Монгольский исполин

Глава 1. Битва у железных ворот

Воздух в теснине Железные Врата был не просто спертым — он был жидким и тягучим, словно кисель, сваренный из тысяч человеческих испарений, пота, стекающего с разгоряченных лошадиных круп под тяжелыми попонами, и свежей, липкой крови, хлещущей из перерубленных артерий и развороченных ран. Осень выдалась странно холодной. Ранние заморозки сковали траву в долине Хэйшанься, нареченную людьми Железными Вратами.

— Смотрите, собачьи сыновья уже приготовили нам могилу! — Хрипло усмехнулся старый нойон Чагатай, указывая на узкий проход между скал.

— Могила будет их, а не наша, отец. — Спокойно ответил его молодой помощник, поправляя колчан. — Разве может мышь удержать в норе стаю волков?

Воздух в теснине был не просто спертым, он был физически тяжёлым, словно сама атмосфера сгустилась в предчувствии кровопролития.

К этому гремучему коктейлю примешивался едкий, щекочущий ноздри дым от догорающих обозных повозок, подожженных случайными стрелами, и сладковато-тошный запах разорванных внутренностей. Все эти миазмы сливались в одно удушающее, плотное марево, стоящее над полем боя тяжелым одеялом, а в легких воинов оседало металлическим, знакомым каждому ветерану привкусом — привкусом близкой смерти.

Гул битвы был не просто шумом или грохотом — это был оглушительный, всепоглощающий рев, способный свести с ума неокрепший разум. В этот шум вливался лязг десятков тысяч клинков, сталкивающихся в смертельном танце от пронзительного визга легких сабель до глухого, тяжелого стука булав и секир о деревянные щиты, окованные железом.

Сюда добавлялся треск, похожий на сухие ветки, так ломались древки длинных пик и копий, пронзенные стрелами или перерубленные мечами. И над всем этим — человеческий голос. Тысячи голосов. Предсмертные хрипы, полные недоумения и ужаса; яростные, исступленные боевые кличи на монгольском, тюркском, китайском наречиях.

Были слышны отчаянные молитвы, обращенные к разным богам, а еще проклятия, воины швыряли в лица врагам, уже не надеясь выжить, но желая унести с собой в небытие хоть крупицу чужой боли. А под этим всем, как непрерывный басовый фон, — дикое, обезумевшее ржание коней. Кони, почуяв смерть и боль, бились в истерике, вставали на дыбы, сбрасывая седоков, лягались, кусались, и их пронзительные, почти человеческие вопли вплетались в этот адский хор, создавая симфонию чистого хаоса и насилия.

На противоположной стороне ущелья генерал Ваньянь Хэда обходил позиции.

— Запомните, каждый шаг назад — шаг к могилам наших предков! Здесь мы стоим, и здесь умрём, если Небеса того пожелают! — Генеральский голос, охрипший от команды, нёсся над рядами.

— Умрём стоя! — Пронеслось эхом по цзиньским рядам.

— Видишь их "сухие дожди"? Пусть стреляют. Наши щиты выдержат. — Главное не дрогнуть, когда их конница пойдёт в атаку. — Генерал Хэда обратился к своему помощнику, указывая на монгольские знамёна.

— А если пойдут все сразу? — Спросил молодой офицер.

— Тем лучше! — Хрипло ответил генерал. — В этой тесноте их численность будет им могилой. Прикажи "тевэй" быть готовыми к моему сигналу.

Войско Угэдэя, этот великолепно отлаженный механизм, выкованный железной волей его великого отца и отточенный в бесчисленных походах, впервые за долгие годы завоеваний застряло, увязнув, как муха в смоле, в стальной, неподатливой плоти противника. «Железные Врата» — узкое, мрачное горное ущелье, зажатое между двумя скалистыми хребтами. В этот роковой день полностью оно оправдывало свое грозное имя.

Войска империи Цзинь, собрав последние резервы, отчаявшиеся, но не сломленные, построились здесь в глубокую, многослойную фалангу, растянувшуюся от одной скалы до другой. Это была армия, теряющая боевой дух, гигантский, израненный, истекающий кровью, но не сдающийся вепрь, вставший на пути охотников и приготовившийся забрать с собой в царство теней как можно больше монгольских душ.

Длинные, в пятнадцать локтей, пики, щетинившиеся в первых рядах, были подобны иглам разъяренного дикобраза, их наконечники холодно поблескивали в косых лучах заходящего солнца. За этой смертоносной изгородью стеной стояли ветераны в прочных ламеллярных доспехах, с длинными, слегка изогнутыми мечами-дао, их лица, залиты потом и забрызганны грязью.

