Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 4 (Белозеров)

от лица Дмитрия Белозерова

Колеса экипажа месили грязную снежную кашу, и каждый толчок отдавался глухим раздражением где-то под ребрами. Я смотрел в темное окно, за которым проплывали редкие огни уездных домишек, но видел перед собой не унылый пейзаж ноябрьской губернии, а ледяные глаза баронессы Воронцовой.

— Паркет, — пробормотал я вслух, усмехнувшись. — Она будет чинить паркет.

Кучер Игнат, сидевший на козлах, что-то прикрикнул на лошадей, но я его не слушал.

Я ехал в эту проклятую усадьбу с одной целью: вышвырнуть вдову. Заколотить окна, выставить охрану и забыть о долге Воронцова как о дурном сне. Я не благотворитель. Я купец первой гильдии, и мое состояние построено на железных принципах: взял — верни. Не можешь вернуть — плати имуществом.

Но вместо того чтобы приказать своим людям выносить вещи, я дал ей месяц.

Тридцать дней.

Зачем?

Я потер переносицу, пытаясь отогнать наваждение.

В ней что-то изменилось. Раньше, когда покойный барон — этот напыщенный индюк, проигравший всё, вплоть до исподнего, — еще был жив, я видел его жену пару раз. Она была похожа на тень. Бледная, с вечно опущенными глазами, пугливая, как лань. Она шарахалась от собственной тени и, казалось, извинялась за сам факт своего существования.

Сегодня передо мной стояла другая женщина.

Внешне та же — худая до прозрачности, с синяками под глазами после болезни. Но внутри… Внутри у неё словно включили печь.

Она смотрела на меня не как на господина, от которого зависит её жизнь, а как на равного. Или даже… свысока? Эта дерзость, с которой она выгнала управляющего. Этот блеф с документами (я прекрасно видел, что она не понимает ни слова в юридических казуистиках, но держалась так, будто за ней стоит армия столичных адвокатов).

И этот запах.

В затхлом, промерзшем доме от неё пахло не лекарствами и не страхом. От неё пахло чем-то теплым. Яблоками? Ванилью?

Я вспомнил момент, когда коснулся её волос. Это вышло случайно, импульс, которому я не успел воспротивиться. Прядь была мягкой, живой. И меня ударило током. Не статическим электричеством, а чем-то другим, животным, древним.

— Дурак ты, Белозеров, — сказал я своему отражению в темном стекле. — Стареешь. На жалость потянуло? Или на экзотику?

Жалость здесь была ни при чем. Я нутром чуял: она не отдаст деньги. Пять тысяч за месяц? Нереально. У неё нет ни производства, ни ренты, ни богатой родни.

Через тридцать дней я приеду и заберу имение. Это факт.

Но этот месяц… Я купил себе билет в первый ряд. Я хотел видеть, что она будет делать. Как будет выкручиваться. Это было интереснее, чем скучные сводки с биржи.

Экипаж въехал в город. Спасск-на-Волге уже спал, лишь возле трактиров и купеческих клубов горели фонари.

— К конторе правь, Игнат! — крикнул я, открыв окошко. — И поживее!

Мне нужно было выпить. И поработать. Работа всегда выбивала дурь из головы.

***

Утро следующего дня встретило меня серым небом и визитом, которого я ждал меньше всего.

Я сидел в своем кабинете в конторе, просматривая счета за лес. В печи уютно потрескивали дрова, пахло кофе и сургучом.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял граф Аркадий Петрович Воронцов.

Если есть на свете порода людей, которых я презирал больше, чем пьяниц, то это были обедневшие аристократы, цепляющиеся за остатки былого величия.

Граф был именно таким. Напомаженный, в сюртуке, который видел лучшие времена еще при Александре Втором, с тростью, инкрустированной фальшивыми камнями. Его лицо, исчерченное морщинами и пороками, растянулось в приторной улыбке.

— Дмитрий Игнатьевич! — воскликнул он, входя и распространяя вокруг себя запах дешевой лавандовой воды. — Любезнейший! А я как раз мимо проезжал, дай, думаю, узнаю, как ваши дела.

Я не встал. Лишь кивнул на стул, даже не предлагая чая.

— И вам доброго утра, граф. Если вы насчет векселей вашего племянника, то очередь еще не подошла.

— Полноте, — он отмахнулся, усаживаясь и складывая руки на набалдашнике трости. Руки у него были холеные, но хищные, как лапы коршуна. — Я насчет «Отрадного». Слышал, вы вчера навещали бедную вдову?

