Монгольский исполин

Вокруг стрекотали цикады — монотонно, усыпляюще. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом стихла. Чэнь зевнул, потянулся, глотнул чаю. Чай был тёплым и горьким.

Вдруг ему показалось, что с задней стороны палатки кто-то возится. Шорох. Очень тихий, почти неслышный. Чэнь насторожился, прислушался. Цикады заливались по-прежнему, но шорох не повторялся. Показалось, решил он, наверное, это связано с усталостью или нервным напряжением. Он задремал незаметно для себя, голова откинулась назад, руки упали на колени, фонарик выскользнул из пальцев и тихо стукнулся о землю. Журнал выпал.

Проснулся он от того, что чья-то тяжёлая, грубая ладонь зажала ему рот, а другая рука прижала голову к земляному полу. Пахло потом, табаком и чем-то сладковатым, химическим.

— Не дёргайся, — прошептал голос с акцентом, Чэнь не мог определить, он был не китайским, не монгольским, каким-то странным, гортанным, с придыханием. — Лежи тихо, и жить будешь.

В палатке было темно, но Чэнь успел заметить тени — четверо, не меньше. Они уже орудовали у ящиков, сбрасывая пластины в мешки. Беззвучно, быстро, профессионально. В свете уличного фонаря, проникавшем через щель, блеснуло лезвие.

Чэнь рванулся. Инстинкт сработал быстрее разума.

— Сюда! Грабят! Помогите! — Он вцепился зубами в ладонь, услышал сдавленный мат, вывернулся и закричал:

— Отдай! Не смей! — Он вскочил, бросился к ближайшему, вцепился в ногу. Мелькнуло лицо — скуластое, с узкими глазами, с родинкой на щеке.

Удар пришёлся в бок, ощущение холода пришло мгновенно. Что-то острое, холодное вошло между рёбер, и мир вдруг стал мокрым, липким и очень далёким. Чэнь упал лицом в пыль, ещё успел увидеть, как мелькнула чья-то тень, как посыпались последние пластины в мешок, как грабители выскочили через разрез в задней стенке палатки и провалился в темноту. Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вэйминь! Вэйминь, очнись! Скорая уже едет, держись! — Над ним склонилось перекошенное лицо профессора Вэя — осунувшееся, бледное, с красными от бессонницы глазами, с дрожащими губами.

Чэнь попытался улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса боли. Он повернул голову — палатка была перевёрнута вверх дном. Ящики разбиты, контейнеры разбросаны, ткань на задней стенке разорвана от пола до верха. Грабители, видимо, входили и с той стороны. Сундук стоял распахнутым и пустым. Все пластины, эти странные молчаливые свидетели давно ушедшей эпохи, исчезли.

— Профессор, — прохрипел Чэнь, чувствуя, как по боку течёт что-то тёплое и липкое, — я не уберёг... Простите...

— Молчи, дурак, — Вэй сжимал его руку, и по щекам старого учёного текли слёзы — он не вытирал их, не стыдился. — Молчи, главное — живи. Пластины — ерунда. Ты живи, слышишь?

Чэнь слышал. Но с каждой секундой слышал всё хуже. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая ехала по разбитой грунтовой дороге, подпрыгивая на ухабах. Кто-то из студентов бежал навстречу, размахивая фонариком.

Чэнь закрыл глаза. И под веками ему почему-то почудился трёхглавый конь, скачущий по степи, изрыгающий пламя и топчущий землю копытами. Конь был сделан из того же странного металла, что и пластины, и глаза его горели алым. Он хотел рассказать об этом профессору, но не успел.

— Держитесь, молодой человек! — кричал кто-то в белом халате, склоняясь над ним. — Дышите! Не отключайтесь!

Чэнь открыл глаза, над ним, кроме профессора и санитара, стояло ещё несколько человек — рабочие, студенты, все в одном бесформенном пятне. Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. А потом скорая захлопнула дверцы, и свет погас.