Лица воинов были искажены не слепой яростью, а холодной, обреченной решимостью. Они знали отступления нет. Позади их дома, их залитые солнцем рисовые поля, их древние храмы и плачущие семьи. Они стояли насмерть, и их молчаливая стойкость была страшнее любого боевого клича.

В монгольском стане Угэдэй слушал донесения разведчиков.

— Каан, они укрепились как крысы в норе. — Офицер стер грязь с лица. — Передние ряды — воины со щитами и пиками, на флангах будут их железные всадники.

— Крысы! — Тихо повторил Угэдэй. — Всё же нужно помнить, даже крыса кусается, когда загнана в угол. Баян, твои лучники начнут первыми. Не жалей стрел, пусть греются под нашим дождём.

— Устроим им баню, Каан! — Старый воин хрипло рассмеялся.

Знаменитые монгольские «сухие дожди» — тучи стрел, выпущенные с идеальной параболической траекторией, они обычно косили вражеские ряды еще до начала ближнего боя, сегодня теряли свою сокрушительную силу. Они с глухим стуком, словно дятел по старому дубу, втыкались в сплошную, плотную стену, окованных железом щитов или со звенящим, насмешливым звуком отскакивали от закаленных шлемов, не причиняя серьезного вреда.

Легкая конница, гордость и бич степняков, их главный тактический козырь, волна за волной накатывала на этот стальной, непробиваемый берег. Это было зрелище одновременно ужасающее и величественное. Тысячи всадников, казавшихся сросшимися со своими лошадьми в единый, идеальный организм, неслись вперед с оглушительным гиканьем и свистом, обрушивая на врага град стрел с близкой дистанции.

Стоило им приблизиться для решительной атаки, вскрыть вражеский строй, как их встречали смертоносные, длинные, как шесты, пики. Битва началась без обычных переговоров. Со стороны монголов прозвучал резкий свист костяного свистка и небо потемнело.

— Щиты вверх! — Заорали цзиньские центурионы. Тысячи щитов поднялись единой стеной. Стрелы забарабанили по ним, словно град.

— Ни одна не пробила! — Крикнул молодой лучник в монгольских рядах.

— Молчи и тяни тетиву! — Огрызнулся его десятник. — Не щит, а душу надо им пробить!

— Они не пробивают! — Раздавалось с цзиньской стороны. — Держать строй! Арбалетчики, приготовиться!

— Ястребы, вперёд! — Ревели командиры, когда понеслись монгольские всадники. — Покажи им, как танцует степной ветер!»

— Вот она монгольская смерть! Приготовить алебарды! — Кричали в цзиньских рядах. — Первый ряд , пригнуться! Второй , ждать команды!

— В руку! Проклятые! — Послышались подобные выкрики боли, когда монгольские стрелы стали находить свои цели.

— Сейчас! "Тевэй", в атаку! — Генерал Хэда внимательно следил за ходом сражения и, увидев момент, закричал. — Бить по их правому флангу!

Тяжёлая цзиньская кавалерия пришла в движение. «За Сына Неба!» — Пронёсся их боевой клич. Лошади, пронзенные насквозь, издавали громкий, разрывающий душу, почти человеческий стон и тяжело, с хрустом валились на землю, увлекая за собой всадников, кого тут же затаптывали копыта их же сородичей или добивали солдаты Цзинь, безжалостно и методично.

Воздух наполнился отчаянным, предсмертным ржанием умирающих животных, хрустом ломающихся под весом тел костей, душераздирающими криками воинов, пытавшихся вытащить ноги из стремян под телами своих павших коней, и торжествующими возгласами врага, почувствовавшего свою силу.

Земля под ногами, еще утром бывшая твердой и сухой, теперь превратилась в кровавую, скользкую, чавкающую грязь, перемешанную с осколками костей, выпавшими на землю синеватыми кишками, выбитыми зубами и обломками доспехов.

— За Сына Неба! — Пронёсся их боевой клич, но монголы не дрогнули.

— Как и думал! — Угэдэй обратился к своему темнику. — Борохул, твоя очередь! Влево, в их бок!

— Слышу, Каан! — Рявкнул великан. — Хуша, за мной! Покажем этим железным куклам, как дерутся мужчины!

Всадники, упавшие с коней, бились в отчаянных, яростных схватках один на один, их крики тонули в общем гуле.

