Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 6 (Белозеров)

от лица Дмитрия Белозерова

Ноябрьский ветер на Волге — это не просто погода. Это зверь, который ищет любую щель в твоей одежде, чтобы впиться ледяными зубами в кожу.

Я запахнул бобровый воротник шубы плотнее, но холод пробирал даже через мех. Сани летели по тракту, взметая полозьями грязную снежную крошку. Игнат, мой кучер, что-то бурчал себе под нос, погоняя лошадей, а я мрачно смотрел на чернеющую стену леса, за которой скрывалась усадьба «Отрадное».

Какого черта я туда еду?

Этот вопрос я задавал себе всю дорогу от города.

У меня были дела. У меня был клуб, где ждали партнеры и горячий пунш. У меня, в конце концов, был теплый дом и покой.

Но вместо этого я трясся в ночи к женщине, которая должна мне пятьдесят тысяч и которую я обещал вышвырнуть на улицу через двадцать восемь дней.

«Проверка залога», — так я сказал себе.

Ложь. Залог никуда не денется. Дом не убежит, земля не испарится.

Меня тянуло туда другое. Непонятное, зудящее чувство, похожее на занозу, которую не вытащить. Я хотел увидеть, сломалась ли она. Сдалась ли? Или эта вспышка дерзости в гостиной была не случайностью, а… чем?

Впереди, на узком повороте дороги, показались огни встречного экипажа.

— Тпр-р-ру! — гаркнул Игнат, осаживая коней.

Мы едва разминулись. Дорога была узкой, колеи глубокими. Свет моего фонаря выхватил герб на дверце проезжающей кареты. Золоченая лилия и медведь.

Марья Гавриловна.

Главная сплетница уезда, владелица соседнего имения и женщина, которая чуяла чужую беду за версту, как акула кровь.

Я проводил взглядом её карету.

Что она там делала? В такое время?

Марья Гавриловна не ездила с визитами вежливости к разоренным вдовам. Она ездила только туда, где можно чем-то поживиться.

Подозрение, холодное и липкое, шевельнулось в груди.

Неужели Пелагея начала распродавать имущество?

Фамильные драгоценности? Картины? Серебро?

Всё, что было в доме, по закону и по совести принадлежало мне как главному кредитору. Если она сейчас, под покровом ночи, сбыла этой старой перекупщице остатки роскоши за бесценок, чтобы купить себе билет до Петербурга…

Я почувствовал, как скулы сводит от злости.

— Гони! — крикнул я Игнату. — Живее!

Сани рванули с места.

«Ну, баронесса, — думал я, сжимая набалдашник трости. — Если я найду хоть один пустой сундук, ты пожалеешь, что не ушла в монастырь добровольно».

***

Усадьба встретила меня тишиной.

Окон в главном доме не светились. Темный, угрюмый фасад с облупившейся штукатуркой смотрел на меня пустыми глазницами. Лишь где-то сбоку, в районе кухонного флигеля, дрожал слабый желтый отсвет.

Ни лая собак, ни суеты слуг.

Словно вымерло всё.

Я выпрыгнул из саней, не дожидаясь, пока Игнат поможет.

— Жди здесь, — бросил я ему.

— Барин, может, с вами? Темно ж, не ровен час…

— Жди.

Я взбежал на крыльцо. Ступени скрипнули под сапогами, как старые кости.

Дверь была не заперта. Опять.

Эта беспечность выводила меня из себя. В доме — женщина и ребенок. Вокруг — леса, полные лихих людей, да и волки зимой подходят близко. А у неё — проходной двор.

Я толкнул тяжелую створку и шагнул в холл.

Я ожидал удара спертого, затхлого воздуха — запаха бедности, пыли и нетопленых печей, который запомнил с прошлого раза.

Но меня встретило нечто иное.

Запах.

Густой, теплый, одуряюще сладкий. Он накрыл меня с головой, как пуховое одеяло.

Пахло печеными яблоками. Карамелью. Ванилью. И чем-то неуловимо уютным — так пахнет в доме, где живет счастье, а не долги.

Я замер, втягивая носом воздух. Этот аромат сбивал с толку. Он обезоруживал. Моя злость, с которой я влетел в дом, начала таять, сменяясь недоумением.

Где я? В кондитерской на Невском?

Откуда в разоренном имении, где, по словам моего управляющего, мыши вешаются от голода, такие ароматы?

Я пошел на свет. Звуки голосов доносились снизу, со стороны кухни.

Я старался ступать тихо, хотя мои подбитые гвоздями сапоги грохотали по паркету. Но обитатели дома, кажется, были слишком увлечены, чтобы слышать.

Я спустился по каменной лестнице в цоколь. Дверь в кухню была приоткрыта.

Я остановился в тени, не спеша обнаруживать свое присутствие.

То, что я увидел, заставило меня забыть о цели визита.

