- -
- 100%
- +
Он не знал, кто я, иначе не был бы таким смелым. Прикоснувшись к ведьме с подобными мыслями и встретившись взглядами, мужчина рискует на всю оставшуюся жизнь получить неутолимую жажду, что звалась одержимостью. Соитие даже с обычной женщиной бывает остро необходимо, как пища или вода. Желать ведьму – как жаждать воздуха.
Через несколько дней, в мрачный грозовой вечер, в мой дом постучали. Увидев в окно чёрный плащ, я взяла лежавший наготове кусок хлеба и отперла дверь.
На пороге был он. Его лицо выражало крайнюю степень борьбы с непокорными желаниями, но жажда уже охватила настолько, что он еле сдерживал себя, протягивая суму. Хлеб упал в ненасытное холщовое нутро. Краюха ещё не достигла дна, когда мы встретились взглядами. Он горел так, что его одержимость казалась осязаемой. Вспышка молнии озарила улицу, нимбом распустив сияние вокруг его головы. Он шагнул через порог.
Никогда раньше я не видела, чтобы желание передавалось так быстро. Одержимость была всеобъемлющей, она заполнила дом, сладким предчувствием растекаясь по моему телу. Схватив за плащ где-то у горла, я потянула его вглубь комнаты, на постель. Но желание, ставшее нашим общим, было уже столь велико, что на полпути мы рухнули на дощатый пол, как подкошенные.
Ветер яростно хлопал незапертой дверью, метались тени, в дом влетали брызги ливня. Срывая друг с друга одежду, мы отдавались нахлынувшему желанию так, будто завтра должен был наступить конец света. Его руки ласкали меня страстно и жадно, будто всегда знали моё тело. И хотя на мгновение у меня закралась мысль, что не так уж он и опытен в любовных делах, всё с лихвой восполнялось его неукротимым желанием.
Монах вцепился в меня, будто боялся: отпустит – и я растворюсь в воздухе. Первый порыв нашёл быстрое удовлетворение, но я ощущала, как много сил осталось в этот кротком на вид юноше. Добравшись всё-таки на тюфяк, мы перевели дух, и вскоре новый порыв страсти бросил нас в объятия друг друга.
К рассвету он, не проронив ни слова, оделся и ушёл, избегая смотреть на меня. На лице было раскаяние, мой монах явно спешил исповедаться.
Прошла неделя, и он снова постучал в дверь. Как раз закончилось полнолуние, и меня переполняли силы и желания. Я мысленно звала его, и не удивилась, когда он явился в дом. И вновь мы вцепились друг в друга, как в последний раз.
Когда белая ряса соскользнула с его плеч, я нащупала на спине свежие рубцы от плети.
- Кто?
- Я. Сам.
- Почему?
- Потому что грешен. Так нельзя.
- Но ведь ты снова здесь…
- Потому что слаб. Потому что одержим тобой, - его серые глаза были полны такого отчаяния, что мне стало не по себе.
Я хотела возразить, но он заставил меня замолчать поцелуем, от которого захотелось взлететь. Теперь пришёл мой черёд сдерживаться, чтоб ненароком не взмыть к потолку. Я не была уверена, что он готов узнать подобное обо мне, если даже простое утоление страсти вызвало столько сожалений. И вновь наутро он ушёл, полный раскаяния, шепча молитву.
Шло время. Он постился и бил себя плетью, но не мог противиться одержимости. Каждый раз, когда наступала его очередь идти в город собирать подаяние, он мчался ко мне. Молча, без предисловий, он врывался в дом и сразу бросался целовать, словно боясь, что на этот раз я успею одуматься и откажу.
Но я ждала его. Неизменно, всегда готовая откликнуться на кипение.
Он был смертным человеком, и я понимала, что придёт время, когда его силы пойдут на убыль, красота уйдёт, а затем и жизнь покинет тело. Всё даётся людям лишь раз, они не способны обновляться, как мы. И эта скоротечность делала нашу страсть ещё ярче.
Не знала я одного – что всё закончится так скоро и страшно.