— За Хана! За Вечное Синее Небо Тэнгри! — Неслось с одной стороны. — Тэнгри, прими мой дух!

— Не посрамим землю предков! За Сына Неба! За Императора! — Раздавалось с другой стороны.

Звуки сабель были разными, и каждый опытный воин умел их различать. Глухой, деревянный стук, удар пришелся по щиту. Резкий, скрежещущий визг, лезвие соскользнуло по латам, высекая сноп искр. И тот самый, самый страшный, мокрый, хрустящий, негромкий звук, похожий на разламывание сочного плода, когда острое, как бритва, лезвие рассекало плоть, мышцы, сухожилия и дробило кость. Стоны, хрипы, последние выкрикиваемые имена любимых, молитвы, проклятия, обещания мести — все смешалось в единый, безумный хаос всеобщей агонии.

В ставке Угэдэя, расположенной на высоком, командующем кургане в тылу монгольских позиций, царило гнетущее, тяжелое, почти осязаемое молчание, разительно контрастирующее с адской какофонией, бушующей внизу. Сам Великий Хан стоял недвижимо, его мощная, тучная фигура была подобна скале, его лицо, обрамленное черной как смоль бородой, напоминало высеченную из гранита маску, на нем не отражалось ни тени страха, ни вспышки гнева, ни искорки беспокойства.

— Каан, эта стена пьёт кровь наших воинов, как сухая земля пьёт дождь! —На командном кургане старый Баян хрипел.

— Ты видишь кровь, Баян, а я ощущаю, как дрожат их руки. — Угэдэй отвечал тихо, но так, что слышали все. — Вижу страх в их глазах. Стена устала. Ещё немного...

— Духи готовы? — Хан повернулся к шаману Мунхэ.

— Они голодны, Каан. Они требуют жертву. — Старый шаман, не открывая глаз, прошептал.

— Получат! — Холодно ответил Угэдэй. Затем повернулся к технику Ли Сюаню. — Твоё творение проснётся сегодня.

— Механизмы проверены. Насосы наполнены. Огненная смесь готова. — Хрупкий старик поклонился. — Великий хан,... давление должно быть идеальным. Один неверный расчёт...

— Расчёты будут верными! — Перебил его Угэдэй. — Или твоя голова полетит первой.

Глубоко посаженные глаза Угэдэя, черные и пронзительные, как у старого, видавшего виды беркута, холодно и расчетливо скользили по полю боя, отмечая каждое колебание в линии своего войска, каждое движение вражеских резервов. Его лучшие нойоны и темники, их лица, залитые потом, пылью и засохшей кровью, их доспехи иссечены царапинами и вмятинами, почти хором предлагали отступить, перегруппироваться, измотать врага осадой или голодом.

— Великий Хан! Мы бьемся, как волны о скалу! — Кричал один из них, седой старик со шрамом через глаз, его голос срывался от бессильной ярости и отчаяния. Наши потери растут с каждым вздохом! Лучшие багатуры гибнут впустую!

Угэдэй лишь молча, медленно покачал своей большой головой. Его пальцы, украшенные массивными перстнями, сжали рукоять дорогой, инкрустированной сабли. Отступать было нельзя. Никогда. Эта победа, здесь и сейчас, должна была быть быстрой, сокрушительной и неоспоримой. Она должна была заткнуть рты всем завистникам в степи, всем родичам, кто сомневался в его праве на трон, доказать, что он, Угэдэй, достоин наследия своего отца не только по праву крови, но и по праву меча, по праву безоговорочной победы.

Вскоре его безмятежный, холодный, всевидящий взгляд упал на небольшую, странную группу людей, стоявших особняком у самого подножия кургана, в тени развернутого бунчука. Это не были воины. На них не было ни доспехов, ни шлемов, лишь длинные, темные, запачканные дорожной пылью халаты. Это были хранители и механики — странный, почти еретический альянс монгольских шаманов с их древними, как сами степи, знаниями о духах и тайных силах, и пленных китайских механиков-инженеров, чьи умы были полны хитроумных устройств и машин, непонятных и оттого почти магических для простых кочевников.

В стане командования противника возник неподдельный интерес, когда багатуры начали тащить платформу. Непонятные приготовления монголов в цзиньском командном пункте вызвало смятение.

— Что они тащат? — Заволновался молодой офицер. — Неужели готовят катапульту, но почему так медленно!

— Может, осадную башню собирают? — Предположил кто-то ещё.

Старый полковник прищурился:

— Нет... это что-то другое. — Старый офицер цзиньский армии засомневался. — Больше походит на алтарь? Они готовят жертвоприношение?

— Прикажи лучникам бить по тому холму! — Генерал Хэда почувствовал холод в животе, и чтобы пресечь споры отдал приказ.

— Лучники не могут достать до холма. — Вскоре поступил доклад. — Стрелы не долетают, генерал!

— Духи ветра, придите! Духи огня, пробудитесь! — На монгольской стороне шаман Мунхэ начал выкрикивать заклинания. — Духи железа, заговорите! Пусть наше творение станет вашим телом!

— Тэнгри, вдохни в него жизнь! — Его ученик бил в бубен, выкрикивая. — Сделай его своей дланью! — Механики суетились у основания платформы.

— Блок номер три заедает! — Зашептал один из техников.

— Выбей клин молотом! Аккуратно! — Потребовал Ли Сюань. — Помни, внутри две тонны горючей смеси!

Насосы держат давление?

Держат, мастер Ли. — Скупо отвечал механик. — Это прослужит не долго.

Рядом с ними, укрытый толстым, грубым войлоком, лежал некий огромный, громоздкий предмет, его форма угадывалась смутно. Взгляд Угэдэя встретился с взглядом старшего шамана, седобородого старика с кожей, похожей на старый пергамент, и глазами, горящими странным внутренним огнем, словно он видел сквозь время и пространство. Хан медленно, почти незаметно для окружающих, кивнул. Всего одно движение. Это лёгкое движение головой стало смертным приговором противнику.

С этого мгновения началось действо, больше похожее на древний, мистический ритуал, чем на военную операцию. Под свист случайных стрел, долетавших сюда, с передовой, и под непрекращающиеся проклятия умирающих внизу воинов, несколько десятков самых сильных и рослых монгольских багатуров, не занятых в непосредственном бою, своего личного гвардии хана, бросились к покрытому войлоком предмету.

С громким, напряженным, звериным рыком, вздувая жилы на загорелых шеях и бугрящихся мускулистых руках, они начали катить и затаскивать эту тяжеленную, невероятно громоздкую ношу вверх, на центральный холм, что возвышался прямо по центру монгольских позиций, как немой, безучастный свидетель всей кровавой бойни.

Вражеские командиры, опытные генералы Цзинь, сразу заметили это движение. Они перешептывались, указывая пальцами, обсуждали, что монголы устанавливают новую, более мощную осадную машину — может быть, гигантскую катапульту, способную метать горшки с нефтью, или даже какой-то усовершенствованный греческий огонь. Они были готовы к камням, к обычному пламени, к любым ухищрениям осадной техники. Но они не были готовы к тому, что должно было явиться их глазам. К тому, что лежало за гранью их понимания.

Когда на вершине холма, под градом насмешливых и недоуменных взглядов, багатуры наконец сорвали тяжелый, пыльный, пропахший дымом и потом войлок, ослепительное, почти невыносимое, яростное сияние ударило по глазам тысяч людей, заставив их на мгновение зажмуриться. На фоне кроваво-красного, расплывчатого диска заходящего солнца, окрасившего небо в багровые, фиолетовые и лиловые цвета надвигающегося апокалипсиса, стояло нечто исполинское. Когда полог, скрывавший совершенное орудие монголов, упал, наступила тишина на каждой стороне сражающихся.

— Цаган Морь... Гурван Толгойт... — Среди монгольских воинов пронёсся шёпот недоумения, переходящий в гул.

— Что это за идол? — С цзиньской стороны сначала раздались возгласы недоумения.

— Шэнь ню! Божественный бык! — Затем возник первый крик страха.

Чудище очнулось от спячки, по всему телу прошла волна мелкой дрожи и стихла. Первый удар копыта о камень прозвучал как удар гонга.

— Оно живое! — Звопил кто-то в цзиньских рядах.

— Дыши, великий! Покажи им мощь степи! — Шаман Мунхэ в исступлении кричал.

— Клапан пара — открыть! — Механики у подножия холма работали лихорадочно.

— Открываю! — Прошептал техник. — Осторожно, назад!

— Работает! — Закричал один из помощников мастера, когда белый туман хлынул из ноздрей исполина. — Теперь огонь!

— Зажигательные шары готовы? — Требовательно спросил Ли Сюань.

— Готовы, мастер! — Подтвердил кто-то из техников.

— По моей команде... — Затрепетал Сюань. — Теперь! — Когда из пастей хлынуло пламя, он представил какой хаос воцарится на поле брани.