Кухня, обычно мрачная, похожая на пещеру циклопа, сейчас сияла. Горели свечи — много, непозволительно много для нищих. Огромная печь гудела.

А посреди этого света и тепла царила она.

Пелагея.

Я привык видеть женщин её круга застывшими, как фарфоровые статуэтки. Руки на коленях, веер, пустой взгляд, вежливая улыбка.

Женщина, которую я видел сейчас, была живой.

Она стояла у стола, засучив рукава дорогого, но помятого платья. Её волосы, обычно уложенные в строгую прическу, выбились из шпилек и золотистыми прядями падали на лицо. На щеке белело пятно муки.

Она что-то делала — быстро, ловко, с какой-то хищной грацией.

Рядом крутился её сын, маленький наследник огромных долгов. Он сидел на столе (!), болтал ногами и облизывал большую деревянную ложку, жмурясь от удовольствия.

— Мам, это имба! — звонко сказал мальчик. Слово было странным, незнакомым, но интонация восторга была понятна.

— Не то слово, — рассмеялась Пелагея.

Её смех. Я никогда не слышал, чтобы она смеялась. Это был низкий, грудной звук, от которого у меня внутри что-то дрогнуло.

Она повернулась к служанке — той самой Дуняше, что смотрела на неё как на икону, — и сказала:

— Ну всё, выдыхай, Дуня. Мы это сделали. Мы продали воздух.

Продали?

Слово-триггер вернуло меня в реальность.

Значит, я был прав. Марья Гавриловна приезжала не чай пить. Сделка состоялась.

Злость вернулась, но теперь она была смешана с горьким разочарованием. Я надеялся… на что? Что она окажется другой?

Я шагнул в полосу света.

— Добрый вечер, баронесса.

Эффект был мгновенным.

Дуняша взвизгнула и выронила полотенце. Мальчик перестал болтать ногами и замер с ложкой во рту.

Пелагея вздрогнула. Она резко обернулась. На секунду в её глазах мелькнул испуг, но она тут же взяла себя в руки. Спина выпрямилась, подбородок взлетел вверх.

Она инстинктивно завела руку за спину, словно пряча что-то в складках юбки. Деньги? Расписку?

— Дмитрий Игнатьевич, — её голос был ровным, но я слышал в нем напряжение. — Вы имеете привычку появляться без приглашения, как привидение? Или вы выломали дверь?

— Дверь была открыта, — я прошел в кухню, не снимая шубы. Мне хотелось выглядеть внушительно, давить на неё своим присутствием. — В вашем положении, сударыня, стоит запираться. Иначе могут вынести последнее. Хотя… — я обвел взглядом кухню, столы, уставленные какими-то досками, — кажется, вы уже начали выносить сами?

Она проследила за моим взглядом.

— О чем вы?

— Я встретил экипаж Марьи Гавриловны у ворот. Не пытайтесь лгать, Пелагея Андреевна. Что вы ей продали? Серебро? Картины? Я предупреждал: всё имущество описано. Любая сделка — это уголовное преступление. Каторга.

Я наступал на неё, шаг за шагом сокращая дистанцию. Я хотел увидеть страх. Хотел, чтобы она призналась, расплакалась, отдала деньги.

Но она не отступала.

Она стояла посреди своей кухни, перепачканная мукой, и смотрела на меня с вызовом. В её глазах плескался не страх, а… азарт?

— Вы ошибаетесь, Дмитрий Игнатьевич, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в полуулыбке. — Я не продавала имущество. Я продавала… удовольствие.

Я остановился.

— Что?

— Удовольствие. Вкус. Эмоции. То, что нельзя описать в долговой книге, но за что люди готовы платить.

Она отступила на шаг в сторону, открывая обзор на длинный стол за своей спиной.

Я посмотрел туда и моргнул.

Весь стол был заставлен деревянными досками. А на досках, ровными рядами, лежали сотни белоснежных полусфер. Они были похожи на маленькие снежные купола или на морские раковины.

От них и шел этот одуряющий аромат.

— Что это? — спросил я, чувствуя себя глупо.

— Это? — она взяла одну штучку двумя пальцами. — Это зефир. Французский десерт. Нежный, как облако, и сладкий, как грех. Марья Гавриловна заказала два пуда к своему салону. И, смею вас заверить, заплатила аванс. Честно заработанный.

Я смотрел на белый комочек в её пальцах. Потом на неё.

Она не врала.

Она, баронесса Воронцова, своими руками, на этой убогой кухне, сделала… это?

В голове не укладывалось.

— Вы? Сами? — вырвалось у меня. — У печи?

— А вы видите здесь наемных кондитеров? — усмехнулась она. — Жизнь заставит — не так раскорячишься, Дмитрий Игнатьевич. Это, знаете ли, мотивирует. Ваш таймер в голове. Тик-так.

Она подошла ко мне. Близко. Слишком близко.