***

Сомон Цэцэрлэг лежал в ста километрах к юго-западу от Улан-Батора, там, где бескрайняя монгольская степь постепенно сменяется пологими сопками, покрытыми ковылём и караганой. Место это было глухим, забытым Богом и людьми — до ближайшего города на грузовике трястись полдня, а до железной дороги и вовсе сутки.

Степь вокруг простиралась до самого горизонта — жёлто-бурая, выжженная июльским солнцем, с редкими пятнами зелёного там, где проходили ниточки ручьёв. Ветер гулял над ней свободно, ничем не сдерживаемый, и иногда казалось, что сама земля дышит этим ветром — глубоко, шумно, с присвистом.

Небо над степью было огромным — вдвое, втрое больше, чем над городом. Днём — густо-синим, почти чёрным у зенита, с редкими перистыми облаками, похожими на растянутую вату. К вечеру оно наливалось багрянцем, золотом и фиолетом — таким, что дух захватывало. Местные говорили: «Хан-Тенгри сам раскрашивает небо перед сном, чтобы мы помнили, как прекрасен мир».

Здесь, в этой степи, время текло иначе. Неспешно, тягуче, как топлёное масло. Люди здесь рождались, жили и умирали, не меняя привычек. Пасли скот, пили чай с молоком и солью, слушали, как поют горланы — так монголы называют дроф, — и верили, что земля помнит всё. Здесь каждый камень, каждый холм имел имя и историю. Говорили, что под одним из холмов спит древний воин, но может проснутся, когда степи снова понадобится защитник.

Именно здесь, на окраине сомона, стоял небольшой исторический музей — единственное каменное здание в округе, если не считать администрации и школы. Его построили ещё в семидесятые годы, когда советские специалисты помогали монголам развивать культуру. С тех пор здание не ремонтировали — только подбеливали стёкла и чистили крышу от снега зимой.

Музей знали лишь узкие специалисты — археологи, историки, краеведы, да редкие туристы, кто забредали в эти края в поисках аутентичной жизни. В путеводителях о нём не писали, в соцсетях не упоминали. Он стоял себе тихо, как старый пень, и хранил свои тайны.

Цэрэн — сторож этого музея — прожил в сомоне шестьдесят три года. Он родился здесь, в юрте, стоявшей на том самом месте, где сейчас располагалась его небольшая усадьба — два деревянных домика и загон для скота. В детстве он пас овец, потом служил в армии (в стройбате под Читой), потом работал шофёром, а когда здоровье подвело — устроился сторожем в музей. И проработал там двадцать лет.

За это время он изучил каждый экспонат, каждую пылинку на стекле, каждый скрип половиц. Знал, где что лежит, где какая витрина шатается, где какой замок заедает. Он открывал музей по утрам, раскладывал стулья для редких посетителей, протирал пыль с витрин и поливал цветы на подоконниках — единственные живые существа в этом царстве древностей.

Цэрэн был невысоким, коренастым, с широкими плечами и крепкими руками, помнишими и вожжи, и баранку грузовика, и винтовку. Лицо его было покрыто глубокими морщинами — не столько от возраста, сколько от степного ветра и солнца. Глаза — узкие, тёмные, с лучиками морщин в уголках — смотрели на мир спокойно и чуть насмешливо.

Он носил старый стёганый дэли (традиционный халат) даже летом — говорил, что так привык и что в нём не так жарко, как кажется. На голове — лисья шапка, ее он снимал только в самые жаркие дни. Походка у него была медлительной, вразвалочку — как у человека, кто никуда не спешит, потому что всё главное уже случилось.

Жена его умерла пять лет назад — от сердечного приступа прямо на огороде, когда полола морковь. Она была женщиной тихой, работящей, с золотыми руками. Цэрэн до сих пор не мог без слёз вспоминать, как она пекла боорцоги — маленькие печенья в форме зверей. Дети выросли и уехали в город: дочь в Улан-Батор, работает в гостинице, сын в Москву, учиться на экономиста, потом остался там, женился на русской. Цэрэн остался один. Внуки приезжали на лето, но в последние два года зятья стали реже отпускать — то учёба, то каникулы в другой стране.