Слухи в Спасске летали быстрее телеграмм.

— Навещал, — сухо подтвердил я, откладывая перо.

— И, полагаю, выставили эту безумную вон? — глаза графа хищно блеснули. — Право слово, это было бы актом милосердия. Пелагея Андреевна не в себе. Горячка повредила её рассудок. Она опасна для общества и, главное, для моего внучатого племянника, Николеньки.

Я откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок.

Вот оно что. Старый лис беспокоится не о вдове. Ему нужен мальчик.

Если имение уйдет за долги, единственное, что останется у Воронцовых — это титул и крохи опекунских денег, которые положены сироте от Дворянского собрания. Граф хотел присосаться к этой кормушке. А для этого ему нужно было признать мать недееспособной.

— Я не заметил безумия, Аркадий Петрович, — солгал я. Точнее, не совсем солгал. Безумие там было, но не медицинское, а скорее отчаянное. — Баронесса вполне разумна. Мы заключили сделку.

Граф замер. Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.

— Сделку? С женщиной? Помилуйте, Дмитрий Игнатьевич, какие сделки могут быть с куклой?

— Я дал ей отсрочку. Месяц.

— Месяц?! — взвизгнул он, вскакивая. — Вы с ума сошли! За месяц она окончательно разорит усадьбу! Она продаст мебель, картины… Это всё — наследство Николеньки! То есть… — он осекся, поняв, что сболтнул лишнего, — то есть залог вашего долга!

Я смотрел на него и чувствовал холодное удовлетворение.

Мне было плевать на мебель. Но видеть, как этот стервятник теряет самообладание, было приятно.

— Мебель описана, граф. Если пропадет хоть стул — она пойдет в тюрьму. Но пока она хозяйка. И я дал слово. Купеческое слово, знаете ли, покрепче дворянского будет.

Воронцов побагровел. Его шея над крахмальным воротничком надулась.

— Вы… вы потакаете её болезни! Я этого так не оставлю! Я подам прошение в Опеку! Я докажу, что она морит ребенка голодом! Я…

— Вон, — тихо сказал я.

Граф поперхнулся воздухом.

— Что?

— Покиньте мой кабинет, Аркадий Петрович. У меня дела. А ваши семейные дрязги меня утомляют.

Он сверкнул глазами, прошипел что-то нечленораздельное и вылетел из кабинета, громко стуча тростью.

Я проводил его взглядом.

Враг моего врага — мой друг? Нет, Пелагея мне не друг. Но теперь я точно не дам графу сожрать её раньше времени. Просто из принципа.

***

Я позвонил в колокольчик.

В кабинет тут же просочился мой приказчик, Прохор. Юркий мужичок с бегающими глазами, знающий всё обо всех в городе.

— Звали, Дмитрий Игнатьевич?

— Звал. Слушай сюда, Прохор. Есть у тебя в деревне возле «Отрадного» надежный человек?

— А как же, — Прохор ухмыльнулся в бороду. — Кум мой там живет, лесником подрабатывает.

— Пусть приглядывает за усадьбой.

— Это зачем же? Уж не воров ловить?

— Нет. За баронессой.

Я встал и подошел к окну. Снег повалил сильнее, скрывая грязь мостовой.

— Пусть смотрит, что она делает. Кто приходит, кто уходит. Чем живет. Но главное — пусть не вмешивается. Даже если там пожар начнется — сначала мне доложить. Понял?

— Понял, Дмитрий Игнатьевич. Глаз да глаз.

— И вот еще… — я замялся, чувствуя себя глупо. — Пусть узнает, чем она ребенка кормит. И есть ли у них дрова.

Прохор удивленно вскинул брови, но вопросы задавать не стал. Кивнул и исчез.

Я остался один.

Зачем мне это?

Затем, что я не убийца. Выгнать должника — это бизнес. Позволить женщине с ребенком замерзнуть насмерть в пустом доме — это уже статья перед Богом.

«Ты просто хочешь знать, когда она сломается», — шепнул внутренний голос. — «Чтобы приехать и спасти её. Как герой».

— Чушь, — ответил я вслух. — Я просто берегу свои активы.

***

К вечеру дела в конторе были закончены. Я подписал контракты на поставку леса в Нижний, проверил счета мануфактуры и собирался ехать в клуб на ужин.

Выходя на улицу, я нос к носу столкнулся с Аглаей Бельской.

