Милое общество

Несмотря на своё телосложение, требующее обильной пищи, он терпеливо переносит голод и жажду, когда обстоятельства того требуют. Впрочем, это единственная черта, в которой он похож на Птичку-мушку, также отличающегося большой умеренностью.

Ни тот ни другой не затруднятся провести несколько ночей под открытым небом, лёжа на сырой земле и подстерегая свою добычу.

Оба чрезвычайно дисциплинированны и повинуются приказу, никогда его не обсуждая, каким бы тяжёлым он им ни казался.

Портос редко прибегает к гриму: его рост этому мешает. В каком бы костюме он ни появился, его легко узнали бы.

Несколько парижских кюре предлагали ему место… Не улыбайтесь, господин Рене, мне пришлось употребить всё своё влияние, чтобы помешать Портосу надеть расшитый галунами мундир церковного швейцара.

— Несомненно, он производил бы великолепное впечатление в треуголке, алых коротких штанах, белых чулках, с тростью, увенчанной серебряным набалдашником, в одной руке и алебардой в другой. Добрые богомолки были бы от него без ума.

— Чем занимался Портос до поступления на службу? — спросил префект.

— Он служил у своего двоюродного брата, торговца редкостями, неспособного отличить старинную вещь от современной, но старавшегося непомерными ценами придать художественную ценность старью, загромождавшему его лавку.

Бывший скупщик старья, двоюродный брат Портоса притязал на славу учёного человека; он охотно и весьма скромно называл себя мэтром антикваров.

Не обладая особыми познаниями в происхождении и изготовлении произведений искусства и старинной мебели, он придумал для удовлетворения покупателей, а особенно собственного самолюбия, характерную фразу: «Это… это той эпохи».

И повторял её по всякому поводу.

По приказу Портос был тенью и эхом своего двоюродного брата. Одно лишь эхо у него и осталось. При любых обстоятельствах, когда ему приходится действовать или говорить, он не может удержаться от заключительных слов: «Это той эпохи».

— Вы сами набираете агентов? — снова спросил префект.

— Увы, нет! Меня даже не спрашивают о способностях и качествах моих будущих сотрудников. Если по случайности рассыльный приводит ко мне такого человека будто бы для испытания, кандидат уже заранее назначен на место; ведь нельзя ни в чём отказать покровителю, чьё имя стоит на записке, приколотой к началу личного дела.

— Значит, чтобы стать агентом сыскной полиции, нужны особые качества?

— Они совершенно необходимы, ибо поле его деятельности — улица, а его задача — без всякой нарочитости видеть всё, оставаясь невидимым.

Хороший агент сыскной полиции должен любить своё дело, знать Париж до мельчайших подробностей, быть преданным начальникам и управлению, иметь достаточно хорошее начальное образование, чтобы ясно излагать свои мысли в рапорте и отчитываться в том, что он сделал.

С точки зрения телосложения агент должен быть среднего роста, скорее низкого, чем высокого, чтобы меньше бросаться в глаза, и крепкого сложения, чтобы выдерживать тяготы службы.

Адонисы были бы в сыскной полиции скорее вредны, чем полезны, однако наружность должна быть приятной, без уродств, шрамов или слишком заметных особых примет. Хорошие глаза, коротко остриженные волосы и короткая борода. Слишком длинная борода придаёт одним лицам сходство с капитаном Фракассом, а в других воскрешает тип старого судебного пристава, ставший легендарным в драмах господина д’Эннери. В случае бунта или борьбы короткие волосы и короткая борода не дают преступникам, всегда готовым за них ухватиться, такой возможности.

Его одежда должна быть чистой, скромной, неброской, причём предпочтительны тёмные цвета. Украшений должно быть мало или вовсе не быть, а трость следует брать только в ночные вылазки, чтобы отгонять собак, слишком настойчиво желающих познакомиться с икрами агентов: во всех прочих случаях она мешает и бесполезна.

Нравственные качества столь же необходимы. Частная жизнь агента должна быть упорядоченной, чтобы он не поддавался всевозможным искушениям, которые ему предлагают; счастлив он, если может свободно исполнять свои обязанности, сохраняя полную независимость от людей, не принадлежащих к управлению!