Так что музей стал для него и домом, и семьёй, и смыслом жизни. Он разговаривал с экспонатами, когда никто не слышал. Спрашивал у черепа тарбозавра, как дела, жаловался статуэтке Белой Тары на боли в спине. И ему казалось, что они его понимают.

Утро того дня, когда всё случилось, началось обычно. Цэрэн проснулся затемно — в половине пятого, как всегда. За окном ещё было темно, только на востоке наливалась бледная полоска зари. Он встал, умылся ледяной водой из рукомойника — жена приучила, говорила, что это закаляет дух, — заварил зелёный чай с молоком и солью — сутэй цай, без него монгол не мыслит начала дня.

Потом надел дэли, шапку, взял связку ключей — тяжёлую, на ржавом кольце, — и вышел из дому. По дороге к музею он встретил соседа — старого Баатара, выгонявшего в степь коров. Баатар был ровесником Цэрэна, но выглядел старше — согбенный, с трясущейся головой, вечно в засаленном халате.

— Сайн уу? — спросил Цэрэн, приветствуя.

— Сайн, сайн, — ответил сосед, почесав затылок. — Ты чего рано? Музей не откроется раньше девяти.

— А мне всё равно, — улыбнулся Цэрэн. — Я там чай попью, порядок наведу.

— Чай? — Баатар хитро прищурился. — С коньяком?

— Типун тебе на язык, — отмахнулся старик. — Я человек непьющий. Ты меня знаешь двадцать лет, я и в праздники только кумыс.

— Все мы непьющие до обеда, — засмеялся сосед и погнал скотину.

Музей встретил Цэрэна тишиной и запахом пыли — особой, музейной пыли, смешанной с запахом старого дерева, лака и тысячелетних костей. Он отомкнул тяжёлый замок на входной двери — тот ещё советский, со звонком, — и вошёл. Полукруглый зал был погружён в полумрак, только из-под штор пробивались лучи рассвета, в них плясали миллионы пылинок. Старик прошёл к выключателю, щёлкнул — загорелись тусклые лампы дневного света, и музей ожил.

Он прошёл по залу, привычно оглядывая экспонаты. Витрины с костями динозавров — те самые, что нашли в Гоби ещё в двадцатые годы. Череп тарбозавра — уменьшенная копия тираннозавра, но с более страшной пастью. Скелет протоцератопса — маленького, смешного, с воротником. Цэрэн знал каждого динозавра в лицо, давал им имена. Вот этого, с треснувшим черепом, он называл «Бамбарууш» — «Неуклюжий». А того, длинношеего — «Урт хүзүү» — «Длинная шея».

Потом шли буддийские статуэтки — бронзовые и медные, привезённые из монастырей, разрушенных в тридцатые годы. Будды, бодхисаттвы, богини Зелёная Тара и Белая Тара. Цэрэн не был буддистом — он верил в шаманов и духов предков, — но статуэтки ему нравились. В них было что-то успокаивающее, вечное. Он иногда ставил перед ними маленькую пиалу с молоком — «чтобы им не было скучно».

В дальнем углу, у окна, стоял самый интересный стенд. Местные находки. То, что жители сомона приносили из степи — наконечники стрел, обломки ножей, конскую сбрую, керамику. И три пластины, что лет десять назад принесли чабаны.

Цэрэн подошёл к этому стенду, как к алтарю. Пластины лежали на бархатной подложке — три штуки, разного размера. Они были странными — не похожими на то, что он видел раньше. Металл отливал тусклым серебром, но не блестел. Форма напоминала то ли чешую огромной рыбы, то ли фрагменты доспехов неизвестного воина. Одна пластина была размером с ладонь, другая — с две ладони, третья — самая маленькая, с мизинец.

А рядом с пластинами лежал тот самый узел — механизм, состоящий из миниатюрных форсунок и крошечного насоса. Форсунки были расположены в ряд, три штуки, каждая размером с ноготь. Насос был ещё меньше — величиной с напёрсток, но с шестерёнками, как ни странно, они до сих пор вращались, если подуть на них. Местные учёные, приезжавшие смотреть на этот узел, только разводили руками.

— Неизвестный прибор?! — Говорили они. — Ничего подобного ни в одном музее мира. Похоже на систему впрыска топлива, но для чего? И какой эпохи? Металл не поддаётся анализу.

Цэрэн не понимал этих слов. Для него это были просто старые железки. Но почему-то они притягивали взгляд. В них было что-то… живое. Словно они помнили что-то, чего не помнили люди. Иногда по ночам, когда он оставался один, ему казалось, что пластины слегка светятся — тусклым, голубоватым светом. Он списывал это на усталость глаз.

Он протёр стекло стенда мягкой тряпкой, как делал каждое утро. Сегодня на стекле было какое-то странное пятно — будто от пальца. Он потёр сильнее — пятно не стиралось. Странно. Очень странно.

— Цэрэн! — раздался голос из коридора. Это была Дулма, уборщица и по совместительству его соседка. — Ты уже здесь? Я думала, ты проспишь.

— Проспишь с тобой, — Буркнул старик, не оборачиваясь. — Ты вчера грохотала вёдрами до полуночи. Я думал, война началась.

— Не грохотала, а мыла полы, — обиделась Дулма, входя в зал с ведром и шваброй. — Директор сказал, что приедут какие-то важные гости из Улан-Батора. Надо порядок навести. Весь музей блестеть должен.

— Какие гости? — удивился Цэрэн, наконец обернувшись. — Я не слышал.

— А кто тебе скажет? Ты сторож, а не директор. Директор вчера уехал, сказал: «Дулма, приготовь всё. Люди из министерства приедут, будут смотреть экспонаты. Особенно тот странный узел». — Она понизила голос. — Говорят, им интересуются какие-то иностранцы.

— Иностранцы? — Цэрэн насторожился. — В нашем сомоне? Да тут и своих-то не бывает.

— А вот бывают, — Дулма многозначительно поджала губы. — Ты смотри, не зевай.

Дулма была женщиной лет пятидесяти, грузной, с громким голосом и тяжёлым характером. Она работала в музее уже десять лет и считала себя главной, потому что директор был человеком занятым и бывал в музее раз в неделю. С Цэрэном они постоянно ссорились — то из-за графика уборки, то из-за того, кто должен закрывать запасной выход, — но в глубине души уважали друг друга. Оба были из тех, кто держится за своё место, потому что другого нет.

— Ладно, — махнул рукой старик. — Моё дело — ключи и охрана. А гости пусть приезжают. Может, чаю привезут или коньяку.

— Чего ты привязался со своим чаем? — Дулма покачала головой. — Пойду я, у меня дел полно. И ты, Цэрэн, сегодня вечером не уходи раньше времени. Директор сказал — до восьми работаем.

— Работаем, так работаем. — Вздохнул старик.

Дулма ушла, а Цэрэн остался один. Он сел на стул у входа — старый, скрипучий, с ободранной обивкой, — налил себе чаю из термоса, достал старые чётки — подарок сына, привёз из Москвы, — и начал перебирать бусины. Время тянулось медленно. За окном поднималось солнце, заливало зал жёлтым светом, и пылинки плясали в лучах, как маленькие духи.

Около полудня, когда Цэрэн уже начал клевать носом, входная дверь скрипнула. Он вздрогнул, поднял голову. В дверях стоял мужчина — невысокий, коренастый, в тёмной куртке и кепке, надвинутой на глаза. Лица было не разглядеть — только смутный овал в тени.

— Закрыто? — Спросил мужчина на ломаном монгольском с акцентом, Цэрэн не мог определить диалект.

— Открыто! — Ответил старик, поднимаясь. — Заходи. Билет — пятьсот тугриков.

Мужчина молча протянул деньги, взял билет, не глядя, и медленно прошёл в зал. Он шёл целеустремлённо, не останавливаясь у динозавров, не глядя на статуэтки. Направился прямо к дальнему углу, к стенду с пластинами. Цэрэн насторожился, обычные посетители сначала рассматривали динозавров — они самые яркие. А этот… знал, куда идти.

— Вы в первый раз у нас? — Спросил старик, подходя ближе.

— Да. — Коротко ответил мужчина, не оборачиваясь. Он стоял у витрины, вглядываясь в пластины. — Эти предметы… откуда они?

— Нашли в степи лет десять назад. Чабаны принесли.

— Чабаны? — мужчина повернулся, и Цэрэн наконец увидел его лицо — молодое, лет тридцати, с острыми скулами, тонкими губами и холодными, почти прозрачными глазами. — И никто не исследовал?

— Исследовали, — ответил Цэрэн. — Учёные приезжали. Говорили, что не знают, что это. Странный сплав, не понять, какого века. Мужчина кивнул, будто услышал то, что хотел.

— А этот узел? — он показал на механизм с форсунками. — Тоже оттуда?

— Из того же местечка. Всё вместе лежало. — Цэрэн помолчал, потом спросил: — Вы учёный?

— Что-то вроде того, — мужчина усмехнулся. — Спасибо за информацию. — Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу.

— Дедушка, ты сегодня один работаешь? — У двери остановился, бросил через плечо.

— Один, а что? — Сторож не понял зачем был задан этот вопрос.

— Ничего. — Мужчина вышел, и дверь захлопнулась.

Цэрэн постоял, глядя на закрытую дверь. Что-то в этом посетителе было не так. Слишком уверенный взгляд. Слишком правильные вопросы. И этот акцент… не русский, не китайский, не казахский. Какой-то другой.

Он подошёл к окну, выглянул — мужчина уже садился в чёрный джип с тонированными стёклами. Джип тронулся и уехал в сторону Улан-Батора.

— Странный, — пробормотал Цэрэн. — Очень странный.

День прошёл без происшествий. За весь день пришло ещё трое посетителей — школьная экскурсия из соседнего сомона (восемь девочек и два мальчика), да пара туристов из Германии, что забрели случайно. Цэрэн проводил экскурсию сам — директор уехал в Улан-Батор и оставил его за главного.

Он показывал кости динозавров, рассказывал про буддийские божества, а у стенда с пластинами задержался дольше обычного.

— Это самое загадочное в нашем музее, — сказал он школьникам, они слушали с открытыми ртами. — Никто не знает, что это такое. Учёные ломают голову уже десять лет.

— Может, это инопланетное? — спросил один мальчик, лет тринадцати, с острыми скулами и горящими глазами. Его звали Бат-Эрдэнэ, и он был самым любопытным в классе.

— Может быть, — улыбнулся Цэрэн. — А может, это наши предки были умнее, чем мы думаем. Может, они умели делать такие вещи, какие мы сейчас только изобретаем.

— А можно потрогать? — спросила девочка с косичками.

— Нельзя, — строго сказал старик. — Это музей. Смотреть глазами, а руками — нет.

После экскурсии он закрыл музей, как обычно, — проверил окна, двери, выключил свет. Но что-то его беспокоило. Какое-то смутное чувство, будто за ним следят. Будто в музее кто-то есть, кроме него.

Он выглянул в окно — на улице было пусто. Только ветер гонял пыль по дороге, да стая собак дралась на пустыре. Солнце уже садилось, окрашивая степь в багровые тона. Где-то вдали завыл волк — тоскливо, протяжно.

