- -
- 100%
- +
Сейчас нахмуренные брови патера и сжатые губы не предвещали ничего хорошего. Должно быть, он прекрасно понимал, чем может закончиться приезд разоблачителя в такой маленький посёлок, но препятствовать не мог.
Через толпу протиснулся один из чёрных плащей, и по его движениям сразу стало ясно – идёт тот, ради кого здесь всех собрали. Худоба его бросалась в глаза, видная даже под толстым сукном: лопатки торчали, как у коровы в неурожайный год, сухие, как хворост, руки сжимали висящее на шее увесистое распятие грубой работы. Вытянутое кривое лицо напоминало перекошенный лик грешника с алтаря нашей кирхи, не хватало только языков адского пламени для обрамления. Но пламя, по всей видимости, было вопросом времени.
Разоблачитель обвёл толпу пронзительным взглядом тёмных, глубоко посаженных глаз:
- Я – смиренный брат Фома из ордена псов господних[2]! Я иду по кровавому следу, вынюхивая колдовство и ересь! Господь ведёт меня по этой грешной земле! Не зря я пришёл сюда! Узрите же! – порывшись в суме на поясе, он вытащил большую иглу, блеснувшую на солнце. - Эту иглу благословил сам епископ Базельский! А нить, на которой она висит, сплетена из настоящих волос ведьмы, что казнили по его приговору! Пусть игла укажет на пособника дьявола!
Вытянув руку перед собой, доминиканец отпустил иглу, и она закачалась. Сначала едва заметно, затем всё сильнее. Толпа замерла, заворожённо наблюдая действо…
Повинуясь качанию, разоблачитель переступал небольшими шагами, продвигаясь вдоль первого ряда. Каждый, кто оказывался вблизи, непроизвольно сжимался, пытаясь отпрянуть, отчего разоблачитель чуть заметно ухмылялся и продолжал путь.
Вдруг игла резко метнулась в сторону толпы. На выдохе отпрянув, толпа выдавила из себя госпожу Бюрх, запутавшуюся в юбках и потому не успевшую отступить. Растерянно глядя на иглу, госпожа Бюрх не могла вымолвить ни слова. А игла бесновалась, пытаясь сорваться с нити и впиться в её дородное тело.
- Да разве такое может быть?! – раздался из толпы возмущённый голос. – Это одна из достойнейших женщин Кларана!
- Сейчас узнаем, - осклабился монах.
Резко шагнув к госпоже Бюрх, он схватил подол её юбки и задрал так высоко, что оголился самый верх бедра. Там был шрам от ожога, должно быть, горячая вода при мытье попала или кипящее масло с очага брызнуло. Время и полнота растягивали шрам – округлая отметина распалась, превратившись в подобие шестёрки.
- Это ли не доказательство явной связи с нечистым? – победно воскликнул… - Порой под ангельским обликом сокрыты самые страшные исчадия ада!
Толпа торопливо перекрестилась, пронёсся шёпот страха.
Не давая опомниться и начать сопротивляться, монах воткнул в шрам иглу. Не вышло ни капли крови – шрам был глубоким, к тому же вся кровь от стыда прилила к лицу госпожи Бюрх, таким пунцовым оно стало.
- Некровоточащая отметина в виде шестёрки! – закричал монах. – Так только дьявол клеймит своих приспешников! Вот кто виновен во всех бедах! Господи, дай мне сил победить тьму и в этот раз!
Он вытащил иглу и вздел к небу, показывая, как она блестит.
- Самое время молиться о прощении! Ибо вам, простым смертным, будет даровано прощение за то, что вовремя не распознали ведьму, а вот ей уже не миновать огня!
Пламенная речь пошатнула уверенность толпы. Самым ужасным было то, что господин Бюрх стоял как вкопанный, парализованный страхом, и не предпринимал ни малейших попыток защитить супругу.
- И вы это допустите? – шепнула я патеру на ухо. – Вы же всегда защищали достойных жителей Кларана! Сегодня госпожа Бюрх – а завтра примутся за всех приличных и состоятельных! Помните, что случилось в Аррасе?
Патер слышал об этих событиях, хотя прошло уже больше тридцати лет. Семья Бюрх часто вносила щедрые пожертвования. Терять постоянный источник доходов патер не хотел. Подняв руку, он негромко, но так, чтобы все слышали, проговорил:
- Новое испытание!
