Милое общество

— Я всегда, в любое время, к вашим услугам.

— О! Я постараюсь как можно меньше отнимать у вас времени. До скорого свидания.

Префект протянул руку своему подчинённому, и тот удалился.

В этот момент личный секретарь вернулся в кабинет, разразившись смехом.

— Послушай, молодой человек, — строго сказал ему дядя; — помни, что на нас здесь лежит тяжёлая ответственность.

— Я не мог удержаться от смеха, — ответил секретарь, — видя растерянный вид господина X… перед его женой. Насколько он был мрачен, настолько она сияла и не переставала восхвалять начальника муниципальной полиции. Она непременно хотела нанести ему визит. Наконец они ушли под руку, точно влюблённая пара.

Ты заметил, как начальник сыскной службы поставил господина X… на место? Его должность, должно быть, далеко не синекура.

— Не думаю, — сказал префект. День и ночь находясь на боевом посту, он должен видеть, слышать, соприкасаться со всеми слоями общества и уметь нигде не оказаться не к месту. Несмотря на скромное положение, отведённое ему в административной иерархии, на нём лежит большая и высокая ответственность. По его собственной ли вине, по вине его начальников или подчинённых, общественное мнение возлагает на него ответственность за преступления и проступки, оставшиеся безнаказанными. Он должен искать, находить виновного и передавать его правосудию. Ты видишь, что здесь есть куда приложить весь ум и всю деятельность человека.

— Но в таком случае, дядя, он должен был бы быть кем-то большим, чем просто подчинённым начальника муниципальной полиции; иметь свободу действий и возможность при необходимости сноситься со всеми комиссарами полиции.

— Нынешняя организация Префектуры полиции не позволяет предоставить ему столь широкие полномочия.

— Если эта организация несовершенна, почему бы её не преобразовать? Теперь тебе это легко; позднее… будет слишком поздно.

— Почему?.. Потому что некоторые вещи кажутся лёгкими в теории и почти невозможными на практике; на каждом шагу сталкиваешься с людьми, самолюбие которых приходится щадить.

— Но мне кажется, что общий интерес должен стоять выше частного.

— Да… так должно быть; но этого нет и, быть может, никогда не будет.

— Мы живём при Республике, самом справедливом и самом честном правлении.

— Республика… это слово. — Нам нужны настоящие и искренние республиканцы, а у нас есть лишь честолюбцы, желающие добиться своего любыми средствами.

— Кстати, дядя, ты обещал мне, что мы подробно осмотрим парижское дно.

— И я сдержу слово, — отвечал префект; — но нам нужно выбрать надёжного проводника.

— Разве начальник сыскной службы не лучший проводник, какого мы могли бы пожелать?

— Да. Только он, как ты слышал, не вполне находится в моём подчинении.

Я не желаю задевать ничьего самолюбия; поэтому наши отношения с начальником сыскной службы должны быть весьма ограниченными. Однако я разрешаю тебе нанести ему несколько незаметных визитов.

— Будь спокоен, я становлюсь благоразумным и не стану злоупотреблять твоим позволением.

В тот момент, когда префект собирался выйти из кабинета, чтобы позавтракать, он получил следующий рапорт:

Муниципальная полиция

… БРИГАДА РОЗЫСКА

СЛУЖБА

М. …………

№ …

Париж,

РАПОРТ

По делу господина X…

Фотография прилагается

Розыски, начатые едва час назад, увенчались успехом.

Господин X… умер минувшей ночью от кровоизлияния в мозг в доме терпимости. Поскольку при нём не было никаких документов, комиссар полиции отправил его в морг под обозначением «Неизвестный».

При сем прилагается фотография, предоставленная госпожой X…

Офицер полиции,

(Подпись неразборчива.)

Под громадным «Просмотрено», начертанным на полях рапорта, стоял росчерк начальника муниципальной полиции и следующая пометка:

«Нужно ли известить вдову?»

Префект полиции добавил:

«Не нужно. — У господина X…, вероятно, есть двойник, ибо он жив и здоров. — Я видел его и слышал: он выходит из моего кабинета под руку со своей женой».