Необходимо, чтобы агент сыскной полиции был чрезвычайно добросовестен и безусловно честен. Он никогда не должен лгать ни в своих письменных рапортах, ни в показаниях, которым суд доверяет. Дело, в котором истина была бы искажена, может иметь тяжёлые последствия для обвиняемого. Лгать при подобных обстоятельствах всегда малодушие, бесчестие, а нередко даже преступление.

Наконец, он должен обладать тем, что мы называем «ночной храбростью».

— Да ведь вы требуете от меня кандидатов на премию Монтиона; я же признаюсь, что не сумел бы обеспечить набор служащих при указанных вами условиях.

— Я знаю, как трудно встретить столько достоинств и добродетелей в одном человеке; но прошу многого, чтобы получить хоть немногое.

— В каком возрасте вы предпочитаете принимать кандидатов?

— Между двадцатью пятью и тридцатью годами.

Назначенный раньше, агент слишком молод, совершенно неопытен и любит развлечения; позднее же он уже приобретает привычки, от которых его трудно отучить.

Как правило, лучшие кандидаты — те, кто выходит с военной службы, где приобрёл чувство долга, привычку к дисциплине, беспрекословному повиновению приказам начальства, качества, редко встречающиеся среди гражданских.

— Я уже убедился, как скромно жалованье, выплачиваемое агентам муниципальной полиции; я понимаю, что при наборе служащих начальникам приходится закрывать глаза на некоторые недостатки.

Обязанности агента подчас деликатны, часто трудны и опасны, а исполнять их всегда тяжело, и далеко не всё на этой службе окрашено в розовый цвет; но мы сделаем всё возможное, чтобы улучшить их положение и вместе с тем обеспечить вас превосходными сотрудниками.

— Это самое существенное. Поверьте, хороших кандидатов достаточно, однако муниципальная полиция, которая их отбирает, слишком подвержена постороннему влиянию. Все агенты получают назначение по протекции, а тот, кто рекомендует себя сам, каким бы достойным он ни был, без конца подаёт прошения, затем теряет надежду и забирает свои бумаги, чтобы устроиться на другое место.

— Возможно; но ведь нельзя всегда отказать протеже, которого направляет к вам близкий друг или влиятельное лицо, ручающееся за него…

— Даже ни разу его не видев, — прибавил начальник сыскной полиции, — ведь этот кандидат часто оказывается не его собственным протеже, а протеже его лакея, горничной его жены или же его любовницы, и особенно в последнем случае назначение необходимо выхлопотать во что бы то ни стало. Так службы заполняют неисправимыми пьяницами, которых впоследствии приходится увольнять, когда они скомпрометируют управление какой-нибудь из тех нелепых выходок, что время от времени вызывают в печати изрядный скандал; так префектуру полиции (как, впрочем, и другие учреждения) набивают неудачниками и самодовольными кретинами, которых приходится держать двадцать пять — тридцать лет без всякой пользы. Они требуют повышения, причитающегося им по выслуге лет, и тем самым преграждают путь молодым умным служащим, вынужденным работать за двоих.

И что же происходит?

Когда агент, сознающий собственную ценность и заслуги, видит, что его продвижению мешает ничтожество, он падает духом и покидает службу при первой же возможности.

В силу глупого предрассудка общество, верным защитником которого он является, мало ценит жертвы, приносимые агентом сыскной полиции; между тем в торговле и промышленности он, зарабатывая больше, подвергал бы своё здоровье и жизнь меньшей опасности.

— Но как заранее распознать хороших кандидатов? Приходится судить по внешности, а вы знаете не хуже меня, как часто она обманчива.

— Я хотел бы установить для них испытательный срок от шести месяцев до года; в течение этого времени они служили бы помощниками, получая такое же жалованье, как штатные агенты.

За это время начальник службы мог бы оценить их достоинства или непригодность. Он составлял бы о них подробный рапорт, который затем представлялся бы экзаменационной комиссии, уполномоченной окончательно решать вопрос о зачислении кандидатов.

Таким образом, ни один агент не принимался бы на службу без серьёзного испытания.

Такая мера позволила бы набирать только хороших работников; не приходилось бы тратить пять, а иногда и десять лет на то, чтобы они приобрели такт, осторожность, чутьё и быстроту взгляда, необходимые для успеха множества операций.

За этой беседой начальник сыскной полиции провёл префекта и его секретаря по улицам Ша-ки-Пеш, Юшетт, Закари, Сен-Северен, Паршминри, Бутбри и Сен-Жак.