Госпожа Бюрх вздрогнула, словно пришла в себя. Монах кивнул и начал тщательно выискивать новое место на шраме, чтобы воткнуть иглу. Дрожа всем телом от страха и стыда, господа Бюрх ожидала испытания.
Я пыталась поймать её взгляд. Наконец, она повернула голову. Мы встретились глазами. Так, успокойся, отдай кровь в рану. Всё будет хорошо. Она вскрикнула, когда иголка снова проткнула рубец.
Кровь брызнула, как у свиньи на убое. Похоже, игла попала в крупный сосуд.
- Невиновна! – объявил патер Теодор раньше, чем кто-либо успел что-то сказать.
Доминиканец исподлобья глянул на него и с досадой отпустил юбку госпожи Бюрх. Тотчас её покинуло оцепенение, она со всхлипом устремилась к мужу, испуганно схватившему её в объятия. И вовремя – ноги у госпожи Бюрх подкосились, и та осела прямо на землю.
Монах как ни в чём не бывало вновь взялся за нитку и пошёл дальше.
- Как это остановить? – шепнула я патеру.
- Никак, - ответил тот. – Он не уймётся, он из Базеля. Тамошним дознавателям даже петуха было не лень сжечь…[3]
Тем временем доминиканец приблизился к нам. Напротив ступеней кирхи игла замерла, а затем взмыла вверх, натянув нить до предела. Толпа встрепенулась, всматриваясь в получившуюся линию. Она была устремлена прямо на меня.
__________________________________________
[1] Генрикус Инститор, он же Генрих Крамер (1430-1505 гг.) – автор самого известного трактата о борьбе с ведьмами «Молот ведьм».
[2] Domini Canes (псы господни) – игра слов для обозначения доминиканцев
[3] 4 августа 1474 года в Базеле был сожжён петух, снёсший яйцо.
Глава 4. Выбор жертвы
Тяжёлый взгляд монаха упёрся в моё лицо. Глотнув воздуха, я устремила на брата Фому самый кроткий и смиренный взор, на который только была способна: «Дай мне хоть один шанс, и я подчиню каждый твой вдох и удар сердца…»
Но не успела я мысленно приказать ему, как он быстро отвёл взгляд. Неспроста учился у Крамера – знает, что смотреть ведьмам в глаза не стоит. Однако, даже не глядя, монах уверенно двигался в мою сторону, следя за метаниями иглы.
Указующее острие иглы кружилось над землёй, тянуло нить следом. Три ряда замерших человеческих тел отделяли меня от доминиканца, начавшего медленно приближаться. Игла настойчиво тащила его вперёд.
Против воли я подалась назад, прикрываясь плечом патера Теодора. Но он, всегда такой спокойный, тоже заметно волновался, хоть и старался не подавать виду.
Брат Фома направлялся точно ко мне, а взгляды людей, прикованные к игле, лишь приблизительно прослеживали направление и метались, пытаясь угадать заранее, на кого же теперь падёт выбор. Каждый в глубине души жаждал, чтобы были наказаны недруги или завистники, и каждый обмирал от страха, представляя себя на месте обличённого.
Повисла такая тишина, что стал слышен плеск озера на окраине поселка. Молчаливый поединок наших взглядов стал почти невыносимым. Впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.
И тут раздался крик, похожий на истошный вопль чайки. Монах бросился в мою сторону и вытащил из толпы стоявшую передо мной полоумную Дору. Не выдержав общего напряжения, она дико захохотала.
Содрогнувшись, помимо воли я схватила патера за рукав, но он торопливо отдёрнул руку, боясь посторонних взглядов. Он и сам был напуган. Возможно, ему казалось, что игла указывает на него, и только теперь он понял, что угроза миновала.
Меня трясло, по спине текла струйка пота. На этот раз опасность была слишком близко.
Дора же, оказавшись в центре внимания, совсем потеряла рассудок. С хохотом она начала задирать юбки, приговаривая:
- А я! Хаха! А я тоже хочу! Ха-ха-ха! Вот я!
- Вот оно, признание! – провозгласил доминиканец, торжественно выпрямившись. – Она сама подтверждает, что готова отдаться нечисти!