ГЛАВА II

В сыскной полиции

Кабинеты и посты сыскной службы занимают во Дворце правосудия, на углу набережной Орлож и улицы Арле, шестнадцать небольших помещений, половина из которых расположена на антресольном этаже, а половина на первом, или, точнее, в полуподвале, поскольку с этой стороны первый этаж Дворца находится на метр пятьдесят сантиметров ниже уровня улицы.

Запершись в одной из этих комнат, больше похожей на камеру, чем на кабинет, начальник сыскной службы внимательно просматривал несколько досье, относившихся к одному и тому же человеку, искусному мошеннику, постоянно менявшему имя и личность которого всё ещё не удалось установить.

Это было после полудня, в месяце… Солнце, стоявшее над горизонтом, ещё разливало снаружи мягкий свет; но в кабинет свет уже не проникал сквозь крепкие прутья единственного окна — маленького, квадратного, выходившего на улицу Арле, настоящей тюремной отдушины, из-за которой нельзя было ни читать, ни различать фотографические портреты, разложенные на письменном столе.

Начальник сыскной службы уже собирался позвонить, чтобы попросить лампу, когда высокий худощавый старик, старейший из агентов, в силу возраста исполнявший обязанности сторожа, стремительно вошёл в комнату.

По его растерянности можно было догадаться, что в службе происходило нечто необычное.

— Господин… господин… — произнёс он, едва дверь закрылась, — здесь молодой человек, который хочет с вами поговорить.

— Но что удивительного в том, что какой-то молодой человек хочет со мной поговорить?

— О! Но это не обыкновенный посетитель!

— Быть может, иностранный принц?

— Больше того. Он говорит, что зовут его господин Рене и что он состоит при личном секретариате префекта полиции. Вы понимаете, личный секретарь префекта… Никогда ещё я не видел, чтобы кто-нибудь из них приходил сюда.

— Ждите и других сюрпризов, мой добрый Фуасси, — сказал начальник сыскной службы, улыбаясь изумлению своего верного подчинённого.

— Префект присылает своего личного секретаря в сыскную службу… Что ни говорите, никак не могу прийти в себя.

— Так знайте же, что наш новый префект обладает исключительным характером. Он молод, деятелен, остроумен и любезен, что тоже не вредит делу. Он не питает неприязни к заслуженным старым служащим. Его влияние велико, и, если нам посчастливится сохранить его, мы можем наконец надеяться на полезные преобразования. Вероятно, одним прекрасным утром он сам сюда придёт.

— Не может быть! — воскликнул старик Фуасси. — Неужели перед смертью мне выпадет честь доложить моему начальнику о приходе самого большого, самого главного Начальника?.. Но сыскная полиция уже не ребёнок… Значит, она наконец станет взрослым человеком!

— Быть может!.. Но впустите господина Рене, он, должно быть, начинает терять терпение.

Подойдя к начальнику сыскной службы, господин Рене сердечно пожал ему руку и спросил, не распорядился ли тот уже своим вечером.

— Не совсем.

— Тем лучше. Мой дядя, который интересуется вашей службой, хотел бы посетить парижское дно; он намерен лично изучить порочный Париж.

— Как нельзя кстати. Сегодня понедельник, следующий за субботой выдачи жалованья; лучшего момента для посещения притонов, где распутные рабочие оставляют свою плату, свой рассудок и своё здоровье, нам не выбрать. Если вечер останется погожим, господин префект не потеряет времени даром.

— И я тоже, потому что не меньше его стремлюсь получить знания. Рассчитывая через несколько лет вступить в дипломатический корпус, я должен вблизи видеть людей и вещи. Знакомство со всеми слоями общества может быть для меня только полезным.

— Дипломатия прежде была искусством, доведённым до совершенства; однако за последние несколько лет было совершено немало промахов, и будущее принадлежит молодым людям, обладающим тонкостью ума, умом и тактом, необходимыми, чтобы возродить в нашей стране это поприще, пришедшее в упадок вместе с нашим монархическим престижем. Я желаю, господин Рене, чтобы вы оказались одним из таких преобразователей.

— Я сделаю всё возможное, чтобы достичь этой цели.

Господин Рене поднялся, чтобы проститься, и сказал:

— Итак, условились? До вечера!

— В девять часов, на площади Сен-Мишель, перед фонтаном, — ответил начальник сыскной службы, провожая посетителя.