Дочь предводителя дворянства была красива той холодной, фарфоровой красотой, которая всегда меня отталкивала. Она напоминала дорогую вазу: смотреть приятно, трогать страшно, а пользы никакой.

Аглая давно вела на меня охоту. Ей, как и её папеньке, нужны были мои миллионы, чтобы залатать дыры в семейном бюджете. Она «случайно» оказывалась там же, где и я, стреляла глазами и намекала на то, что «союз капитала и титула» — это модно.

— Дмитрий Игнатьевич! — пропела она, беря меня под руку с такой уверенностью, будто мы уже помолвлены. Она была в роскошной шубке, пахла тяжелыми французскими духами, от которых першило в горле. — Какая встреча! Вы в собрание?

— Нет, домой, — я попытался деликатно высвободить локоть, но хватка у неё была железная.

— Фи, как скучно. А мы вот обсуждали последние новости. Слышали про «Отрадное»?

Её глаза загорелись злым огоньком.

— Говорят, вдова Воронцова окончательно спятила. Разогнала всех слуг, даже кухарку! Представляете? Сидит там одна, голодная, в холоде. Папенька говорит, это конец. Скоро мы будем иметь удовольствие видеть её на паперти.

Она засмеялась. Смех был звонким, как серебряный колокольчик, но в нем не было радости. Только злорадство.

Меня передернуло.

Я вспомнил Пелагею. В старом платье, с перепачканными сажей руками, но с прямой спиной. Она боролась. Она грызла землю ради сына.

А эта расфуфыренная кукла, которая в жизни тяжелее веера ничего не поднимала, смеет её судить?

— Не торопитесь с выводами, Аглая Петровна, — сказал я холодно, останавливаясь. — Иногда те, кого вы списываете со счетов, оказываются живучее, чем кажется.

— Ой, да бросьте! — она фыркнула. — Что она может? Она же блаженная. Кстати, проезжала я сегодня мимо их усадьбы… Странное дело.

— Что именно?

— Дым. Из трубы кухни валит черный дым, как будто там паровоз топят. И запах… — она сморщила носик. — На всю версту пахнет печеными яблоками и жженым сахаром. Уж не спалила ли она дом вместе с собой?

Яблоки? Сахар?

Я замер.

Управляющий Кузьма клялся, что в доме шаром покати. Что жрать им нечего.

Откуда яблоки? Откуда дрова для такой топки?

В голове всплыла картинка: тонкие запястья Пелагеи, её лихорадочный блеск в глазах. «Я заработаю. У меня есть идеи».

Неужели она не врала?

Неужели эта хрупкая женщина, которую я мысленно уже похоронил, решила… печь пироги на продажу?

Мысль была абсурдной. Баронесса — у печи? Торгует булками? Это скандал. Это падение. Дворянство ей этого не простит.

Но почему-то вместо презрения я почувствовал странную гордость. И дикое, неуемное любопытство.

— Я думаю, дом цел, — ответил я Аглае, отстраняясь окончательно. — Прошу простить, меня ждут дела.

— Какие дела на ночь глядя? — капризно надула губы она.

— Срочные.

Я сел в сани.

— Домой, барин? — спросил Игнат.

Я помолчал секунду, глядя в сторону, где за темным лесом угадывалась крыша «Отрадного».

Пахнет яблоками.

Мне безумно захотелось поехать туда прямо сейчас. Ворваться на эту кухню, увидеть её — растрепанную, в муке, живую.

Но я сдержался. Рано.

Пусть поварится в собственном соку. Пусть докажет, что её слова — не пустой звук.

— Домой, — кивнул я. — Но завтра, Игнат, готовь легкие сани. Поедем с инспекцией. Надо проверить… залог.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

В темноте мне почудился тонкий аромат ванили, перебивающий запах навоза и духов Аглаи.

***

❤️ Нравится книга? Подпишитесь на мою страницу по этой ссылке: https://litnet.com/shrt/8-uo Просто нажмите кнопку "Отслеживать автора"вверху профиля! Плюсик к карме и +100 к моей мотивации работать еще больше ради Вас! ❤️

Глава 5

Если вы думаете, что ад — это котлы с кипящей серой, то вы ошибаетесь. Ад — это русская печь, которую ты пытаешься растопить сырыми дровами в шесть утра, затянутая в корсет, пока твой пятилетний сын спрашивает, почему в этом мире нет «Майнкрафта».

Я вытерла сажу со щеки тыльной стороной ладони. Печь, это огромное беленое чудовище, занимавшее полкухни, наконец-то загудела ровно и сыто. Огонь лизнул березовые поленья — остатки, которые мы наскребли по сусекам.