— Старею, — сказал он сам себе. — Мнительным становлюсь. Жена всегда говорила: ты, Цэрэн, как старый волк — всё чуешь, но уже не видишь.

Он уже собрался уходить, как вспомнил, что забыл проверить замок на запасном выходе. Вернулся, прошёл по тёмному коридору, включил свет в подсобке. Замок был в порядке. Он уже выключил свет и пошёл к выходу, когда ему показалось, что он слышит шорох — с той стороны, где стоял стенд с пластинами. Тихий, почти неслышный. Будто кто-то трогает стекло.

Цэрэн остановился, прислушался. Сердце забилось чаще. Он достал из кармана старенький фонарик — китайский, на батарейках, что вечно садились, и включил. Луч света выхватил из темноты угол зала. Пусто. Он прошёл в зал, посветил вокруг. Всё на месте. Витрины целы, экспонаты не тронуты. Никого.

— Показалось, — пробормотал он и вышел, заперев дверь на два замка. Но в душе остался холодок.

Дома его ждал внук — Тэнгис, двенадцать лет, смышлёный парень с вечно взлохмаченными волосами и огромными карими глазами. Он приехал на каникулы из Улан-Батора и сейчас сидел на кровати, играя в телефоне.

— Деда, ты чего так долго? — спросил он, не отрываясь от экрана.

— Работа, — Цэрэн снял дэли, повесил на гвоздь. — Ты ужинал?

— Да, мать прислала еду с соседкой. — Тэнгис наконец поднял глаза. — Деда, а правда, что в музее есть волшебные железки?

— Кто тебе сказал? — насторожился старик.

— Баатар говорит, они светятся по ночам.

— Баатар много чего говорит, он пьяный всегда. — Цэрэн сел на стул, взял чай. — Нет никаких волшебных железок. Есть старые, непонятные. Учёные не знают, что это. А волшебство — это сказки для детей.

— А я уже не ребёнок, — обиделся Тэнгис. — Мне двенадцать.

— Двенадцать — это ребёнок, — усмехнулся дед. — Вот когда тебе будет двадцать, тогда и поговорим.

Он налил внуку чаю, поставил перед ним тарелку с боорцогами — сам испёк накануне. Тэнгис отложил телефон, принялся жевать.

— Деда, а ты видел когда-нибудь привидений?

— В музее? Нет. — Цэрэн задумался. — А вот в степи — видел. Один раз. Шёл огонёк по курганам. Я спросил у шамана, он сказал: это духи предков проверяют, не забыли ли мы их.

— Страшно?

— Нет, — старик покачал головой. — Это не страшно. Страшно, когда забываешь.

После ужина Тэнгис уснул, а Цэрэн долго сидел у окна, глядя на степь. Луна взошла, полная, жёлтая, как монета. Звёзды мерцали ярко. Где-то там, за горизонтом, лежали древние курганы, где спали ханы.

«Спят и видят сны, — подумал Цэрэн. — А мы ходим по их земле и не знаем, что она живая».

Он лёг, но сон не шёл. Всё ворочался, ворочался, а в голове крутились пластины, их странный блеск, их холодный металл, их тайна. И тот посетитель — в чёрной кепке, с холодными глазами. Зачем он приходил? Что ему нужно? Около одиннадцати он не выдержал. Встал, оделся, взял фонарик и старый охотничий нож — на всякий случай, и пошёл обратно в музей.

Ночь была тёмной — луна спряталась за тучами, и только звёзды тускло мерцали где-то высоко-высоко. Ветер усилился, завывал в щелях, гнал по дороге сухие перекати-поле. Цэрэн шёл быстро, освещая себе путь фонариком. Ему казалось, что он слышит шаги за спиной, но оглядывался — никого.

Музей стоял тёмный, тихий. Входная дверь была заперта. Цэрэн обошёл здание, заглянул в окна — всё было на месте. Он уже хотел повернуть обратно, когда заметил, что одно окно — то, что выходило на запасной выход, — приоткрыто.

