица превратились в кровавое месиво.

Но Грум’нак упал на одно колено. А Гроб остался стоять. Шатаясь, но стоял.

Вождь сплюнул кровью на песок.

Поднял голову. И рассмеялся.

— Вот… вот он мой брат! — прорычал он. — Не сломался!

Он поднялся, подошел к Гробу и обнял его. Аж захрустело.

— Ты больше не изгнанник, — сказал он. — Твой дом здесь. Навсегда!

Готовка

После этого боя пир пошел по-настоящему.

Напряжение окончательно спало.

Орки ревели, приветствуя своего старого-нового брата.

Гроб, хоть и был избит до полусмерти, выглядел счастливым.

Впервые за все время, что я его знал.

Ко мне подошел Ур’гаш.

— Друг брата нашего вождя хорошо дерется, — сказал он, протягивая мне кружку эля. — Как и готовит.

— Главный стряпчий твоего вождя тоже не промах, — ответил я, принимая кружку.

— Пойдем, — сказал он. — Воинам нужно мясо. Много мяса. Поможешь.

Мы пошли к очагам.

Теперь уже не как противники.

У орков были огромные запасы.

Копченые ребра пещерных медведей, вяленое мясо каких-то рогатых тварей. Все грубое, жесткое, но настоящее.

— Мы просто жарим это на огне, — сказал Ур’гаш, указывая на огромный окорок. — Долго. Пока не станет мягким.

— Есть способ быстрее, — сказал я. — И вкуснее.

Я взял большой чан, вылил туда пару бочонков их грибного эля. Добавил горсть раздавленных кислых ягод, что нашел у них в запасах, и немного соли.

— Что ты делаешь? — спросил Ур’гаш. — Пиво портишь?

— Я делаю маринад, — объяснил я. — Кислота в эле и ягодах размягчит мясо. Оно приготовится в два раза быстрее и будет сочным, как персик.

Я опустил в этот маринад несколько связок копченых ребер.

Ур’гаш смотрел на это с сомнением, но молчал.

— А теперь ты, — сказал я. — Покажи мне, как вы используете жар.

И он показал. Он не жарил мясо прямо над огнем. Орки делали по-другому. У них были специальные плоские камни, которые они часами держали в самом сердце костра, пока те не начинали светиться изнутри. Потом они вытаскивали эти камни щипцами, быстро очищали от золы и укладывали мясо прямо на раскаленную поверхность.

— Камень держит ровный жар, — объяснил Ур’гаш. — Мясо не горит, а печется. Равномерно. Со всех сторон.

Это была простая, но гениальная техника.

Я смотрел, как он работает. Уверенно, без суеты. Он знал свой огонь, свои камни.

Когда ребра замариновались, мы достали их и уложили на такой же раскаленный камень.

Зашипело. Аромат поплыл по пещере — смесь дыма, пива, мяса и специй.

Мы работали вместе.

Я показал ему, как с помощью трав можно добавить вкусу глубины.

Он показал, как по цвету дыма определить, готово ли мясо внутри. Мы не говорили много.

Нам не нужны были слова. Мы говорили на языке огня и еды.

Когда первая партия ребер была готова, мы подали их на стол вождя.

Они были невероятными. Мясо само отходило от кости. Нежное, пропитанное ароматом эля и трав, с хрустящей, дымной корочкой снаружи.

Грум’нак и Гроб, сидя рядом, рвали это мясо руками и запивали элем.

Они смеялись. Впервые за много лет вместе.

Блюдо дня: «Жареные Ребра Примирения». Копченые ребра, запеченные на пещерных камнях. Совместное блюдо, человека и орка.

Глава 13: Охотники на Хвосте

11 день Сборня, 1103 год

Стойбище Кровавого Пика.

Прощание с орками.

Ну или что-то типа того.

Вождь Грум’нак и Гроб стоят друг напротив друга. Два камня. Два брата. Ничего не говорят. Только смотрят. Вся пещера, полная орков, тоже молчит. Ждут.

Даже вонь от костров и немытых тел как будто притихла.

Потом вождь просто кивнул. Гроб кивнул в ответ.

И мы ушли. Никто нас не провожал. Просто смотрели в спину.

Вышли из пещеры на свет.

Воздух тут же стал другим. Резкий, холодный. Колет легкие.

Но чистый. Без дыма и злобы.

Отряд молчал.

Гроб шел впереди, рядом с Олафом. Спина прямая, башка опущена. Думает. Наверное. Или просто шея от вчерашнего болит.

Долго шли так, в тишине.

Только камни под ногами хрустят.