В передней молодой секретарь с изумлением разглядывал низкие, закопчённые потолки.

— Что вас удивляет? — спросил с улыбкой начальник сыскной службы, проследив за его взглядом.

— Но… мне кажется, вы здесь устроены довольно плохо.

— Скажите лучше — ужасно плохо, и будете правы. Послушайте, если хотите, мы быстро осмотрим помещения службы. Молодому человеку, желающему учиться, всё полезно увидеть.

У нас здесь, в антресольном этаже, девять кабинетов. Войдём в первый попавшийся — все они одинаковы. — Посмотрите, как низки эти потолки, едва два метра пятьдесят сантиметров. Взгляните на маленькие квадратные окна, пробитые в этих толстых стенах наподобие крепостных бойниц и зарешечённые, как камеры тюрьмы Мазас.

Ни воздуха, ни света — его мало или нет вовсе; газ горит весь день.

Несмотря на тесноту помещения, десять служащих работают здесь без перерыва с девяти часов утра до одиннадцати часов вечера.

Летом, задолго до окончания работы, здесь бывает жара от тридцати до сорока градусов, и, несмотря на открытые двери и окна, воздух не обновляется.

Зимой… о! Зимой это ещё ужаснее!

С шести часов утра, когда служитель начинает убирать кабинеты, и до одиннадцати часов вечера эти три газовые горелки не гаснут ни на минуту, непрерывно пылая при закрытом окне. Когда служащие, уже почти задохнувшись, решаются открыть его, двое из них, находящиеся ближе всего к окну, внезапно переходят от этой сенегальской температуры к температуре наружного воздуха, составляющей от пяти до десяти градусов ниже нуля.

Вернёмся теперь в единственный коридор, совершенно лишённый доступа наружного воздуха, куда выходят все эти каморки, расположенные в ряд, словно мышеловки.

Не находите ли вы большого сходства между этими кабинетами и клетками хищных зверей в Ботаническом саду, с той только разницей, что звери, хотя их пространство и ограничено, по крайней мере имеют то, чего не хватает здесь, — воздух и свет?

— Это ужасно, — сказал господин Рене.

— Спустимся теперь на первый, полуподвальный этаж. Посмотрите: то же расположение тех же камер и того же коридора.

Когда сюда входит публика, её охватывает леденящий ужас. Эти двери таинственного вида, эти одетые в чёрное агенты, бесшумно передвигающиеся и ведущие ещё более молчаливых и печальных арестантов в глубь тёмного и зловонного коридора, где находятся камеры предварительного заключения, прозванные «виолонами» и напоминающие темницы прежних времён… всё это заставляет посетителей содрогаться от страха.

Общество защиты животных громко потребовало бы применения закона Граммона, если бы вашему дяде и его начальнику муниципальной полиции пришла фантазия держать здесь лошадей или скот.

Все окна снабжены крепкими решётками. В случае мятежа или пожара, если бы единственная дверь оказалась загорожена, ни один агент не спасся бы.

Здесь получаешь предвкушение тюрьмы. Что я говорю?.. Ты уже в ней.

Для убийцы это первая остановка на пути к эшафоту, к камере приговорённого к смертной казни.

— Кем заняты эти помещения нижнего этажа?

— Агентами действующей службы, которые по очереди проводят там двадцать четыре часа. Это свободная часть личного состава, называемая дежурной сменой, готовая выступить днём и ночью; это безоружные охотники, которым поручено наблюдать, выслеживать и ловить вредную, опасную дичь, многочисленные образцы которой вы увидите сегодня вечером во время нашего обхода. И агенты, и преступники постоянно настороже, для них нет ни дня, ни ночи, и год никогда не кончается. Это вечное движение.

Вот камера, куда временно помещают крупных мошенников, биржевиков, неофициальных биржевых маклеров, посредников — всех этих нечистых на руку людей, воротил столь же сомнительных дел, как и они сами, дерзких и самоуверенных особ, которые скромно именуют себя «королями Республики», ибо именно они затевают финансовые предприятия, изобрели «анонимность» — разновидность общества, призванного совершенствовать искусство монополизации и придавать видимость ценности самым диковинным вещам.