Как-то ночью, когда алая луна ласково струила свет на землю, наполняя силой каждое живое существо, я возвращалась из древнего святилища. Только что окончился ритуал возрождения сил, и я летела между деревьями над петляющей тропинкой. Приколотая к плащу веточка самой поздней лаванды, цветущей на склоне лета, оставляла за мной шлейф аромата, он стелился в неровном алом свете нежно-голубой полосой.
Заслышав приближающиеся шаги, на всякий случай тоже пошла пешком – мало ли кто встретится. Но это был он, мой монах.
Он шёл по какому-то поручению, видно, срочному, раз пустился в путь, не дожидаясь рассвета. Мгновение мы стояли друг напротив друга. А затем слились в объятиях, не в силах даже уйти с тропинки. Рвались завязки рубахи, отлетела в кусты пряжка плаща, ломались ветви. Запах лаванды и нашей кожи смешались, сводя с ума.
- Вернусь через три дня… - шептал он, задыхаясь. – И сразу к тебе.
Не просто желание вело его по земле кругами, неизбежно приводя ко мне. Нечто большее, чем влечение тела, овладело его сердцем и умом.
Когда я вдруг поняла, что он испытывает, меня охватила радость. В последнее время я чувствовала, что монах занимает слишком много места в моих мыслях. Мне нравились его строгость, немногословность и сдержанность, под которой бурлила неукротимая страсть. Когда его светлые холодные глаза, с вечно отрешённым взглядом, обращались ко мне, в них вспыхивал настоящий огонь, что дано зажечь не всякой ведьме. Его страсть была не просто доказательством моей мощи – что-то горело в нём с самого начала, опаляя и меня.
Теперь же оказалось, что и он впустил меня слишком глубоко в свою аскетичную жизнь.
Волнение, какого давно я не испытывала, лишило осторожности. Обхватив любимого, я на пике наслаждения рывком взмыла в небо, навстречу алой луне…
… Он смотрел, осознавая, кто я. И по мере того, как он понимал, в глубине его глаз зарождался ужас.
- Опусти… - его голос звучал хрипло и незнакомо.
Мы встали на то место, с которого только что взлетели. Прошло лишь несколько минут между этими двумя моментами, но как изменился его тон!
- Уходи, - в глазах был страх и непонимание.
- Но…
Он отпрянул и замотал головой. Быстро оделся, поднял суму и зашагал прочь. Я осталась под луной, растерянная, в слезах.
Через условленные три дня он не пришёл ко мне. Сперва я думала, что правда оказалась невыносима для его понимания устройства мира. А ещё через неделю мне показалось, что он зовёт меня. Я услышала его голос через шум ночного ветра и, не выдержав неизвестности, пробралась к стенам недостроенного монастыря.
Я нашла его между камней под обрывом. Похоже, случилось это совсем недавно, в то время, когда его голос донёсся до меня – ещё никто не заметил его отсутствия. Судя по кровавой вмятине на виске, он упал из окна кельи. Проведя рукой над остывающим телом, я ощутила вместе с выходящей из него жизнью, что происходило в последние часы.
Признание на исповеди. Гнев приора. Покаяние. Требование раскрыть имя ведьмы. Пытки. Десятки молитв, прочитанных над истерзанной плотью, чтоб изгнать одержимость. Ночь в запертой келье, проведённая в раскаянии и молитвах. И прыжок навстречу смерти. Надеялся ли он, что я рядом, что могу поймать его на лету и спасти? Или это был жест отчаяния, когда он понял, что не выдержит новых пыток?
Опустившись на камни, я положила его голову себе на колени. Ускользающее тепло становилось всё слабее. Вернуть ему жизнь было не в моих силах. Прости, милый, если ты наслушался сказок и думал, что я смогу тебя оживить. Даже я не всё на свете умею.
Прядь волос самоубийцы – сильное средство, входящее во многие снадобья. Срезав несколько, я в последний раз прикоснулась к губам, что уже не могли ответить на поцелуй.
Он не был слаб, хоть сам так считал.
Никто в монастыре не узнал имени ведьмы, что соблазнила одного из самых строгих и чистых помыслами монахов... А его имени я так и не спросила.
Через несколько дней началась первая аррасская охота на ведьм.
Глава 7. Ложь и слухи
Солнце было высоко, когда я открыла глаза и огляделась. Дацио спал, обняв мешок с гитерном. Пол под нами до сих пор не остыл. Да, римляне знали толк в печах! Однако это не спасло их от забвения.
Причесавшись и снова убрав волосы под чепец, я коснулась щеки юноши, и он тотчас открыл глаза и сел:
- Утро… Пора прощаний в любой балладе…
- Ты невозможно утончён, словно наследник высокого рода.
- Как знать, может быть, так оно и есть? – засмеялся он. – Хотелось бы! А ещё хотелось бы уметь всегда пробуждать ответное чувство…
- Ты и так достаточно хорош.
- Нет, я о другом – чтобы любовь дамы не ушла, если я ещё горю.
Секунду я колебалась, а затем тихо ответила:
- Я могу подарить тебе эту способность.
Дацио замер, осознавая, с кем бок о бок провёл ночь. Затем хлопнул себя по колену:
- Так и знал, что с тобой всё непросто! Ты вправду можешь… - он замолчал, подбирая слово. Похоже, «колдовать» ему претило. – Ты можешь сделать так?
- Да. Считай это ответным подарком за ночь песен. Но помни, как любая магия, свойство это может истощиться. Расходуй с умом, не растрачивай на случайные связи.
- Согласен, - он доверчиво протянул ко мне руки, повернув ладонями вверх, словно ожидая подарка. – Как ты это сделаешь?
Пальцами я прикрыла ему глаза. Он сидел, такой открытый мне и всей магии, что можно было бы без труда подпитаться его жизненной силой, но у меня не поднялась рука забрать хотя бы каплю, так меня тронуло его доверие и та музыка, что звучала вчера. К тому же вчерашнее ощущение меня не подвело: его жизненные силы были слишком робкими и ранимыми, чтобы пропускать поток магии. Значит, забери я хоть немного - он заболеет. А навредить ему я не хотела.
Взяв из мешочка на поясе щепотку любовного снадобья, я нанесла его на опущенные веки юноши:
- Revertatur cinis ad fontem aquarum viventium…[Да вернётся зола к источнику живой воды… (лат.)]
В завершение заклинания я поцеловала его в лоб, запечатлевая магию навеки. Отныне те, на кого он будет смотреть с истинной любовью, всегда будут отвечать ему взаимностью.
- Не открывай глаза, пока я не уйду, - шепнула я напоследок.
Покинув руины, я спустилась на главную дорогу. Вскоре по левую руку начался грязный лагерь наёмников, проходить мимо которого стоило только при свете дня и, желательно, с надёжными попутчиками. Сейчас от него воняло ещё сильнее, чем обычно: на дереве возле главных ворот лагеря висели два трупа, должно быть, казнённые собственными военачальниками за разбой.
С одной стороны, бернцы постарались привести в порядок единственный надёжный путь с севера на юг. Для этого им приходилось пресекать неизбежные междоусобиц мелких герцогств и графств. Кларан мне тем и понравился, что не переходил из рук в руки каждый год.
С другой стороны, именно для поддержания порядка потребовались сотни наёмников из далёких стран. Незнакомая речь, непохожая ни на одно из местных наречий, звучала на весь лагерь. Наёмникам без войны было скучно, они шатались по окрестностям, заставляя родителей прятать подальше своих дочерей. Порой особенно бесчинствовавших казнили, но это никого не впечатляло достаточно сильно, чтобы разбой и насилие прекратились полностью.
Быть ограбленным на дороге из Монтрё в Шильон стало обыкновенным, но у торговцев по-прежнему не было выбора. Заговаривая тюки на удачу, они обречённо вели обозы.
Пристроившись в хвост такого обоза, я дошла к замку, закрытому и неприступному. Но сегодня он не был мне нужен. Важнее была крошечная деревушка мастеровых людей, примыкавшая к протоке по другую сторону от замка.
Осторожно миновав лагерь, я вышла к мастерам. Торговля едва шла, как обычно в понедельник. Покупатели лениво слонялись среди лавок, тратя всё время на пустые разговоры с мастерами. Возле гончарной мастерской стояло несколько человек, живо обсуждавших события в Кларане. Один из подмастерьев был на воскресной службе и остался посмотреть разоблачение. Теперь, окружённый всеобщим вниманием, он взахлёб рассказывал свою версию событий:
- … А как только он осенил её крестным знамением, от её головы пошёл дым, и она так страшно завизжала, что, верно, и чертям в аду тошно стало!
Бурная фантазия подростка пышно дорисовывала увиденное, расцвечивая всеми оттенками адского пламени на радость остальным. Даже слушать это было противно, тем более – представлять, но те, кто пропустил разоблачение, сопровождали рассказ взволнованно-одобрительными возгласами. А парнишка продолжал сообщать новые подробности…
Удивительно устроены люди! Не видев, не зная, не помня, они умудряются придумывать себе воспоминания о том, о чём даже не слышали, стоит только попросить рассказать об этом. Сколько раз при мне кто-то с ходу сочинял подробности событий, будто сам был очевидцем, хотя узнал о них лишь за пару минут до разговора.
Ведьмы помнят всё до малейших деталей, лишь иногда забывая несущественные подробности. У нас иначе устроена память. Мы можем запросто выбросить из головы нечто неважное или же будем что-то ощущать лишь вчера произошедшим из-за точности образов. Но ведьмы никогда не добавляют новых деталей. Люди же без них жить не могут.
- …И когда ведьму поволокли в кирху, на земле от её ног оставались горящие следы! – закончил подмастерье и обвёл слушателей взглядом, наслаждаясь произведённым впечатлением.
Мастера заохали, качая головами. Судя по их лицам, история врезалась в память, на ходу обрастая новыми подробностями. Уверена, через пару дней я услышу новую версию разоблачения ведьмы из Кларана, в которой та будет летать среди бела дня над кирхой и перегрызать горло зазевавшимся монахам.
Под шумок купив у гончара маленький подвесной кувшинчик для ароматных масел, я сразу прикрепила его на пояс. Сюда залью самое ценное снадобье, остальные спрячу в лесу, чтобы забрать позже, после "утопления".
Наконец, мне попался на глаза стражник, тоже слонявшийся среди лавок. Один из тех, что встретились мне в каземате. Меня он не мог узнать, сегодня я была собой. Подойдя к прилавку, я будто невзначай улыбнулась ему. Заинтересовавшись, он приблизился:
- Не новая ли вышивальщица прибыла ко двору?
- Возможно, а есть надежда на место при герцогине?
- Это если заручиться поддержкой влиятельных особ, - масляно ухмыльнулся тот.
Старая история, избитый заход. Влиятельной особой, конечно, он полагает себя. А наивная деревенская простушка, разумеется, должна сразу прийти в восторг от знакомства с «нужным» человеком.
Сколько раз за мою долгую жизнь я слышала подобное! Всё, что чувствуешь в такие моменты – скуку и отвращение. А стражник уверился, что простушка на крючке, и пошёл расписывать, как дверь ногой открывает в герцогские покои.
Продолжая вести ни к чему не обязывающий разговор, на который мой собеседник возлагал куда больше надежд, чем следовало, я успела прочитать его мысли и воспоминания: игра в кости, долгая и бессмысленная из-за отсутствия денег. Смена караула, суета возле каменного мешка. Вынос тела. Ночь, факелы, снова смена караула…
Одним из последних видений мелькнули дорогие сапоги тонкой выделки, пинком открывающие дверь раньше, чем к ней протянулась рука стражника. Теперь ясно, тело привезли куда-то… Должно быть, выдали родственникам. А стражник, похоже, сам отвозил и видел моего таинственного заказчика.
Значит, удалось. Во всяком случае, то, что я увидела, говорит об успехе.
- Что-то мне расхотелось работать в замке, - оборвала я беседу.
Надо торопиться домой. Стражник остался у прилавка, пытаясь понять, что не так сказал, а я направилась по улице в сторону дороги на Кларан. Выбравшись из толпы, я прибавила шагу и вдруг почувствовала, что кто-то из толпы так же ускорился, следуя за мной. Шаги приближались. Людей было несколько, но вдруг часть идущих замедлилась, и только один продолжал быстро шагать, стремительно сокращая расстояние между нами.
Когда преследователь почти догнал меня, я остановилась, не оборачиваясь. Вокруг мастера, никто не обидит бедную вдову посреди улицы. Но сердце продолжало стучать всё быстрее, больше не подчиняясь мне.