Форга, гномиха, что пыхтела рядом со мной, вдруг заговорила. Голос у нее всегда такой, будто гайки закручивает.

— Чего он тебя изгнал-то? — спросила она Гроба, догнав его. — Не похож ты на того, кто спину показывает.

Гроб остановился. Посмотрел на нее сверху вниз. Она ему по пояс.

— Он не меня изгнал. Он себя от меня отгородил, — говотит. Голос у него тихий, непривычно. — По закону клана, после смерти отца, мы должны были драться. За право быть вождем. Насмерть.

— И ты отказался? — хмыкнула Форга. — Не по-орочьи как-то.

— Я отказался убивать брата, — отрезал Гроб. — Отец был старый, злой. Он считал, что только кровь делает вождя сильным. А я считаю, что сила в другом. В том, чтоб не поднимать руку на своих. Он назвал меня трусом. Слабым. Может, он и прав был. Но брат есть брат.

Он сплюнул на камни и пошел дальше.

Форга какое-то время шла молча, разглядывая свою сложную кисть на арбалете.

— У нас… у гномов… все проще. Или сложнее. Механизм должен работать, а кто его смазывает — не так уж важно, — пробормотала. — Хотя мой отец считал иначе. Говорил, что чертеж… Ладно, неважно.

И замолчала. Не договорила. Видать, у каждого свой брат, свой отец. И свои горы.

Пару дней брели по ущелью.

Стены высокие, небо — узкая синяя полоска. Ветер гуляет, завывает. Пусто. Только эхо от наших шагов.

К вечеру третьего все уже вымотались. Готовой Жратвы орочьей, что нам дали, хватило ненадолго.

Желудки уже сводит.

— Как выйдем, привал, — это Олаф. Голос его как гром по ущелью. — Жратва нужна, горячая. Сил уже нет. Все как волки голодные.

Когда уже показался выход из этой каменной глотки, впереди что-то грохнуло.

Небо посыпалось. Огромные валуны, туча пыли и мелких камней. Завал. Прямо перед нами.

Путь отрезан.

— Засада! — орет Олаф. — К оружию! К стенам!

И тут же со скал посыпались они. В черном, как тени. С короткими мечами, в легкой броне.

Не сволочь с тракта. Профи. Двигаются быстро, слаженно. Без криков, без рева. Молча.

Нас было видно как на ладони. Они же за камнями. Стреляют из арбалетов.

Сглазу тут же прилетело в голову булыжником. Весь бой как тот булыжник и пролежал.

— Гроб, Брюква, ко мне! Держим проход! Форга! Мне нужен выход! — командует Олаф.

Мы стеной встали.

Они на нас. Двое на Олафа, один на Гроба. На меня тоже один.

Меч короткий, целится под ребра. Я свой дрын выставил, как копье. Он отскочить попытался.

А я просто маханул. По ногам. Хруст. Готово.

Гроб ревет, размахивает дубиной. Одного в скалу впечатал. Второй, ловкий, зараза, отскочил.

Пока рубились впереди, Корнелий, не растерялся.

Начал швырять склянки из своей сумки. Склянки бьются, и оттуда зеленая, пузырящаяся жижа. Куда попадала — все шипит, пузырится. На камнях, на броне.

Один из этих, в черном, под жижу попал. С руки кожа слезает, как мокрая тряпка. Гадость, фу.

Но действует.

И тут сзади грохнуло. Да так, что у меня зубы клацнули.

Это Форга, молодец. Орет что-то про селитру и уголь.

Огромные валуны, что перекрывали путь — в щепки.

Пыль, дым, запах серы.

— Проход есть! — кричит.

Враги, видать, поняли, что облом. Еще мгновение, и свалили. Ушли обратно в горы. Тихо, как и появились. Только трое на земле, корчатся.

— Добить, — рявкнул Олаф. — Форга, завал!

— Еще минут пять! Там еще один камень висит, его надо уронить, или он нам на башку свалится! — гномиха, уже копошится с новыми брикетами.

Отряд вымотан. Все злые.

Адреналин еще в крови, но силы на исходе.

Надо жрать. Быстро. Горячо. Чтоб силы вернулись.

Готовка

Не было времени на котлы и долгую варку.

Нужен был огонь и что-то, что можно сделать за минуты.

Пока Форга возилась со своей взрывчаткой, а остальные держали дозор, я вытряхнул из мешка остатки припасов.

Сухое мясо, горсть галет, кусок сала. Не густо. Но для воина это не просто еда. Это топливо.

Я не стал разводить большой костер. Несколько сухих веток, маленький, жаркий огонек между камнями. Гроб протянул мне малый щит-баклер. Я положил его прямо на угли. Раскалить докрасна.

Пока щит грелся, я занялся подготовкой. Галеты. Жесткие, как камень. Обухом ножа я растолок их в грубую крошку. Не в пыль, а именно в крошку, чтоб зубы чувствовали работу. Сухое мясо изрубил ножом так мелко, как только мог. Почти в фарш. Сало нарезал тонкими пластинками и бросил на раскаленный щит. Оно тут же зашипело, потек жир.

В этот кипящий жир я бросил мясную крошку. Помешал кончиком ножа. Мясо схватилось, стало темнее. Добавил туда же раскрошенные галеты и щедрую горсть черного перца из своего мешочка. Перец сейчас был нужен не столько для вкуса, сколько для огня внутри. Чтобы кровь быстрее побежала. Все это быстро перемешал. Получилась густая, липкая, ароматная масса.

Снял щит с огня. Руками, обжигаясь, я начал лепить из этой массы небольшие, плотные лепешки. Толщиной с палец. И тут же бросал их обратно на горячий щит.

Шипение. Запах жареного мяса, сала и острого перца.

С одной стороны минута, перевернул. С другой стороны минута.

Готово.

Это была не изысканная еда.

Это была ярость, спрессованная в лепешку. Горячая, жирная, острая.

То, что нужно, чтобы снова взять в руки меч.

Я раздал их парням. Они ели молча, обжигая пальцы. Глаза у всех горели злым огнем.

Даже Сглаз чуть оклемался и перекусил немного.

Мы выжили. Мы были голодны. И мы были готовы к новой драке.

Блюдо дня: «Быстрые Лепешки с Салом» не еда, а топливо для продолжения боя.

Глава 14: Проклятые Болота

14 день Сборня, 1103 год

Великие Топи.

Бежим.

Два дня уже. Два дня они на хвосте. Тени.

Не отстают. Не нападают в открытую. Ждут. Выматывают.

Ночью тени длиннее, каждый шорох — как лезвие по нервам.

Олаф злой, молчит. Ведет нас на восток, в топи. Говорит, там их след потеряем.

Или свою жизнь.

Горы кончились. Резко. Будто их отрезали ножом.

Камень сменяется грязью. Воздух стал тяжелым, влажным.

Пахнет гнилью и чем-то сладковатым. Болезнью, Корнелий говорит.

— Великие Топи, — это бормочет Сглаз, глаза его желтые блестят. — Дом мой тут. Рядом. Не совсем. Духи тут злой. Не любить чужак.

— Они нас проведут? — спрашивает Олаф, глядя на гоблина.

— Или сожрать, — скалится Сглаз. — Идти за мной. Шаг в шаг. Тропы не топтать. Тропы чуять.

Идет первым. Пригибается, нюхает воздух, землю. Что-то шепчет.

Отряд теперь ведет мелкий гоблин. И все молчат. Потому что без него мы тут сгинем. За час.

Местность — дрянь.

Кочки, поросшие чахлой травой. Между ними черная, маслянистая вода. Трясина.

Идешь, а земля под ногами дышит. Иногда булькает. Из-под воды пузыри поднимаются.

Лопаются с шипением. Пар выпускают вонючий. Аж голова кружится.

И тут как началось!

Идем по узкой тропе. Гроб впереди меня. Вдруг что-то зеленое, быстрое, выстреливает из-под кочки.

Обвивает его ногу. Лиана. Толстая, как рука. С шипами.

— Дрянь! — ревет орк.

Сорвать пытается. А она только сильнее сжимается. Шипы впиваются в кожаные штаны.

И не одна она. Еще две хватают за вторую ногу, за пояс. Тащат с тропы. В жижу.

Подскакиваю я. Махаю дрыном. Бью по лиане.

Твердая, как дерево.

Форга матерится по-гномьи. Стреляет из арбалета.

Болт прорубает шкуру. Зеленый сок брызгает. Тварь дергается, но не отпускает.

А Корнелий, уже на коленях. Черпает склянкой болотную жижу.

— Поразительно! — бормочет. — Симбиоз флоры и фауны! Это растение обладает мышечными волокнами! Какая сложная мутация!

— Помоги лучше, умник! — рычит Гроб, уже по колено в трясине.

Олаф подходит. Мечом — вжик. Точно, быстро. Перерубает лиану у самого корня.

Та обмякает. Мы вдвоем вытаскиваем Гроба. Весь в слизи, злой.

Идем дальше.

Уже осторожнее. Теперь не только под ноги смотрим.