У него похолодело внутри. Он помнил, что закрывал это окно. Точно помнил — проверял дважды. Он достал нож, осторожно подошёл к окну, заглянул внутрь. В зале было темно, но в свете фонарика он увидел, что кто-то есть. Тень. Высокая, гибкая, двигается бесшумно, как кошка. Не одна. Двое, нет — трое. Они стояли у стенда с пластинами.

Цэрэн решил действовать. Он тихо открыл окно, влез внутрь, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то у горла, готовое выскочить. Нож в руке дрожал — не от страха, от ярости.

— Эй! — крикнул он в темноту, включая фонарик на полную мощность. — Кто здесь? Выходи!

Тени замерли. Потом одна из них резко развернулась и бросилась на него. Цэрэн успел заметить лицо — молодое, с острыми скулами, с холодными глазами. Тот самый посетитель! Он попытался выставить нож, но не успел. Тяжёлый удар обрушился на его затылок — мир взорвался искрами, нож выпал из руки, и он рухнул на пол, как подкошенный. В ушах звенело, перед глазами поплыли красные круги.

Последнее, что он услышал — звук стекла, словно кто-то разрезал алмазом. От тонкого, противного скрежета сводило зубы, а потом — наступила тишина. Очнулся он от холода, лежал на полу, уткнувшись лицом в пыльный линолеум. Голова раскалывалась, во рту был привкус крови — видимо, прикусил язык. С трудом он поднялся, держась за стену, и побрёл в зал. Сторож включил свет и ахнул.

Зал был разорён. Не весь — только та его часть, где стоял стенд с пластинами. Витрины разбиты, осколки стекла хрустели под ногами. Экспонаты разбросаны — наконечники стрел валялись на полу, керамика расколота. Но динозавры и статуэтки остались нетронутыми.

Цэрэн подошёл к стенду. Стекло было аккуратно вырезано — ровное отверстие, будто работали профессионалы. Края — гладкие, без сколов, идеально прямые. Так мог сделать только тот, кто знал, что делает, и имел хороший инструмент. Пластины исчезли. Все три. И тот странный узел — с форсунками и насосом.

Старик опустился на колени, провёл рукой по пустой витрине. Потом заплакал — негромко, по-стариковски, всхлипывая. Не от боли — от обиды. Двадцать лет работы, ни одной кражи. И вот на тебе.

— Зачем им это? — Бормотал он, вытирая слёзы рукавом. — Это же просто старые железки... К чему это варварство, к памяти наших предков? Что они, проклятые, ищут? Какая сила в этих железках?

Он сидел на полу, среди осколков, и не мог подняться. Голова кружилась, тошнило. Сквозь пелену он услышал, как хлопнула дверь — кто-то вошёл в музей.

— Цэрэн? — Это была Дулма. — Ты почему свет не выключил? Я шла мимо, вижу — окна светятся. — Она вошла в зал и замерла. — О боже... Цэрэн! Что случилось?! Ты в крови!

Она подбежала к нему, опустилась на колени.

— Грабители, — прошептал старик. — Украли... пластины... и узел...

— Я вызову полицию! — Дулма выбежала.

Полиция приехала через час. Молодой лейтенант, совсем мальчишка, с тонкими усиками и испуганными глазами, ходил по залу, записывал показания, задавал глупые вопросы.

— Ничего не заметили? Никого подозрительного не видели?

Цэрэн сидел на стуле, держась за голову, и вспоминал вчерашний день. Вспомнил того мужчину, заходившего в музей перед закрытием. Спрашивал про пластины, про узел. Лица не разглядеть — кепка низко, воротник поднят. Голос... голос странный — не монгол, не китаец, какой-то северный акцент.

— Был один, — сказал он. — Вчера днём. Спрашивал про пластины.

— Опишите.

— Не разглядел. Кепка низко, лицо в тени. Говорил... странно говорил. Будто русский, но с акцентом. Или казах. Я не знаю.