— Мам, а мы скоро будем крафтить еду? — Миша сидел на широкой лавке, болтая ногами. На нем была огромная вязаная кофта, которую Дуняша нашла в сундуке (видимо, кухаркина), и он походил в ней на маленького нахохлившегося воробья.

— Скоро, сынок. Нам нужен главный ингредиент. Лут.

— Лут — это хорошо, — серьезно кивнул сын. — С лутом можно прокачаться.

Дверь, ведущая во двор, распахнулась, впуская клуб морозного пара и запыхавшуюся Дуняшу.

Моя новоиспеченная экономка выглядела как снеговик: платок в инее, нос красный, ресницы слиплись. Но в подоле передника она что-то бережно прижимала к животу.

— Добыла! — выдохнула она, сияя, как будто нашла клад Колчака. — Барыня, ей-богу, чудо! Рябая-то, Пеструшка, что Кузьма хотел в суп пустить, снеслась! И под насестом, в сене, еще кладку нашла. Свежие, теплые еще!

Она вывалила на стол свое сокровище. Десяток яиц. Грязноватых, в пуху и соломе, но для меня они были дороже яиц Фаберже.

Яйца — это белок. Белок — это структура. Без них наш яблочный стартап превратился бы в обычное повидло.

— Ты мой герой, Дуня, — искренне сказала я. — Миша, зацени. Это легендарный дроп.

Миша подошел, ткнул пальцем в яйцо.

— Фу, оно в какашках.

— Это органика, детка, — усмехнулась я, осторожно, как сапер, перекладывая яйца в миску с водой. — Эко-продукт. В нашем времени за такое втридорога платили.

Теперь, когда у нас были все компоненты — яблоки (целая гора гниловатой, но ароматной антоновки), сахар (каменный, но сладкий) и яйца, — можно было начинать магию. Или каторгу. Грань между ними в 1890 году была тонкой.

***

— Режь мельче! — скомандовала я.

Мы стояли у стола втроем. Я, Дуняша и Миша, которому доверили (под моим строгим присмотром) тупой столовый нож.

Антоновка пахла одуряюще. Этот запах — кислый, винный, терпкий — перебивал затхлость старого дома. Мы вырезали гниль, оставляя только чистую, плотную мякоть.

Дуняша работала споро, по-крестьянски, но все время косилась на меня.

— Барыня, негоже вам… Ручки-то белые, испачкаете. Да и корсет, поди, давит.

— Давит, — честно призналась я. — Но голод, Дуня, давит сильнее. А Белозеров давит еще хуже. Так что работаем.

Я отправила первую партию яблок в печь. Теперь нужно было ждать, пока они испекутся в кашу. Пектин — наше главное оружие — высвобождается при термообработке.

Пока яблоки пеклись, я занялась сахаром.

В моем цеху стояли промышленные мельницы. Здесь у меня была латунная ступка и пестик весом в килограмм.

— Представь, что это голова Кузьмы, — пробормотала я, с силой опуская пестик на кусок сахарной головы. Хруст!

— Мам, ты такая агрессивная, — заметил Миша, грызя яблочную шкурку. — Тебе надо к психологу. Или на йогу.

— Мне надо пять тысяч рублей, Миша. Это лучшая медитация.

Когда я достала противень из печи, кухню заволокло паром. Печеные яблоки осели бурой массой. Теперь начиналось самое страшное.

— Сито, — я протянула руку, как хирург просит скальпель.

Горячую, обжигающую пальцы массу нужно было протереть. Быстро. Пока не остыла.

Дуняша пискнула, когда брызги пюре попали ей на руку.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — подбодрила я её, чувствуя, как у самой уже волдыри на подушечках пальцев надуваются. — Нам нужна эта жижа. Это клей, Дуня. Он склеит наше будущее.

— Клей? — она округлила глаза. — Так мы клей варим?

— Вроде того. Кондитерский бетон.

К полудню у нас был таз густого, янтарного яблочного пюре. Я добавила в него сахар (в пропорции один к одному, на глаз, молясь богам кондитерки, чтобы не ошибиться) и оставила остывать.

Теперь — сироп.

Я насыпала в медный сотейник (нашла его в кладовой, отчистила песком до блеска) сахар, плеснула немного воды.

— Агар-агара нет, — бормотала я себе под нос, помешивая варево деревянной ложкой. — Значит, работаем только на пектине и белке. Заварная технология. Итальянская меренга, но на русский лад.