Поскольку этих устроителей финансовых операций весьма сомнительного свойства покровительствуют влиятельные лица, суд и полиция медлят отправлять их под стражу, прежде чем доложат о них высшему начальству; а в ожидании министерских распоряжений им назначают небольшое, двадцатичетырёхчасовое пребывание в этой комнате, где агенты держат их под наблюдением.

Сколько известных людей, ворочавших миллионами, спали на этом узком тюфяке! Внезапно оказавшись из комнаты с мягкой обивкой в этой сырой, голой камере, они, должно быть, предавались невесёлым размышлениям о непрочности взлётов и падений… человеческого рода.

Агенты прозвали это небольшое помещение «Биржевой корзиной».

Именно в кабинетах антресольного этажа хранятся досье, карточки и фотографии преступников, уже разысканных и тех, кого ещё предстоит найти.

Во Франции нет ни одной префектуры первого класса, располагающей столь богатыми архивами подобного рода.

Здесь сосредоточены документы, относящиеся к многочисленному семейству преступников, которое быстро разрастается и, подобно потомству Авраама, расселяется повсюду, образуя то, что мы называем «армией зла».

Для каждого более или менее заметного члена этого тёмного и зловредного семейства, разветвления которого существуют даже здесь, необходимо составить своего рода запись гражданского состояния: происхождение, национальность, характер, жизнь, нравы, привычки. Приходится проводить проверки, разбирать досье, изучать карточки, исследовать фотографии… Как видите, это труд бенедиктинцев, позволяющий установить личность тех, кто ищет всякую возможность заниматься своим преступным промыслом, искусно эксплуатируя доверчивость, чтобы не сказать человеческую глупость.

Поиск прогресса посредством искусств, литературы и наук куда менее утомителен, чем терпеливое ежедневное очищение общества от вредителей.

— А сколько зарабатывают агенты, которым вы поручаете эту неблагодарную работу?

— Смотря к какому разряду они принадлежат. Разрядов четыре, с жалованьем от 1400 до 1700 франков. Кроме того, они получают 185 франков квартирного пособия и 120 франков на одежду. Таким образом, всё их вознаграждение составляет от 1705 до 2005 франков в год.

— Но, по крайней мере, повышение по службе происходит быстро?

— Чтобы дослужиться до первого разряда, самого малочисленного, требуется в среднем десять лет.

— Сколько времени нужно прослужить, чтобы получить право на пенсию?

— Двадцать пять лет, по истечении которых им назначают пенсию в размере 850 франков, если их жалованье составляло 1700 франков. Пенсионный фонд принадлежит самим служащим, которые отчисляют в него пять процентов своего содержания.

Мало кому из агентов удаётся прослужить необходимые двадцать пять лет. Одни, сочтя службу слишком тяжёлой, уходят после нескольких месяцев испытания, других увольняют за незначительные проступки, а многие умирают на службе от бронхитов, воспалений лёгких и других болезней, приобретённых при исполнении обязанностей.

Кинжал и револьвер воров и убийц опасны для них меньше, чем наблюдение зимой. Нередко случается, что от одного удара кулаком под ложечку у них начинается кровохарканье, и эти незаметные служители медленно угасают, без шума, без известности, по большей части в меблированной комнате или на больничной койке.

— Возвращаются ли тем, кто покидает службу, не отслужив положенного срока, внесённые ими в пенсионный фонд суммы?

— Нет. Они остаются в пенсионном фонде.

Маленькие люди обеспечивают пенсии большим.

— Но раз жалованья агентов недостаточно, чтобы обеспечить им средства к существованию, они, разумеется, должны заниматься какой-нибудь другой работой, чтобы содержать свои семьи?

— Ничуть не бывало. Им запрещено заниматься какой бы то ни было работой вне администрации, и даже их жёнам нельзя быть консьержками.

— Как же можно найти людей для такой службы? — Вот уж поистине справедливо говорят, что, для того чтобы служить в полиции, нужно убить отца и мать.

— Между тем от агентов требуют доказательств честности, добропорядочности и нравственности, каких не всегда требуют от муниципальных советников, депутатов или сенаторов.

В первые времена существования сыскной полиции служащих набирали из людей с плачевным прошлым и судимостями. Это была большая ошибка.