Сорвав с Доры чепец, он предъявил миру её полуобщипанную голову, видать, недавно снова драла волосы. На голове было два небольших родимых пятна, просвечивавших между волосами.
- Дьявол метит своих подопечных разными способами, но спутать его отметины с чем-либо другим невозможно! – уверенно воскликнул монах. Похоже, его нисколько не смутил промах с госпожой Бюрх. – Узрите след от копыта дьявола!
Брат Фома, поистине, обладал удивительным даром убеждения. Даже при самом тщательном осмотре и особенно развитом воображении трудно было принять два овальные пятнышка за след копыта, но в толпе раздались выкрики одобрения, и многие закивали головами. И чем дальше от Доры стояли люди, тем больше среди них было согласных. Хотя вряд ли они вообще что-либо могли разглядеть с такого расстояния.
Диковато озираясь, Дора тем временем ощупала непокрытую голову, схватилась за волосы и начала по привычке выщипывать прядь за прядью, погрузившись в ощущения. Монотонное движение сразу же успокоило полоумную, и больше её не интересовало происходящее вокруг.
Тем временем брат Фома занес иглу и воткнул в одно из пятен. Дора зашлась в таком визге, что все вздрогнули. Обведя толпу победным взглядом, монах полюбовался произведённым впечатлением и объявил:
- А теперь мы, с Божьей помощью, проведём тщательное дознание!
Схватив визжащую Дору за остатки волос, он поволок её через толпу вверх по ступеням кирхи, дав сигнал помощникам, чтобы шли туда. Пастор неохотно последовал за ними.
Я хорошо помнила эту хватку: когда человека так волокли, можно было прощаться. Псы господни никогда не выпускали добычу. Оглянувшись, я увидела, как Абготт проводил сестру взглядом, раскрыл рот, а потом, ссутулясь, махнул рукой и побрёл прочь.
Разум людей приспособлен не видеть в упор даже самое очевидное, если есть хоть малейшее подозрение, что правда нарушит спокойствие. После пережитого напряжения каждый хотел верить, что произошло нечто справедливое. Подобно тому, как люди, изнемогающие от повседневных тревог, любят рассказывать о несчастьях, постигших других, находя в этом подтверждение праведности собственной жизни, сейчас многие перевели дух и с готовностью согласились с выбором брата Фомы. Ведь даже уважаемый патер Теодор не возразил!
Толпа начала расходиться, взволнованно переговариваясь. Задним числом, как водится, люди тотчас начали придумывать события, подтверждавшие вину Доры. Кто-то вспомнил, что однажды, в воскресный день, Дора вырвала у себя клок волос и пустила по ветру – и после началась страшная гроза. Кто-то упомянул павшую в прошлом году лошадь, после того, как Дора её погладила. Кто-то даже рассказал, как в прошлом году, перед самой Пасхой, из дома Абготта выползла змея – верный знак, что в доме творится неладное. Признавая новую реальность, люди пытались объяснить самим себе, что всё происходящее правильно, а им, стало быть, нечего бояться, ведь госпожу Бюрх оправдали.
Никто не проронил ни слова о том, что будут делать с Дорой. Все слышали о раскалённых щипцах, легко отрывающих куски тела, о жгучем расплавленном свинце. Все знали о способах доминиканцев получать желаемые признания, они просто не могли не знать, но даже думать об этом не хотели. Люди всегда видят только то, что хотят видеть и знают то, что готовы перенести.
Медленно, вместе с толпой, я покинула площадь, а затем, всё больше ускоряя шаг, направилась к дому. Пора было готовиться к исчезновению.
Вытащив из тайника несколько монет, я аккуратно вшила их в пояс, который надела под платье. Во второй пояс, что носила поверх платья, для отвода глаз я тоже сунула пару монет. Если вдруг кто-то попытается отнять, то решит, что это все мои сбережения. Остальное нужно спрятать в лесу.
Оглядела дом: как мало вещей, но как много придётся оставить! Всю посуду, кроме моего котла для снадобий, всю мебель, что так тщательно мастерил для меня Йор. Вот почему плохо надолго оставаться на одном месте: обрастаешь лишними вещами, а они привязывают к дому. Не стоило так прикипать к Кларану, не будет от этого добра.
