Свой среди чужих или гаупман с Олерона часть 3

Перехватило дыхание. Стало больно. Очень больно. Я ускорил шаг, как будто это могло мне хоть как то помочь. Разве от воспоминаний можно сбежать?

Похороны Даутенберга были сверх пышными. На Мюнхенскем кладбище Waldfriedhof не протолкнуться. Собралась не только вся верхушка рейха, но еще куча всевозможного люда. Плюс были также представлены все известные и малоизвестные массмедиа желающие освещать погребение верного сына Рейха- еще бы такое событие. В общем жаждущих проститься с усопшим, а заодно светануться и заявить особенно высоким партийным бонзам о своей твердой гражданской позиции было немерено, хотя и впускали туда через мощное оцепление эссэсовцев по спец пропускам.

Публика была вся сплошь шикарно разодетая и очень недурно пахнущая, фимиамы дорогих парфюмов во всю струились, заполняя пространство вокруг старинных могил. Дамы щеголяли в шикарных шубах и манто. На ухоженных головках шапочки – таблетки, ярко подведенные тушью глаза, скрыты за траурными вуалями. Напоказ выставлены лишь хищно накрашенные губы. Мужчины — кто в парадных мундирах, кто в строгих пальто и белых рубашках, на лацканах яркие партийные значки, а на глазах темные очки. Все присутствующие не забывали поддерживать на своих лицах скорбь вселенского масштаба. Судя по моим наблюдениям, некоторым эта скорбь давалась нелегко. Море цветов и венков. Украшенный флагами со свастикой гроб с телом покойного был доставлен к месту упокоения на артиллерийском лафете, под надзором взвода почетного караула и под звуки траурных маршей полкового оркестра СС. Естественно, по вполне понятным причинам гроб не открывали, поскольку смотреть там было не на что, уж я постарался на славу- превратив фон Даутенберга в обезличенный кровавый кусок мяса.

Ораторы на специально отстроенной по такому случаю, еще пахнущей свежеспиленной сосной трибуне, также завешанной флагами рейха, сменяли друг друга как в каком — то бредовом калейдоскопе. Хвалебные речи где покойный предстал перед всем демократическим сообществом ангелом во плоти и чуть ли не Мессией, следовали одна за другой.

Мой черед произнести свою диатрибу настал ближе к завершению церемонии, когда по лицам собравшихся было видно, что всем эта комедия с патриотическим уклоном уже надоела до чертиков. Да и холодно- чай не май месяц, ну и вообще почивший гер Даутенберг конечно крутой перец — герой и все такое — это даже не обсуждается, но давайте его уже закопаем побыстрее, в смысле предадим тело земле, а сами за щедро накрытый и оплаченный из государственной казны стол в дом офицеров. Пора бы, так сказать, помянуть как следует героя рейха.

Пока же им еле сдерживаясь от нетерпения и зябко ежась от стужи оставалась лишь слушать ораторов несущих, пусть и в разных вариациях, в принципе, одну и туже хрень, и взирать на небо.

Я не знаю, но вполне может быть кто — то из них и вправду считал, что верный сын великой империи именно сейчас благосклонно взирает на них с небес.

Лютеранский Пастор в черной мантии с благообразным лицом и не в меру упитанным расплывающимся во все стороны животом, который должен отпевать покойного тоже втихаря приплясывал- он равно как и все замерз, устал и ему тоже хотелось согреться, в смысле накатить.

Набросал я свою речь в салоне самолета, пока летел из Риги в Мюнхен. Надо ли говорить, что после процедуры жесткой цензуры ее изрядно отредактировали. Например; в первоначальном, моем варианте, гер Даутенберг ухлопал трех сепаратистов, а затем после того как какой — то ненавистный гад выпустил в него целую обойму из автомата, уже благополучно представился, не забыв правда перед этим дать наказ мне- его ординарцу, которого он между прочим заслонив своей широкой грудью спас от неминуемой смерти. «Я,- шептал он слабеющими губами.- Умираю за Канцлера и Рейх, но ты, Яр Ковалефф, продолжай сражаться до тех пор, пока на Олероне не останется ни одного сепаратиста».

Так вот кому — то из цензоров число нападавших показалось ничтожно мало и не соответствовало светлому облику чудо рыцаря с древними тевтонскими корнями, поэтому количество сепаратистов убиенных им увеличили до восьми, явно ребятки были не в курсе, что он никак не Супермен. Ну да ладно.

Я нацепив на «морду лица» патриотически пафосную маску, забравшись на трибуну взял слово. Начал немного со скрипом, но затем после парочки фраз разошелся. Слова панегирика вдруг полились из меня без остановок- как водопад. Время от времени отрываясь от бумажки с текстом я поминая покойного, как истинного арийца и одного из лучших сынов отчизны то и дело кивал на дорогущий гроб с золотыми кованными ручками.

Наверное это не правильно, и уж точно не по христиански, когда убийца поминает жертву на его же могиле. Конечно это грех. Но я не чувствовал даже капельки раскаяния, потому как, что касается фон Даутенберга мне было глубоко плевать на этот божий канон. Он получил от меня то чего давно заслуживал и я был несказанно рад, что расправился с этим ублюдком. Жалел лишь об одном — если бы сделал это раньше, то Эдита была бы жива.

Достигнув апогея своего акафиста, в котором мне кажется, я превзошел самого себя тут же прилюдно клятвенно пообещал, что сразу же после похорон не задерживаюсь ни на секунду вернусь на Олерон и продолжу священную битву с недочеловеками, которые возомнили, что могут противопоставить себя великому Рейху. Затем выпучив глаза, словно мучился от недельного запора, набрав в легкие побольше воздуха, заорал как оглашенный, что есть мочи в микрофоны: