Перерождение

Я появилась на свет в мае, когда мир пахнет клейкой листвой и влажной землёй, когда каждый лист крапивы наливается соком и обещает жизнь, а солнце стоит над горизонтом ровно столько, сколько нужно, чтобы крохотное зелёное существо, едва заметное человеческому глазу, могло вскарабкаться на стебель и начать свой бесконечный, всепоглощающий, священный процесс поглощения. Моим первым воспоминанием был не свет, тепло или материнская забота, а ярко-зелёный, просвечивающий насквозь лист крапивы и нестерпимый, скручивающий внутренности голод, который стал моей первой философией и моим первым божеством. Я была гусеницей бабочки-крапивницы, и формула моей жизни была проста, как приговор, и прекрасна, как медитация: еда – рост – линька, и снова еда, и снова рост, и так до тех пор, пока тело не накопит достаточно мудрости, чтобы совершить последнее, самое важное превращение, о котором мне тогда ещё ничего не было известно, но которое уже зрело во мне, как зреет семя в яблоке или замысел в голове поэта, который ещё не взял в руки перо.

Я не знала, что такое время и история. Я не знала имён и дат, не знала, что где-то за пределами моего крапивного пустыря существуют империи, которые рушатся с грохотом, и люди, которые называют этот грохот судьбой, а потом пишут о нём толстые книги и спорят до хрипоты, кто был прав, а кто виноват. Всё это было от меня бесконечно далеко – до того самого вечера, когда закат окрасил небо в цвет чайной розы, а воздух передо мной вдруг пошёл рябью, словно само пространство затошнило от собственной бесконечности, и из этой ряби соткалась арка, светящаяся мягким, пульсирующим светом, от которого у меня защекотало в тех местах, где у людей находится душа, а у гусениц – смутное предчувствие души. Инстинкт самосохранения, мой единственный советчик и мой вечный трус, заорал: «Замри! Не шевелись! Притворись веточкой!» Но голод – ах, этот древний, наглый, бесцеремонный голод, который никогда не читал книг по психологии, но всегда знал, чего хочет, – прошептал: «Слушай, а вдруг там, с той стороны, растёт что-то такое, чего ты никогда не пробовала? Вдруг там листья размером с блюдце? Вдруг там сок слаще, чем у майской крапивы?» И пока эти двое спорили, сквозняк, дувший из портала, принёс такие головокружительные ароматы, что моё тело среагировало быстрее разума, быстрее инстинкта, быстрее самой идеи выбора, и меня засосало внутрь, как пылинку в пылесос, как осенний лист в водоворот, как неосторожную мысль, которую подхватывает поток сознания и уносит в такие дали, откуда не возвращаются прежними.

Перенос был мгновенным и бесшумным, если не считать того внутреннего хлопка, с которым моё представление о реальности треснуло по швам и осыпалось на пол невидимыми осколками. Я упала с высоты примерно в пол-локтя на что-то тёплое, твёрдое и на удивление гладкое, отполированное сотнями прикосновений – как я узнала позже, это было мраморное плечо статуи, изображавшей какого-то важного господина с лавровым венком на каменных кудрях и с выражением лица, которое можно описать только одним словом: «величие». Внизу шумела толпа, одетая в белые и пурпурные ткани, воздух был пропитан смесью оливкового масла, конского пота и пряных благовоний, где-то кричали разносчики лепёшек, где-то скрипели колёса колесниц, и весь этот шум сливался в единый, оглушительный, величественный гул, от которого у меня заложило всё, что только можно заложить у гусеницы. Я попала в Рим эпохи заката Республики, в те самые дни, когда воздух был наэлектризован тревогой и амбициями, когда каждый сенатор смотрел на другого с той особой смесью любезности и холодного расчёта, которая обычно предшествует либо политическому союзу, либо удару ножом в спину.

И пока я пыталась осознать масштаб произошедшего, мой желудок, этот примитивный, бескомпромиссный орган, напомнил о себе с такой силой, что я готова была жрать мрамор. Я попробовала гипсовую крошку – фу, дрянь редкостная, солёная и никакая одновременно. Я поползла по статуе вниз, цепляясь микроскопическими крючочками на лапках за шероховатости камня, и в какой-то момент оказалась на фреске, изображавшей сцену пира: фазан, фаршированный инжиром, виноград, роняющий на скатерть капли сока, и гранат, разрезанный так реалистично, что у меня свело челюсти. Я попробовала краску она была горькая, и тогда я поняла, что, кажется, умру здесь, в центре мирового величия, от банального голода, и это будет самая нелепая смерть за всю историю гусениц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.