У входа на улицу Галанд все трое на мгновение остановились.

— Сколько же здесь переулков! — сказал префект. — Много ли их ещё?

— Да, на улицах Сен-Жюльен-ле-Повр, Бюшри, Фуарр, Отель-Кольбер, Жасент, Труа-Порт, О-Паве, Англе и в тупике Лавандьер: всё это старые, почтенные улицы, чей старинный облик составляет разительный контраст с изящными и удобными домами бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен, обступающих их с запада и юга.

Прогулка продолжилась по названным улицам.

Многочисленные пропойцы, шатаясь и находя улицу слишком узкой, то и дело натыкались на троих наблюдателей, хриплым голосом прося прощения с печальной интонацией.

Девицы с непокрытыми головами и красными лентами в волосах, стоявшие у низких дверей, при их приближении складывали губы сердечком и бормотали свой однообразный припев: «Красавчик… милый блондин… сокровище моё… зайди ко мне, я буду ласкова, и…», однако эти многочисленные приглашения к разврату, произносившиеся без всякого убеждения, были скорее следствием привычки, чем надежды. Продажные женщины здешнего дна по одежде и повадкам троих ночных гуляк догадывались, что перед ними любопытствующие, а не охотники за увядшими красотками.

Скользя вдоль стен, появлялись и исчезали, словно тени, подозрительные и зловещие лица.

Выкрики девушек и пьяные выкрутасы очень забавляли господина Рене. Молодой человек, предоставив дяде и начальнику сыскной полиции беседовать, шёл в нескольких шагах позади и с удовольствием немного дурачился.

Несколько бледных уличных оборванцев, проходя мимо, бросили на него взгляды менее нежные, чем взгляды их подруг, и его охватило некоторое беспокойство: как он ни оглядывался, нигде не было видно ни Птички-мушки, ни Портоса, ни затребованного экипажа.

На улице Фуарр его тревога усилилась: в этом уголке кишело множество подозрительных бродяг. Он никогда бы не подумал, что находится всего в ста метрах от бульвара Сен-Жермен.

Подойдя ближе к начальнику сыскной полиции, он торопливо сказал:

— Ваши два первоклассных агента — шутники.

— Почему?

— Потому что вместо того, чтобы идти за нами по пятам, они нас бросили?

— Вы так думаете?..

— Посмотрите сами.

Начальник сыскной полиции слегка улыбнулся и чуть приподнял шляпу, так что никто не заметил этого движения.

Не прошло и десяти секунд, как Портос и Птичка-мушка, причём последний преобразился в торговца бочками, стояли перед ними неподвижно и безмолвно, ожидая приказаний.

Господин Рене остолбенел и крепко пожал им обоим руки, словно прося прощения за свои несправедливые подозрения.

Даже самого префекта заинтриговало внезапное появление двух агентов именно в тот миг, когда в них возникла нужда.

— Какой же сигнал вы им подали, что они тотчас прибежали?

Прежде чем ответить, начальник сыскной полиции снял шляпу и на мгновение поднёс её ко рту. Птичка-мушка и Портос тотчас удалились.

— Теперь я начинаю понимать, — сказал префект, вспомнив первое движение шляпы.

— Женщины, — сказал начальник сыскной полиции, — заставляют говорить цветы, которыми украшают свои платья. Веер и платок играют важную роль в любовной и светской жизни: ими назначают свидание, соглашаются на него или отказывают в нём, причём муж от такого свидания неизменно отстранён. Я же, никогда не носивший ни оружия, ни трости, выбрал складную шляпу из чёрной мериносовой шерсти, чтобы подавать сигнал или отдавать приказ, который не хочу или не могу произнести вслух.

Вы видели, как я приподнял шляпу, — мои люди подошли; я поднёс её ко рту, — они удалились. Складывая её, закрывая или раскрывая, помещая справа или слева, я отдаю различные приказания, которые тотчас понимают и исполняют. Каждое движение указывает, что следует сделать, и большинство случаев предусмотрено.

Как видите, это мой главный помощник, мой рупор, моя полицейская азбука. Она служит мне одновременно телеграфом и телефоном.

Незаметная и надёжная, моя система мало кому известна, и пользуются ею лишь немногие агенты. Применять её легко, и я могу разнообразить её до бесконечности. От моих людей требуется только внимание и хорошие глаза.