— Следите за циркуляцией охладителя! Быстрее! Перегрев! — Надсадно хрипел мастер своим техникам.

— Смотрите! Гнев Тэнгри! — Раздалось с монгольской стороны. — Мы непобедимы!

— Великий хан, твоя воля творит чудеса! — Вторили ликование тысячи воинов.

Творение рук Сюаня было поистине колоссальным, ростом с двух, если не трех, самых крупных боевых скакунов, поставленных друг на друга. Все его тело, от мощных, упертых в землю копыт до высоко вздернутых в яростном порыве голов, было отлито из чистого, тщательно отполированного до ослепительного, зеркального блеска золота, и оно пылало, отражая закатный свет, словно второй, рукотворный огненный шар, сошедший с небес прямо на вершину холма. Каждая из трех его мощных, мускулистых, неестественно выгнутых шей, была увенчана гордой, скульптурно вырезанной головой, каждая башка была с оскаленной пастью, откуда виднелись ряды острых золотых зубов.

От живого диковинного монстра, вставшего на защиту монголов с цзиньской стороны, началась паника. Одни солдаты, парализованные страхом, наблюдали за действием, другие побросав оружие тихо молились.

— Лун! — Кто-то испугано завопил. — Дракон!

— Небеса против нас! — Затрясся старый солдат.

— Бежим! — Стали радоваться призывы. — Бежим!

— Стойте! Держать строй! — Орал центурион, но его голос тонул в общем гуле.

— Наши боги отвернулись! — Рыдал молодой солдат.

— Это конец... конец всего... — Повторял другой мужчина, распахнувший от ужаса глаза.

— Не поддаваться панике! — Генерал Хэда попытался взять ситуацию под контроль. — Это трюк! Механизм! — Полководца он уже не слушал, а обречённо наблюдал за коллапсом и ломкой духа в армии.

— Смотри, Баян, от нашей силы боевое построение ещё держится. — Угэдэй наблюдал за разворачивающейся паникой без эмоций. — А боевой дух мы сокрушили!

— Я видел многое и прошёл через разные страшные битвы. — Старый монгольский воин смотрел широко раскрытыми глазами. — Каан, такого я бы никогда представить не смог.

— У моего мастера Сюаня припасены разные чудеса, но не время выкладывать на обозрение всю колоду. — Теперь, пора показать нашу силу! — Тихо сказал Угэдэй, поворачиваясь к Борохулу.

— Каан? — Темник уже ждал, готовый выполнить приказ, а его единственный глаз горел. — Каан?

— Пора выводить левое крыло. — По лицу Угэдэя прошла судорога. — Теперь они готовы получить настоящий удар. Добей их!

— Я выполню твою волю, Каан! — Пообещал темник.

— Борохул? — Голос Угэдэя был тихим, но отточенным, как лезвие. — Ты слышишь их крики?

— Слышу, Каан! — Подтвердил Борохул. — Это крик разбитых сердец!

— Хорошо, а теперь дай им услышать наш ответ. Выводи весь тумен. — Потребовал хан. — Не знай пощады и сотри их с лица земли.

— Слушаюсь! — Он развернулся к своему знаменосцу. — Поднять бунчук! Дать сигнал рогами! — Лицо Борохула исказилось в гримасе, похожей на улыбку.

— Слышите дрожь врага! — Борохул обнажил саблю, обращаясь к своим воинам. — Вы слышали приказ хана! Ни пощады, ни милости! За Чингиса! За Угэдэя!

— Смерть! Смерть! Смерть! — Ритмично повторяли солдаты и рёв, рогов-бурэ прорезал воздух.

Вместе с началом атаки левого крыла монгольской конницы, пришёл в движение трехглавый конь на вершине холма. Страх от возможной атаки исполина захватил всё цзиньское войско. Одна голова, с горящими, как тлеющие угли, алыми рубинами вместо глаз, смотрела на восток, в бескрайние, родные степи, откуда пришли их предки, туда, где спала их сила.

Другая, с глазами из холодных, бездонных сапфиров, взирала на запад, к еще не покоренным, лежащим во мраке землям, куда должна была прийти их власть. А центральная, самая крупная и свирепая, с огромными, пылающими изнутри карбункулами, чей кровавый свет был подобен взгляду самого демона, смотрела прямо, не мигая, в самую гущу вражеского строя, и ее бездушный, не моргающий взгляд был полон бездонного, абсолютного гнева.