_____________________________________
Друзья, напоминаю, что от вашего отклика - лайков, комментов и репостов - зависит, насколько поднимется в рейтинге и станет видна широкой публике книга. Поэтому прошу порадовать моего брутального и своенравного Муза)))
Глава 8. Заказчик
Рука в дорогой расшитой перчатке легла на моё плечо. Вздрогнув, я обернулась, глядя вниз, на сапоги тонкой выделки, что плотно охватывали ноги человека передо мной. Те сапоги, что я видела через глаза стражника из Шильона.
- Жанин?
- Да, ваша светлость.
- Есть ли у тебя с собой хорошее лекарство от изжоги?
- Найдётся, ваша светлость.
- Следуй за мной, - сапоги зашагали к пристани, я последовала за ними, украдкой наблюдая за их хозяином. Тонкий плащ с шёлковым подбоем, открывавшимся при движениях, говорил о принадлежности к знати.
На пристани под шум воды наш разговор никто бы не услышал и с пяти шагов. Значит, разговор предстоял серьёзный. У перил господин бросил через плечо:
- Сегодня я забрал его. Сколько ещё ждать?
Вот он, мой таинственный заказчик!
- Скорее всего, завтра или послезавтра всё будет в порядке.
- Как только оживёт – получишь обещанное. Но нужно ещё кое-что… Ты можешь найти настоящий сильный яд? Такой, чтоб действовал не сразу, а через какое-то время, чтобы непонятно, когда произошло отравление?
Кивнув, я продолжала смотреть на обувь моего собеседника. Сапоги повернулись ко мне, упёрлись каблуками в доски настила, затем шагнули вплотную ко мне.
- Ты точно сможешь найти такой?
- Да, ваша светлость.
- Посмотри на меня, – перчатка нетерпеливо коснулась моего подбородка, заставляя поднять лицо.
Скользнув взглядом по дорогой ало-жёлтой вышивке дублета, я посмотрела на собеседника. Он был на голову меня выше, довольно широкоплечий. Большая часть лица терялась в тени капюшона, но были заметны светлые, стального оттенка, глаза, что внимательно искали во мне признаки колдовской силы.
- А не слишком ли ты молода для таких дел?
- Нет… - ответила я с улыбкой, уже без ложной робости, - ваша светлость…
Лишь на мгновение я позволила ему увидеть в отражении моих глаз несколько веков колдовской жизни.
Иногда я показывала людям, кто я, если у них по какой-то причине возникали сомнения. Мне нравилось видеть, как меняются их лица, когда они понимали, с какой силой столкнулись. Для многих людей пришедшее со мной видение оставалось самым удивительным событием жизни.
Обычно я сама ощущала лишь льющийся из моих глаз магический ручеёк, проникающий в глаза стоящего напротив. Если же я сосредотачивалась на том, что видел и чувствовал человек, то всякий раз видение оказывалось разным. Определялось оно тем, как жил до моего взгляда сам человек.
У оседлых крестьян и ремесленников жизнь не радовала обилием событий, а текла мимо вяло и однообразно. Такие люди видели в моих глазах падение в бесконечное звёздное небо, падающие звёзды чертили для них длинные светящие полосы, подобные бесконечно ровному пути.
Тот, кто много странствовал, например, торговцы и моряки, видели в моих глаза бурный поток. Иногда он был похож на течение горного ручья, иногда – на раскалённую лаву. Но всякий раз движение охватывало и смотрящего, он начинал терять равновесие, хвататься руками и только потом понимал, что всё это наваждение.
Особенно необычны были видения тех, кто запятнал себя преступлениями – суть их мира находила в моих глазах причудливое и порой ужасное отражение. Мне нравилось видеть, как они бледнеют и пятятся, увидев то, чего боялись в самих себе. Иногда они в подробностях видели то, что недавно совершили, и в панике бросались прочь, опасаясь возмездия.
Взгляд, подобно зеркалу, отражал суть человека, но усиливал её во много раз, и оттого большинство не могли выдержать его спокойно. Будучи под действием моего взгляда, человек полностью терял волю. Если в это время я приказывала что-либо, неважно, мысленно или вслух, он не мог противиться.