Теперь еще и на каждую ветку, на каждую травинку косимся.

И снова напасть!

Прямо перед Сглазом вода БУЛЬ!

И оттуда тварь. Длинная, с метр. Серая, скользкая. Без глаз, без ног. Только пасть на одном конце. Круглая, полная мелких, как иглы, зубов.

Пиявка. Гигантская.

Прыг на гоблина. А он юркий. Отскакивает.

Тварь в грязь. Извивается. Снова прыгает. Уже на меня.

Принимаю на меч. Протыкаю, а она визжит. Тонко, мерзко.

Обвивается вокруг меча. Скользкая, сильная.

Из воды лезут еще. Десяток. Прыгают, как лягушки.

Начинается мясорубка. Вонючая, грязная.

Мы отбиваемся. Рубим их в воздухе, топчем на земле. Они липнут к броне, к сапогам. Пытаются прогрызть кожу.

Давишь одну, а ее кровь, густая и черная — воняет.

Корнелий одну поймал в мешок. Тычет в нее палкой.

— Удивительный метаболизм! — кричит, уворачиваясь от очередной твари. — Яд не контактный, гемотоксичный! Нужно избегать укусов!

Что сказанул? Ну что избегать и яд я понял. А остальное?

Отбились.

Все в слизи. Устали. Ноги гудят.

А идти надо. Погоня не ждет.

К вечеру вышли на небольшой сухой островок. Пара скрюченных деревьев. Камни.

Можно передохнуть.

— Привал, — говорит Олаф. — Костер не жечь. Этих тварей дым не отпугнет. Только привлечет.

Сидим в сумерках, жрем остатки сухарей. Мало. Не хватает. Смотрю на туши пиявок, что валяются вокруг. Мясо. Хоть и мерзкое.

— Сглаз, это жрать можно? — спрашиваю.

Гоблин ковыряет в зубах когтем.

— Можна, — говорит. — Хотеть жрать, тогда жрать. Дух пиявка сильный. Злой. Кишки крутить.

— Они ядовиты, — вставляет Корнелий, вытирая очки. — Их железы вырабатывают сильный антикоагулянт и нейротоксин. Употребление в пищу вызовет паралич и внутреннее кровотечение. В теории.

— А на практике? — спрашивает Олаф.

— На практике нужен эксперимент. И противоядие, которого у меня нет, — вздыхает Корнелий. — Но… яд белковый. Термическая обработка высокой интенсивности, возможно, с применением щелочного реагента…

Он смотрит на меня. Я на него.

— Варить, говорю нужно, со специями.

Понятно. Опять работа для повара и алхимика.

Готовка

Это был не ужин.

Это был урок алхимии в полевых условиях.

Акцент был не на вкусе, а на выживании. Главная задача — сделать ядовитое съедобным.

Первым делом я занялся пиявками. Работать с ними было отвратительно. Скользкие, упругие. Я срезал с них толстую шкуру, оставив только бледную, волокнистую мякоть внутри. Ее было не так уж и много.

Корнелий дал мне мешочек с белым порошком. Сказал, это очищенная древесная зола. Сильная щелочь. По его совету я развел ее в котелке с водой. Вода тут же стала мутной и начала шипеть. В этот бурлящий раствор я бросил куски пиявок.

Это был первый этап «детоксикации».

Варил их минут десять. Вода стала темно-зеленой и загустела. Запах пошел резкий, химический. Этот отвар я вылил без малейшего сожаления. В болото.

Повторил процедуру.

Снова чистая вода, снова порошок Корнелия. На этот раз вода позеленела не так сильно. Слил и ее. И только на третий раз, когда я проварил их в простой, чуть подсоленной воде, бульон остался почти прозрачным. Корнелий понюхал, попробовал каплю на язык.

— Токсичность на минимальном уровне, — заключил он. — Небезопасно, но уже не смертельно.

Теперь лианы.

Их мясистые части, что остались на Гробе, я очистил от шипов. Они были жесткие, как проволока. Просто так их не сваришь. Я мелко их изрубил и поставил тушиться в небольшом количестве воды. Долго. Очень долго. Чтобы жесткие волокна распались.

Когда все было готово, я соединил ингредиенты.

В котелке с отваренной мякотью пиявок и размякшими лианами оказалась мутная, зеленоватая жижа. Для густоты и сытности я добавил туда болотной ряски, которую Сглаз насобирал. Сказал, она «силу тины дает».

Получился не суп, а какая-то первобытная хмарь. Пахло странно. Травой, тиной и чем-то неуловимо медицинским. Но оно было горячее. И оно было безопасным. Наверное.