Вражеский строй, до этого державшийся с железной, нечеловеческой дисциплиной, дрогнул. Не просто дрогнул, его пронзила, разорвала на части волна мистического, животного, всепоглощающего ужаса. Сначала по передним, самым стойким рядам пронесся недоуменный, испуганный шепот, быстро, как лесной пожар, переросший в крики, полные чистого, неконтролируемого отчаяния.

— Шэнь! Шэнь! — Бог! Бог! — Закричал кто-то, роняя оружие.

— Это дракон! — Трепетали голоса. — Они призвали золотого дракона! — Верещал другой, закрывая лицо руками.

— Спасайся кто может! — Раздался третий, и в его голосе слышались слезы.

Сверкающий огромный конь совершал плавные грациозные движения живого, дышащего существа — это была жуткая, механическая, пугающая своей неестественностью пародия на жизнь, вдохнутая в холодный, бездушный металл гением китайских инженеров и древними, шепчущими заклинания шаманов. Сначала, словно из самых недр этого золотого идола, раздалось громкое, прерывистое, шипение, похожее на дыхание, пробуждающегося от многовекового сна, гигантского дракона.

Из раздутых, искусно скульптурно вырезанных ноздрей всех трех голов с громким, свистящим звуком, словно выпускаемый пар из гигантского котла, вырвались густые, белые, обжигающие клубы пара, окутавшие холм призрачной, дымной, шевелящейся завесой. Вырвавшаяся из-за складок местности, сила на левом фланге, была не обычной конницей. Она представляла собой неудержимую лавину из десяти тысяч всадников, составлявших свежий, нетронутый резервный тумен. Их кони, отдохнувшие и горячие, неслись с такой яростью, что казалось, земля дрожит не от ударов Золотого Коня, а от этого топота.

Сквозь эту движущуюся, полупрозрачную дымку, колоссальная фигура Золотого Коня казалась еще более огромной, нереальной, вышедшей из древнего кошмара. Потом, с оглушительным, звенящим, металлическим лязгом, слышимым даже над оглушительным грохотом битвы, он ударил своим массивным, тоже отлитым из золота, копытом о камень вершины холма. Удар был такой чудовищной силы, что несколько мелких камней и комьев земли покатились вниз по склону, и многим на поле боя, и своим, и чужим, почудилось, что содрогнулась, задрожала сама земля, как перед землетрясением.

Солдаты, только что стоявшие насмерть, смотревшие в лицо гибели с холодным спокойствием, увидели перед собой не просто новое, пусть и страшное, оружие врага. Они увидели необъяснимое, сверхъестественное, явное проявление божественного гнева, саму карающую длань Вечного Синего Неба Тэнгри, обрушенную на них в образе трехглавого золотого демона. Их собственные жрецы и монахи, стоявшие в тылу, молились своим богам и предкам, приносили последние жертвы, но небеса молчали, оставались глухи к их мольбам. А бог монголов, их страшный и могущественный Тэнгри, явил себя во всей своей ужасающей, неоспоримой, сверхъестественной мощи. Это был крах не линии обороны, это был крах веры, крах духа.

Самое страшное, самое душераздирающее, леденящее кровь в жилах, зрелище было еще впереди. По невидимому сигналу, может, взмаху руки шамана, скрытые в складках местности и за телом чудища механики, отчаянно работавшие мехами и раскаленными докрасна горнами, привели в действие последний, самый зрелищный механизм. С оглушительным, рвущим барабанные перепонки ревом, похожим на раскат грома в самый разгар бури, из тех же самых ноздрей, что лишь секунду назад изрыгали шипящий пар, вырвались три длинные, жадные струи живого, яростного, ревущего огня, смешанного с горючей, вонючей нефтью.

Пламя было ослепительно-желтым, с синими, призрачными прожилками на кончиках, оно било на несколько шагов вперед, не долетая до вражеских рядов, но в сгущающихся, багровых сумерках это было зрелище, способное свести с ума самого стойкого воина. Три головы одновременно, в унисон, изрыгали адское, очищающее пламя, и их золотые, неестественно пышные гривы.

Каждая отдельная прядь была соткана из тончайших, специально сплетенных позолоченных проволок, они яростно трепетали, вздымались и звенели, бряцая на ветру, создавая полную, абсолютную иллюзию яростного, живого, неконтролируемого бешенства. В этот момент Золотой Конь был подобен самому божеству войны, сошедшему с небес по зову Угэдэя, чтобы покарать неверных, ниспослать на них ужас и панику. Угэдэй из своего стана взирал на произведённый эффект и довольный кивал головой, так как результат превзошел все, даже самые смелые ожидания.