Однако мой собеседник выдержал взгляд. Я же увидела в его разуме так много жестокости и борьбы, что прежде не видела ни в одном человеке. Огонь, пожирающий тела, разрушенные дома и чёрное от стрел небо. Не просто жизнь одного человека, казалось, несколько поколений передали ему память о веках яростного противостояния. Словно зеркало, я показала ему то, что хранилось внутри, сама ужасаясь увиденному.
И вместе с тем нечто притягательное мелькнуло в отражении. То, чему я ещё не знала названия, но что пробуждало яростное желание заглянуть ещё глубже.
Видение промелькнуло и пропало, но по изменившемуся лицу господина я поняла, что произвела нужное впечатление. Откинув капюшон, он наклонился ко мне, всматриваясь всё пристальнее.
Я же смотрела на него, на обветренную долгой дорогой по весеннему солнцу кожу с чуть обозначившимися морщинами вокруг глаз стального цвета, на напряжённые вниманием брови и каштановые волосы… неизбежно узнавая лицо, что видела несколько лет назад, на дороге в Кларан. Ошибки быть не могло!
В тот давний день, на дороге в Кларан, меня разыскал непростой покупатель. Сам старый герцог Бертольд Эрхангер, наследник почти угасшего рода, «пустого безземельного титула», как в насмешку говорил герцог Савойский. Вручая старику в богатой одежде редкий яд, я обратила внимание стоявшего рядом с ним на молодого человека. Уже тогда я запомнила жёсткое и надменное выражение его лица и имя, брошенное отцом сквозь зубы: Гардбальд.
Некогда Эрхангеры правили всей Швабией, истории их побед доходили и в Аррас. Не раз я слышала об их противостоянии с королём Конрадом Первым. Расширяя владения, Эрхангеры часто встречали сопротивление, но всегда выходили победителями. Однако в противостоянии с епископом Констанца даже династический брак сестры с самим королём не спас герцога.
Предательство задумывалось долго и тщательно, Эрхангеры были сильными противниками. Наконец, синод самых высших клириков Франконии, Швабии и Баварии осудил Эрхангера на пожизненное заключение, поставив условие примириться с королём. В противном случае они угрожали отлучить герцога от церкви. Когда же тот прибыл ко двору короля, Конрад, вопреки всем обязательствам, казнил и его, и сыновей, и даже племянников.
Однако полностью искоренить род не удалось: самый младший сын не участвовал в поездке. Поговаривали, что его мать имела склонность к магии и по картам предсказала мужу гибель, потому и осталась в замке, из которого исчезла вместе с сыном, как только туда дошли вести о казни. Казалось, больше об Эрхангерах никто не услышит. Земли Эрхангеров поделили между прочими герцогствами и королевствами.
Но спустя всего пятнадцать лет новый Эрхангер явился в родовой замок с войском наёмников и занял его. Это было так неожиданно, что герцоги не нашлись, как объявить его действия вне закона. Пока они собирали совет, Эрхангер уже очертил границы владений и объявил, что всякого, кто посмеет их нарушить, ждёт неминуемая смерть. По сравнению с прежней Швабией вернул он себе немного земель, ровно столько, сколько могла удержать его армия наёмников.
С тех пор уже четвёртый век подряд Эрхангеры пытались достичь былого величия. Их борьба с Савойскими имела такие давние корни, что никто теперь и не вспомнит, с чего всё началось. Однако предмет борьбы был очевиден: даже неграмотный крестьянин не усомнился бы в неиссякаемости сил обоих родов в попытках захватить как можно больше земель.
Старый Бертольд Эрхангер так и не успел использовать мой яд в кознях против Савойского. Он скончался вскоре после нашей встречи. И теперь его законный наследник, Гардбальд Эрхангер, не распрощавшийся с надеждой однажды потеснить Савойских в их владениях, стоял в опасной близости от меня. Большую часть своей тридцатилетней жизни герцог Эрхангер занимался заговорами против герцога Савойского. И сейчас его мысли читались во взгляде. Вот, значит, кто томился в подземелье Шильонского замка – младший брат Эрхангера, Леонард.
Вздохнув, как при пробуждении ото сна, Эрхангер отпустил меня:
- Хорошо, иди, - его голос звучал всё так же жёстко и уверенно, как раньше. – Я тебя найду.