— С кем вы говорите, барыня? — опасливо спросила Дуняша.

— С духами великих кондитеров, — отшутилась я.

Сироп закипел. Пузыри становились ленивыми, тягучими. Термометра не было. В прошлой жизни я просто тыкала щупом и ждала заветных 110 градусов.

Здесь я налила в чашку ледяную колодезную воду.

Капнула сироп. Капля упала на дно, не растворившись. Я сунула пальцы в воду, поймала каплю, скатала шарик.

Мягкий. Пластичный.

— Мягкий шарик, — выдохнула я. — Готово. Снимай с огня!

И тут начался настоящий ад.

Я вылила белки (три штуки, холодные, тщательно отделенные от желтков) в яблочное пюре. Смесь в большом медном тазу выглядела уныло и грязно-коричнево.

— А теперь, — я взяла в руки пучок березовых прутьев, который Дуняша связала по моей просьбе, — молимся, чтобы у меня не отвалились руки.

Я начала взбивать.

Вжик-вжик-вжик.

Медь — отличный материал. Ионы меди стабилизируют белок, не дают ему опасть. Но медь не крутится сама.

Первые пять минут я держалась на энтузиазме. Масса посветлела, стала пениться.

На десятой минуте я поняла, почему дворянки не готовили сами. Корсет впивался в ребра при каждом движении руки. Плечо горело огнем. Пот тек по спине ручьем, пропитывая тонкую сорочку под платьем.

— Давайте я, барыня! — Дуняша, видя, что я сейчас упаду в этот таз лицом, перехватила веник.

У неё, привычной доить коров и таскать воду, хватка была железная. Под её мощными движениями масса начала расти.

Она белела на глазах. Из унылой каши превращалась в белоснежное, глянцевое облако. Увеличилась в объеме в два, в три раза!

— Тонкой струйкой! — скомандовала я, хватая сотейник с горячим сиропом.

Я вливала кипящий сахар в белковую пену, а Дуняша взбивала, взбивала, взбивала. Пар поднимался от таза, пахнущий ванилью (нашла стручок в шкафу, высохший, но живой!) и карамелью.

Масса стала плотной. Она наворачивалась на прутья, стояла пиками, блестела, как первый снег.

Это было чудо. Настоящее, химическое, кулинарное чудо посреди разрухи 19 века.

— Стоп! — крикнула я.

Дуняша упала на лавку, тяжело дыша. Руки у неё тряслись.

Я зачерпнула пальцем белоснежную массу. Она была теплой, упругой. Лизнула.

Сладость взорвалась на языке, сменившись кислинкой антоновки. Текстура была идеальной — нежной, как поцелуй, и плотной, как обещание купца.

— Миша, иди сюда! — позвала я.

Сын подошел, с опаской заглянул в таз.

— Пробуй.

Он осторожно лизнул ложку. Его глаза распахнулись.

— Ого! — сказал он с благоговением. — Мам, это вкуснее, чем маршмеллоу из пачки. Это как… как облако со вкусом жвачки, только натуральное!

— Работает, — я прислонилась к теплой печи, чувствуя, как дрожат колени. — Это работает.

— Барыня, — прошептала Дуняша, глядя на таз как на икону. — Это ж чистый снег! Как вы из гнилушек такое сотворили? Уж не колдовство ли?

— Наука, Дуня. Технология. И немного злости на одного самоуверенного медведя.

***

Радоваться было рано. Зефирная масса на пектине начинает стабилизироваться (застывать) уже при сорока градусах. У нас было минут пятнадцать, чтобы превратить это ведро сладкой пены в красивые конфеты.

Кондитерских мешков не было. Насадок «закрытая звезда» — тем более.

Я схватила плотную льняную салфетку, которую приготовила заранее. Свернула кулек, закрепила край булавкой. Ножницами срезала уголок.

Получился примитивный корнет.

— Доски! — рявкнула я. — Маслом смазали?

— Смазали, матушка, смазали!

Мы выложили доски на стол.

Я наполнила кулек теплой массой. Она была податливой, живой.

Первая зефирка шлепнулась бесформенной лепешкой.

— Черт, — выругалась я по-русски (из 21 века), чем заставила Дуняшу вздрогнуть. — Рука дрожит.

Соберись, Полина. Ты делала свадебные торты на пять ярусов. Ты сможешь отсадить ровные кругляши.

Я выдохнула, поймала ритм.

Раз — завиток. Два — завиток.