Её призвание к самоотверженному служению искажалось и ставилось под угрозу привлечением людей, уже осуждённых судом. Отсюда у многих возникло предубеждение, будто между полицейским агентом и преступником существует близость; это предубеждение ещё долго сохранится, хотя система набора служащих была изменена уже полвека назад. В наши дни у агента сыскной полиции не должно быть судимости.

Поверите ли вы? — Вчера я получил письмо с серьёзными, достоверными сведениями о шайке фальшивомонетчиков. Автор письма — человек с собственным делом. Оно было написано на бланке счёта, а на конверте значился следующий адрес:

«Преемнику господина Видока,

улица Иерусалим».

И эта улица, и Видок давно исчезли; но предание о них осталось.

— Ваш торговец хотел пошутить.

— Не думайте. Вызванный ко мне сегодня утром, он подтвердил факты, о которых сообщил в письме.

Возвращаясь к вопросу о наборе служащих, скажу вам, что в кандидатах нет недостатка; но, к сожалению, профессиональные полицейские качества встречаются всё реже, тем более что назначают никогда не самых достойных, а тех, у кого больше рекомендаций. Слишком много внимания уделяют оттенку их политических убеждений и слишком мало — их качествам и способностям.

Кандидата, чей дед был офицером при короле Луи-Филиппе, или другого, чей отец служил чиновником при Наполеоне III, считают роялистом или бонапартистом и отстраняют, каковы бы ни были его заслуги.

Беседуя таким образом, секретарь префекта и начальник сыскной полиции вышли из служебных помещений и оказались на площади Дофин.

— И в самом деле, — сказал господин Рене в заключение, — существует целый ряд прискорбных обстоятельств, мешающих правильной работе вашей службы; но где же средство?

— О! Средство очень простое: при некоторой доброй воле его легко применить. Нужно лишь уничтожить злоупотребления, порождённые рутиной, — те злоупотребления, с которыми люди оппозиции энергично борются, пока не находятся у власти, но которыми они пользуются и злоупотребляют, едва получат управление в свои руки.

— Вам следовало бы поговорить об этом с моим дядей.

— Я так и намерен поступить, а пока не забудьте о нашей сегодняшней встрече: площадь Сен-Мишель, перед фонтаном, ровно в девять часов. Одежда простая, шляпа путешественника… причём путешественника наблюдательного.

— Какова ваша программа на сегодняшний вечер?

— Заранее ничего не могу вам сказать: сами увидите.

ГЛАВА III

Птичка-мушка и Портос

— Куда вы нас ведёте? — спросил префект полиции, подойдя к начальнику сыскной службы.

— Если хотите, мы сначала посетим кабачки, столь же прославленные, сколь и лишённые доброй славы, расположенные в самом сердце Парижа, в нескольких шагах от собора Парижской Богоматери и в пяти минутах от вашего особняка и Дворца правосудия.

— Я думал, вы поведёте нас в отдалённые кварталы, к заставам.

— Незачем ходить так далеко, чтобы изучать нравы парижских подонков. В путанице переулков вокруг площади Мобер мы найдём чем занять наш вечер.

— Вы один. Не опасаетесь ли дурной встречи? Если вас узнают, вы можете стать жертвой мести.

— Не беспокойтесь; я принял меры предосторожности. Посмотрите на этого маленького человека в чёрном сюртуке, возле той двухконной коляски на площади Сен-Андре-дез-Ар: это один из ваших агентов.

— Но, — сказал личный секретарь, — вы рекомендовали нам одеться просто, а своего агента нарядили так, будто он собирается на свадьбу.

— Этот служащий должен был сегодня вечером отправиться на концерт, предшествующий благотворительной лотерее в пользу бедных; он не успел вернуться домой, чтобы переодеться. Однако не беспокойтесь о его костюме: он нам не слишком помешает. Птичка-мушка — прозвище этого агента — всегда носит под одеждой небольшой набор сменных вещей и преображается по желанию. Он переодевается в экипаже, под воротами дома, в общественном писсуаре или даже на улице. На ходу, никем не замеченный, он надевает блузу и фартук бочара; его складной цилиндр исчезнет под блузой, уступив место шёлковой фуражке, которой можно придать любые очертания и размеры, свойственные профессиям, за представителей которых он себя выдаёт. Наконец, накладная борода и два сильно выступающих искусственных передних зуба сделают его неузнаваемым даже для самых опытных глаз.