Даже резной короб от зеркала придётся бросить – слишком тяжёлый и громоздкий, он будет мешать в дороге, да и его пропажа из дома после моей гибели будет выглядеть подозрительно. Йор старался, вырезал, пусть и забирает обратно, он догадается не упустить его из виду. А вот с зеркалом не расстанусь. Пусть все думают, что соседи стащили, пользуясь суматохой.
На мгновение мелькнула мысль: «Может, прямо сейчас?» Но я тут же усмирила часто заколотившееся сердце. Нужно дождаться, когда доминиканцы уйдут. Они хитры и подозрительны, могут организовать поиски тела, ничего не найдут, и, поняв, с кем имеют дело, бросятся в погоню. К тому же скоро время полной луны, а мне нужно много сил, чтобы выдержать долгий путь по ночным дорогам. Набранная в прошлое полнолуние сила уже на исходе, рискованно отправляться сейчас.
Надеюсь, мне всё же заплатит этот неизвестный заказчик, ведь я сильно рисковала, пробираясь в замок. Было бы обидно остаться без вознаграждения. Нужно разузнать, как обстоят дела в замке, дошли ли вести о гибели узника до заказчика. От этого зависит, когда я получу плату. Но теперь следует быть особенно осторожной.
________________
Брат Фома высматривает ведьм...
Глава 5. Музыка из прошлого
На этот раз я пошла не тропой, а открыто, по главной дороге в своём привычном облике. Пусть видят, что вдова Жанин ничем не напугана и так же, как все, идёт на праздник в Монтрё. Оттуда уже было близко до деревушки мастеров, что теснилась на склоне холма неподалёку от замка. Именно там я надеялась узнать, удалось ли мне выполнить заказ.
Когда я впервые появилась в этих краях, только закончилась Бургундская война, и Бернский Союз заполучил Монтрё. Потеснив Савойских, бернцы поспешили запечатлеть знаки своей власти – медведей. Они были повсюду: на утвари, что громоздилась на прилавках, на ставнях и кованых скрепах, даже на последней занавеске в городе были вышиты медведи. Неприятно, должно быть, Карлу Савойскому видеть этих зверей под самым носом.
Монтрё был в разы больше Кларана, хотя видала я города и покрупнее. К моему приходу праздник уже был в разгаре. Огромная толпа собралась на главной площади для того, чтобы поучаствовать в общем веселье. Здесь были торговцы всяческими мелочами, пекари и виноделы, гистрионы[1], кубарем выкатывавшиеся под ноги гуляющим, и даже ловкие карманники, пользовавшиеся удачной минутой. Можно было бы неплохо заработать на снадобьях, но здесь имелись собственные знахарки, к тому же не стоило привлекать лишнего внимания.
Два десятка совсем молодых девушек завели короле – сложный хоровод с песнями, и вокруг немедленно собрались поглазеть молодые парни. Мужчины постарше окружили танцовщицу в платье из тонкой ткани, развевавшейся при каждом движении. Она и пела, и кружилась, страстно изгибая тело, но не забывая подбирать летящие в её сторону монетки.
Но большинство взглядов было приковано к тому, что происходило в воздухе.
Между двух столбов был натянут канат, на котором танцор выделывал разнообразные, порой непристойные коленца. Сорвись он – не миновать расколотой о мостовую головы. Людей внизу завораживал не только танец, а то, что происходит это на самом краю бездны. Рисковать жизнью – безошибочный способ привлечь внимание.
Кто-то подбросил монетку вверх, и танцор, ловко подпрыгнув, поймал её и затянул непристойную песенку, виляя задом.
- Да провались ты в ад! – раздалось рядом со мной. – Поганый гистрион!
- А тебе что не так? – зарычал громила, собиравший монеты с земли, видно, помощник и охранник гистриона одним разом.
- Не смей использовать благородный поэтический слог для таких песен!
- А ну, сюда иди…
Громила размахнулся, но парень быстро проскочил под локтем и оказался у него за спиной, а удар пришёлся по спине намеревавшегося уйти горожанина. Тот оказался не робкого десятка и отвесил ответный удар. Завязалась драка, с обеих сторон ввязались новые участники. Оказавшись в самой середине, я проложила себе путь, посылая подножки на ровном месте всем участникам и тем внесла ещё большую неразбериху.