— Это и в самом деле гениально просто.

— Вам ещё представится случай убедиться в этом и оценить, насколько быстра и надёжна моя условная, сокращённая переписка; во всяком случае, она не зависит ни от каких атмосферных явлений.

Полиция должна иметь возможность при необходимости сноситься посредством безмолвных, малозаметных и известных только ей сигналов.

ГЛАВА IV

Кабачки

Несмотря на непрерывные сносы, превращающие старые лачуги в роскошные дома, а прежние узкие и нездоровые улицы — в великолепные проспекты и бульвары, просторные, хорошо продуваемые и осенённые деревьями; несмотря на успехи нашей цивилизации, а может быть, и благодаря ей, Париж, столица мира, всё ещё сохраняет в забытых уголках общественные заведения совершенно своеобразного и характерного облика, будь то по своему устройству или по своей сомнительной публике: настоящие вместилища распутства и порока во всём, что есть самого жалкого в пороке и распутстве, обычные места сборищ ночных гуляк, завсегдатаев окраин, сутенёров самого низкого пошиба и опустившихся людей, ищущих забвения в грубом пьянстве и его нездоровом смешении всех со всеми.

Один из самых известных и посещаемых кабачков подобного рода находится в доме № 57 по улице Галанд.

Прозванное «Красным замком» или «Гильотиной» из-за наружного фасада, выкрашенного в цвет бычьей крови, это заведение не имеет ни отдельных комнат для занятия проституцией, ни игр, ни девиц, зазывающих посетителей, и тем не менее девиц и женщин здесь хватает.

Занимаясь проституцией за его пределами, они приходят сюда только напиваться, как напиваются здесь мужчины... до того, что валятся под столы.

Остановившись перед огромными воротами для экипажей, служившими входом в кабачок, трое путешественников собирались войти.

— Да ведь это поистине барский въезд, — сказал префект, осматривая широкие ворота и просторный двор перед кабачком. — Посмотрите налево, какая монументальная лестница... А эти арочные окна невероятной высоты... Потом тут и там в стенах — забранные решётками маленькие световые проёмы... Это здание, должно быть, некогда было монастырём...

— Или старинным храмом Любви, — ответил начальник сыскной полиции.

— Как это?

— Этот дом когда-то был жилищем герцогини де Бофор, иначе говоря, Габриэль д’Эстре, фаворитки народного короля, чья статуя стоит на Новом мосту.

— А! Так это бывший особняк возлюбленной Генриха IV! Тогда меня уже не удивляет величественный вид здания.

— Согласно хроникам того времени, смерть этой необыкновенной красавицы смутила умы магистратов, которым было поручено выяснить её причину. Если бы это случилось в наши дни, судебные медики такого уровня, как профессор Бруардель, легко обнаружили бы при вскрытии тела следы злополучного апельсина.

Сад этого особняка уступил место этому зданию, где в общих спальнях живут стекольщики родом из Швейцарии. Это люди степенные и бережливые, живущие сообща, чтобы тратить как можно меньше. Несмотря на скромность заработков, они копят деньги, с которыми через несколько лет возвращаются в свою страну, чтобы купить там клочок земли или заняться торговлей.

Будучи жильцами «Красного замка», эти иностранцы никогда не заходят в питейное заведение, носящее такое название. Они видят порок вблизи, проходят мимо и старательно избегают его.

Следует отдать им должное: швейцарские рабочие трудолюбивы и предприимчивы, воздержанны, кротки нравом; если судить обо всех по тем, кто находится у нас, то кабачки Гельвеции, должно быть, не являются, как в Париже, самыми многолюдными заведениями этой прекрасной страны.

Швейцарская миссия в Париже хорошо это знает: она никогда не колеблется щедро помогать или отправлять на родину тех своих соотечественников, которых превратности жизни порой ставят в затруднительное положение; она уверена, что помогает несчастному, а не человеку дурного поведения.

— Войдём в питейное заведение?

— Разумеется; ведь мы за этим и пришли, — ответил начальник сыскной полиции.

— У вас есть папиросы, господин Рене?

— Право, нет.

— А у меня есть. Люди, которых мы сейчас встретим внутри, будут у вас их просить.

— Мы могли бы захватить несколько хороших буханок хлеба.