— Значит, Протей из античных мифов рядом с ним просто мальчишка, — смеясь, сказал господин Рене.

— Почему же ваша Птичка-мушка не подходит к нам? — спросил префект.

— Ему приказано приближаться только по моему знаку, если не случится непредвиденного происшествия, которое потребует его немедленного вмешательства; тогда он мгновенно окажется возле нас.

Его роль сегодня вечером совершенно безмолвна. У него в руках небольшая карточка с записанными местами, где должен останавливаться экипаж, находящийся в нашем распоряжении.

Если мы пройдём мимо экипажа, не садясь в него, он укажет кучеру следующую стоянку.

— Этот экипаж принадлежит администрации?

— Ничуть. Он принадлежит Всеобщей компании.

— Но вы знаете кучера, который им правит?

— Совершенно нет.

— А если в затруднительном положении этот человек обратится против нас?

— Мы можем полностью ему доверять. Господин Биксио, умный директор Всеобщей компании, поручает такие экипажи лишь кучерам, неоднократно доказавшим своё хорошее поведение, честность и исправность. С этой стороны нечего опасаться.

— Птичка-мушка будет сопровождать нас один? — спросил господин Рене.

— С ним ещё один товарищ.

— Я его не вижу, — заметил префект.

— Это тот человек, который сейчас стоит у изменённого выхода с улицы Лирондель, близ остановки омнибусов.

— Этот высокий толстяк, который прохаживается, спокойно покуривая трубку?

— Именно.

— Какой разительный контраст между ним и Птичкой-мушкой!

— Этот контраст, столь же резкий по характеру, как и по наружности, составляет силу обоих: они дополняют друг друга и стараются как можно реже расставаться. Портос — прозвище второго агента.

— Раз вы сделали их своими адъютантами, они, должно быть, обладают особыми качествами?

— Невозможно быть одарёнными лучше них; но качества Птички-мушки прямо противоположны качествам его товарища Портоса.

Прозвище Птичка-мушка вполне ему подходит. Подобно этой индийской птице, он мал, проворен и чрезвычайно недоверчив. Его зоркие глаза, всегда насторожённые, помогают ему замечать и распознавать людей и вещи, которых следует искать или избегать. Обладая чрезвычайно живым воображением, большим умом, находчивый при любых обстоятельствах, он проявляет замечательную отвагу в трудных предприятиях. К тому же у него большое сердце, страстная любовь к своему делу и, несмотря на природную живость, терпение рыболова, когда того требует служба. Он удивительно одарён, обладает настоящим чутьём полицейского и предчувствует появление или присутствие преступного сброда.

В двенадцать лет, на фабрике, где его отец был надсмотрщиком, его заподозрили в краже 500 франков; исчезла сумма, предназначенная для выдачи жалованья мастеру.

Возмущённый несправедливыми подозрениями, павшими на него, он поклялся сам обнаружить виновного. Продолжая, по своему обыкновению, играть на фабрике, он стал следить за учеником, которого начал подозревать, и застал его в тот миг, когда тот выкапывал в погребе украденные деньги.

Поражённые рабочие сложились, чтобы подарить ему серебряные часы.

Это был его первый успех и первая награда.

Насколько Птичка-мушка горяч, подвижен, вспыльчив, всегда готов пустить в ход кулаки, настолько Портос спокоен, рассудителен и… молчалив. Обладая геркулесовой силой, он считает трусостью пользоваться ею без крайней необходимости. Если задерживаемый им преступник пытается сопротивляться, он обхватывает его… осторожно и поднимает, как пёрышко, без малейшего насилия. В драке одного его появления достаточно, чтобы восстановить мир. Он невозмутимо разнимает дерущихся, одним движением руки отстраняет противников и выхватывает из свалки того, кто ему нужен. Он никогда не бьёт; он знает и понимает, что не должен давать почувствовать двойную силу, которой располагает как агент и как человек, а за его добродушной наружностью вы могли бы заметить проницательные и опытные глаза. Он не легковерен, и это драгоценное качество.