Зачинщик стоял у стены, проверяя содержимое своего заплечного мешка:
- Не могу спокойно слушать, когда опошляют благородное искусство поэзии!
Теперь я толком разглядела негодовавшего: молодой и привлекательный, хоть и невысокий. Тёмные кудри и золотисто-смуглая кожа выдавала в нём южанина, а произношение напоминало флорентийское. Одет он был бедно, но с претензией на изысканность, что создавали затейливые вышивки, хоть и дешёвыми серыми нитками по выцветшей зелёной ткани. Подойдя ближе, я рассмотрела поклажу: из мешка выглядывала резная деревянная голова льва, державшего в пасти струны – изящно сделанный гитерн[2].
- По природе я не трус, и мог бы подраться, раз уж речь о таких высоких материях, - объяснил парень. – Но, чего доброго, инструмент поломают…
Громила по-прежнему вздымал над толпой кулаки со сбитыми костяшками. Музыкант повесил на плечо мешок:
- Пойду, пожалуй, пока этот здоровяк обо мне не вспомнил. Где здесь можно переночевать задарма, и чтоб не ограбили?
- Есть старая руина, покажу, если сыграешь для меня.
- Да хоть всю ночь! Завтра мне нужно быть в замке герцога Савойского. Хочу пристроиться ко двору, говорят, платит он щедро, если музыка нравится герцогине. А это ночь – твоя.
Узкие улочки вывели нас к подножию холма, где за виноградниками начиналась роща. Вечернее солнце окрасило пробуждающиеся лозы в красноватый оттенок, казалось, на них уже зреют грозди ягод. За террасами начинался пролесок, в котором почти не угадывались очертания когда-то роскошной римской виллы, теперь превратившейся в груду камней.
- Ты совсем не боишься идти со мной туда? – спросил музыкант.
- Нет. А ты?
- Что – я?
- Не боишься меня?
Он рассмеялся, показав красивые белые зубы – все на месте, знак молодости и здоровья:
- Ты странная! Меня зовут Дацио. А тебя?
- Что, десятый по счету в семье? – перевела я разговор в другое русло. Ни одно имя сейчас не отражало моей сущности.
Он кивнул.
- А я давно не слышала гитерна… Не разочаруй меня.
- Не сомневайся, я прекрасно играю. Откуда ты сама?
- Из Кларана, он дальше по берегу.
- Пришла на праздник?
- Нет, иду в Шильон, но уже вечереет, мастера близ замка наверняка закрыли лавки. Так что скоротаем ночь вместе.
Пока мы шли, я уловила обрывки его мыслей: я ему определённо понравилась, причём даже в собственной голове он выразил это возвышенно, без пошлости. Мысли о поцелуе, о прикосновении к запястью... Такой милый мальчик! Но, взглянув на него снова, я поняла: нет, не получится. Увы, мне он не подходит – нет той первобытной дикой силы, что позволяет мужчине стать роскошным проводником магии. Жаль, мой хороший, но тебя ждёт удел обычных людей, не знавших радости соития с ведьмой!
Поднявшись к руине, мы забрались через дыру в полуобрушенной стене внутрь. Потолок давно сменило небо, от балок осталась одна труха, но каменная мозаика пола местами была яркой, будто её уложили только вчера.
Дацио заглянул в проломившийся угол:
- Похоже, печь цела! Сейчас растоплю…
Такие старые виллы я помнила со времён Арраса. Отапливались они с помощью длинных дымоходов, идущих под полом. Но в Аррасе виллы были настолько разрушены, что пол провалился, дымоходы забились, и печь затопить не получалось.
К моему удивлению, печь под полом действительно была исправна, и вскоре стало теплее.
- Ни монеты сегодня не заработал, - пожаловался музыкант. – Все смотрели только на гистриона. Высокая музыка не в чести. Так что даже угостить тебя нечем.
- Играй, - нетерпеливо потребовала я.
- Вот эту балладу ты наверняка знаешь… - Он тронул струны гитерна костяной палочкой и запел: - Дама к другу не была столь строга на этот раз: слово встретиться дала с ним на днях, в вечерний час…
Изящный слог, недоступный базарным гистрионам. Старая баллада звенела среди руин, связывая бесконечной нитью прошлое и будущее. Сколько поколений родилось и умерло с тех пор, как она впервые зазвучала? Сколько юных сердец стучало быстрее при звуках гитерна, переполняясь надеждами… Быстротечность людской жизни становится ещё заметнее, когда знакомую песню поёт человек, что родился спустя много лет после смерти создателя этой мелодии.