— Это ни к чему. Завсегдатаи этого места попросят табаку, крепкого спиртного, но никогда хлеба. Хлеб для них — вопрос совершенно второстепенный.

Войдём, господа.

В этой первой комнате, где находится стойка, нет сидений: они мешали бы обслуживанию; впрочем, посетители не любят пить здесь: они предпочитают устраиваться вон там, слева, в двух залах, украшенных довольно недурными настенными росписями. Помещения просторны, но освещены очень плохо.

Еды здесь не продают; зато служители охотно дают тем, кто приносит пищу с собой, тарелки с отколотыми краями, вилки с недостающими зубцами и ножи с закруглёнными концами, чтобы уберечь столы и, если разгорится ссора, не дать прорезать лишние «петлицы» в телах, почти утративших всё человеческое.

Заведением управляет приказчик; хозяин почти не показывается, разве что забрать выручку, неизменно обильную.

Всякий, кто здесь напьётся, имеет право проспаться, улёгшись на край стола или под него, по собственному выбору.

Как вы видите, здесь преобладает вино: случалось, что за месяц продавали до ста бочек; но с сокращением работ торговля замедлилась. Теперь продают только одну бочку в день.

Здесь все платят вперёд; напитки отпускают лишь после получения денег. Деньги — в обмен на товар. Так избегают споров.

— Почём продают вино?

— Цена колеблется от 60 до 80 сантимов за литр.

Если художественная и литературная богема избрала своими кружками пивные с женщинами, то «Красный замок» — место встречи низшей, простонародной богемы; это приют, особое прибежище сотни бездельников, занимающихся сомнительными промыслами, которые исправительная полиция не всегда в состоянии определить.

— Хотя их и много, посетители кажутся довольно мирными.

— Ссоры здесь часты; но мы пришли в спокойную минуту. Это позволит нам изучить здешние типы.

— Под лохмотьями этих людей, лица которых покраснели от злоупотребления спиртным, я ещё замечаю у некоторых следы благородства в облике.

— Вы не ошибаетесь; среди них есть люди, получившие образование и даже обладавшие некогда некоторым состоянием, растраченным за игрой и в распутстве.

— Что подать этим господам? — спросил служитель, остановившись перед тремя посетителями.

— Ничего, — сказал господин Рене.

— Ничего! Да это немного, — возразил служитель, не уходя и всё ещё ожидая заказа.

— Принесите нам вишни в водке.

— Так, значит, мы непременно должны что-нибудь заказать? — спросил префект, когда служитель отошёл.

— Это необходимо, чтобы не слишком обращать на себя внимание; но мы не обязаны употреблять то, что закажем; напитки не вернутся на стойку. После нашего ухода за них ещё будут спорить.

Служитель принёс вишни и некоторое время стоял неподвижно, прежде чем поставить на стол три сосуда.

— Дайте сорок пять сантимов, господин Рене, — сказал начальник сыскной полиции.

— Верно. Я уже забыл, что здесь платят вперёд.

В это время в глубине второго зала начался спор.

Господин Рене прошёл туда и оказался лицом к лицу с Птичкой-мушкой и Портосом. Чтобы скоротать время, они угостили литром вина по шестнадцать су супружескую пару пьяниц.

В благодарность за любезность эти добрые люди пожелали рассказать им печальную историю своей ссылки после Коммуны.

Мужчина уверял, будто, когда в Париже полдень, тамошние часы бьют полночь.

Женщина, напротив, утверждала, что там шесть часов утра.

Отсюда спор, любезные прозвища и угрозы побоями.

Дело грозило принять дурной оборот, ко всеобщему удовольствию зрителей; но Птичка-мушка примирил супругов, убедив обоих, что каждый из них прав.

— В конце третьего стола справа видите этого человека, который читает письмо пьяной женщине? Это бывший нотариальный писец, человек с правильной речью и обширными познаниями, опустившийся в эту дыру из-за укоренившейся привычки к пьянству.

Бродячий писарь, он обходит кабачки, предоставляя за стакан вина свои услуги и знания посетителям.

Именно он составляет прошения о приёме в благотворительные учреждения; при надобности он изготовляет фальшивые бумаги для нищих-капиталистов.

Неоднократно арестованный за пьянство, он всякий раз оказывался с письмами, написанными хорошим слогом и адресованными финансовым воротилам с просьбами о помощи.

Никаких других наказаний, кроме тех, которые навлекали на него частые и обильные возлияния, он никогда не получал.

Соседний стол, за которым сидят две девушки, курящие папиросы, занят уличными торговцами. Они принадлежат к этой непрерывно растущей армии, которая после полудня заполняет улицы, продавая прозрачные карточки и всякого рода другие, более или менее непристойные товары.

Чуть дальше, в заднем зале, собираются газетные крикуны... вернее, газетные зазывалы, разносчики газет, которые на все лады выкрикивают сенсационные новости: вчерашнее преступление..., ночное изнасилование..., сегодняшний скандал... С ЛЮБОПЫТНЫМИ, УЖАСНЫМИ И САМЫМИ ПОСЛЕДНИМИ ПОДРОБНОСТЯМИ.

Рядом с ними, но в меньшем числе, расположились бродячие певцы, тенора сточных канав, баритоны дворов, басы кабачков, с разнообразным репертуаром, охрипшими голосами выводящие натуралистические куплеты и работающие всерьёз только по понедельникам, в это воскресенье рабочих.

Толкнув его локтем, сосед по столу сказал господину Рене:

— Здесь не делают ничего дурного, но всё-таки держатся настороже... знаете ли... к шпикам относятся подозрительно.

— Так вы очень любите этот кабачок?

— Любить его?.. Это моя жизнь... так же, как выпивка — моя любовница... А что до любовниц, у меня их нет и у меня их сотня... Чтобы за них не платить, у меня есть свой приём... Я напиваюсь ровно настолько, чтобы ещё соображать, что делаю, а потом, когда «Замок» закрывается, увожу к себе в меблированную комнату одну из этих женщин, ещё более пьяную, чем я, и не знающую, где лечь спать.

На другой день я выставляю её за дверь... Я её больше не знаю... Вот так... таким способом я экономлю деньги на выпивку. Я рассказываю вам, что делаю... Может быть, это и нечестно, но уж я-то не лгун... Здесь меня называют «Ночующий с пьянчужками».

— А какова ваша профессия, помимо этой?

— Кузнец.

— И сколько вы зарабатываете?

— Шесть франков в день.

— Вы могли бы откладывать по нескольку су в сберегательную кассу.

— Зачем?.. Лучше я их пропью.

— А когда состаритесь?

— Ну... тогда я уже не буду молод.

— А потом?

— Потом... потом... я не знаю... да и какое вам до этого дело, а?..

И, нахмурившись, пьяный кузнец повернулся к молодому человеку спиной.

— Вон депутат! — провизжал голос у входа в зал. — Надоел нам этот депутат со своей политикой...

— Как... депутат? — спросил господин Рене.

— Даже не обломок избирательной кампании, — сказал начальник сыскной полиции. — Это человек, который выдаёт себя за вернувшегося из Нумеа. Понаблюдайте за его поведением. Он обопрётся локтями на эту огромную печь: это его трибуна; он станет говорить, чтобы его угостили выпивкой, которую сперва сам же и закажет.

Окинув всех взглядом, новоприбывший начал:

— Граждане!.. Среди нас есть иностранцы; добро пожаловать им. Мы все братья... это говорит вам репатриант... репатриант, который гордится своими несчастьями. Приглашаю вас, граждане, разделить со мной вино дружбы... Эй, служитель!.. Два литра вина по шестнадцать су и стаканы, сюда, на эту печь, которая станет алтарём Братства.

Я не спрашиваю вас, граждане, из Парижа вы, из провинции или из-за границы, но предупреждаю, что я не люблю аристократов.

Вот вы и здесь… прекрасно… мы оказываем вам гостеприимство, а вы знаете, что оно священно, за исключением врагов амнистии.

Я, стоящий перед вами, видел, как Гюстав Марото умирал на каторжной койке… Мы похоронили его без кропильщика (священника). Мне также выпала великая честь знать Рошфора, этого льва изгнания… вот кто настоящий брат. Он разделил мою участь… мы вместе ели горький хлеб ссыльных. И при этом нисколько не заносился. Я несколько раз пожимал ему руку. Он любит народ, семью… в Брюсселе он содержал три семейства. Потому-то и говорю вам, граждане: он славный малый. Выпьем за его здоровье, за его будущее избрание, чтобы, придя к власти, он уничтожил всех, кто отверг амнистию… и остальных.