Последние отзвуки затерялись на террасах среди лоз, пробуждая весенние соки. Я вдохнула умолкающую мелодию, как воздух. Дацио снова коснулся струн:
- Я знаю много баллад…
Он пел, пока было видно струны. Ночь дуновение за дуновением пыталась окутать нас прохладой, но древняя печь справлялась, отражая её атаки.
- Что-нибудь ещё на сон грядущий?
- Спой альбу.
- Их давно никто не просит, - с удивлением ответил музыкант. – Всем подавай баллады. Откуда ты вообще про них знаешь?
О, я любила альбы ещё до появления баллад, но промолчала об этом. Диалог без начала и конца, просьбы и мольбы мужчины, перемещающиеся изящными отговорками дамы его сердца. Сейчас так уже не поют. Но Дацио знал альбу, что нравилась мне:
- Я знаю толк в делах утех, грешу и отпускаю грех, так отчего ж тебе не быть со мной?
- Как ты, монах, собой хорош, взгляну – меня бросает в дрожь, но нужен мне на исповедь другой, - подпела я.
- Людской и божеский закон суров насчёт невеpных жен, но грех – колодец оставлять пустым… - продолжал музыкант, и я вспоминала старую альбу строка за строкой.
Бесконечные уговоры и десятки поводов отказать… Альба умолкла, как и началась – на полуслове, полузвуке. Гитерн затих. Дацио потянулся ко мне и коснулся губами руки.
- Чует моё сердце – это самое большее, на что могу рассчитывать в такую прекрасную ночь. Не знаю, почему, но уверен, что ты мне откажешь. Или всё-таки грех колодец оставлять пустым? – он подмигнул.
- Этот колодец слишком давно пересох, - отшутилась я. – В одиночку не справишься.
- Жаль… - Дацио вздохнул. – Всё начиналось чересчур великолепно, чтоб завершиться столь же блистательно.
- Ты прав, - улыбнувшись ему, я укрылась плащом и легла спать на гудящем от дыма нагретом полу.
Да, в какой-то момент мне захотелось получить немного природной силы через это юное тело, но музыка напомнила больше, чем хотелось бы. И тоска об Аррасе стала гуще и горче, словно старое вино. Место, куда возврат заказан навсегда, но которое никогда не забыть. Потому что там была и любовь, и смерть…
_______________________________________
[1] Гистрион – актёр, совмещавший навыки музыканта, акробата, жонглёра и мима.
[2] Гитерн – музыкальный инструмент, предшественник лютни, играли на нём медиатором.
Глава 6. Один из них
Тогда мы ещё не опасались чёрных плащей, только появившихся в Аррасе. Согласно правилам ордена, будто голодные псы, они ходили от дома к дому, выпрашивая подаяние. Давали большей частью еду, иногда монеты. У меня всегда был наготове кусок хлеба, чтобы не впускать чужаков в дом, а кинуть в суму с порога и на том распрощаться.
Однажды мы с подругами, разговаривая и смеясь, шли по улице с постоялого двора, где неплохо заработали, заговорив одному торговцу на удачу все короба и тюки, что он вёз через Аррас. В переулке неподалёку нам встретился один из этих голодных псов. Он раскрыл суму, а я кинула ему медную монетку, даже не взглянув в лицо, спрятанное под капюшоном.
И в тот самый миг, когда пальцы раскрылись над сумой, выпуская металл, его рука отпустила холщовый край и легко коснулась моей. Меня обожгло – столько желания было в его движении, столько борьбы с самим собой. Отдёрнув руку, я лишь мгновение вглядывалась в его лицо, а затем догнала подруг.
Красивый и молодой, ещё не успевший вымотаться от тягот кочевого нищенства. Светло-серые глаза, полные невысказанных чувств. Сколько сил, должно быть, уходило у него на каждодневное усмирение желаний, то и дело вырывавшихся из-под гнёта наложенных ограничений. Чуть касаться рук добрых женщин, получая милостыню – всё, что мог он получить, да и это творилось украдкой. Должно быть, на исповеди он каялся даже в таких проступках.