Я почувствовал тепло, исходящее от её тела. Увидел капельки пота на висках, прилипшую прядь волос. Она была настоящей. Земной. И в то же время какой-то нездешней.

— Не верите? — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Думаете, я способна только падать в обмороки и тратить деньги мужа?

Она подняла руку с зефиром к моему лицу.

— Попробуйте.

— Я не ем сладкого, — хрипло ответил я, хотя рот наполнился слюной.

— Боитесь? — в её голосе зазвучала насмешка. — Думаете, отравлено? Или боитесь признать, что я чего-то стою?

Это была провокация. Чистой воды.

Она играла со мной.

Я должен был развернуться и уйти. Но я стоял как привязанный.

Её пальцы были у моих губ. Тонкие, изящные, перепачканные сахарной пудрой.

И я сдался.

Я не стал брать зефир рукой — мои перчатки были в дорожной пыли. Я наклонился и, не отрывая взгляда от её глаз, укусил белое облако прямо с её руки.

Мои губы коснулись её кожи.

На долю секунды.

Но этого хватило, чтобы мир качнулся.

Это было словно разряд молнии. Я почувствовал, как она вздрогнула. Её зрачки расширились, став огромными, черными озерами.

Я откусил половину.

Вкус взорвался во рту. Это было не похоже на пастилу, которую продавали в лавках — тягучую и приторную. Это было… воздушно. Нежно. Кислинка антоновки сплеталась с ванилью, масса таяла на языке мгновенно, оставляя послевкусие свежести.

Но я думал не о вкусе.

Я думал о том, что только что коснулся губами её пальцев. И о том, что хочу сделать это снова.

Мы стояли так, замершие, посреди кухни. Между нами искрило так, что воздух казался плотным.

Я видел, как вздымается её грудь под тесным платьем. Слышал её прерывистое дыхание.

Она не отводила взгляд. В этой женщине была бездна. И я стоял на краю.

— Дядя Медведь! — звонкий детский голос разбил наваждение вдребезги.

Я отшатнулся, словно меня ударили.

Мальчик. Я забыл про него.

Николенька (или как там она его называла — Миша?) спрыгнул со стола и подошел к нам, вытирая липкие руки о штанишки.

— Вкусно, да? — спросил он с гордостью. — Это мы с мамой скрафтили! Я яйца нашел!

Я с трудом перевел дыхание, возвращая на лицо маску холодного спокойствия. Сердце колотилось как бешеное.

— Скрафтили? — переспросил я, цепляясь за странное слово, чтобы прийти в себя.

— Ну да. Сделали. Это наш стартап.

Я посмотрел на Пелагею. Она тоже отступила на шаг, щеки её залил густой румянец. Она опустила глаза, пряча смущение, и начала нервно оправлять фартук.

— У вас… талантливый помощник, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, чуждо.

— Да, — она кивнула, не поднимая глаз. — Мы команда.

Я проглотил остатки зефира. Сладость теперь казалась горькой.

Что я делаю? Я флиртую с должницей? Я теряю голову от запаха ванили и прикосновения пальцев?

Я — Дмитрий Белозеров. Меня называют «Медведем» за хватку. А я стою здесь и таю, как этот чертов сахар.

Нужно было брать себя в руки.

— Продукт… сносный, — произнес я сухо, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Марья Гавриловна известная сластена. Вам повезло.

— Это не везение, Дмитрий Игнатьевич. Это расчет.

— Не обольщайтесь, баронесса. Один заказ не спасет вас. Сколько она дала? Десять рублей? Двадцать? Вам нужно пять тысяч.

— Москва не сразу строилась.

— Но сгорела быстро, — парировал я.

Я обвел взглядом кухню, стараясь найти, к чему придраться, чтобы вернуть себе равновесие.

И нашел.

Камин.

Огонь в печи догорал. Рядом, на полу, лежало всего два жалких полена. Береста и гнилушки. Больше дров не было.

Я посмотрел на мальчика. Он был в этой нелепой огромной кофте, и я заметил, что он периодически шмыгает носом.

В кухне было тепло от готовки, но стены дома, я знал это, промерзли насквозь. К утру здесь будет ледник.

А топить им нечем.

Управляющий Кузьма, вор и пьяница, распродал всё. Я знал это, но не думал, что всё настолько плохо.

Они замерзнут.

Эта дерзкая женщина и её сын, который угощает меня сладостями, просто не переживут эту неделю, если ударят морозы.

А морозы обещали лютые.

— У вас дрова кончились, — констатировал я.

Пелагея проследила за моим взглядом. Вздернула подбородок.

— Мы заказали. Завтра привезут.

Ложь. Я видел это по её глазам. У неё только появились первые деньги, и она еще не успела их потратить. А нормальный воз дров стоит дорого, и везти его из леса нужно не один час.

— Ну-ну, — сказал я. — Надеюсь, ваш поставщик надежнее, чем ваши фантазии.

Мне нужно было уходить. Срочно. Иначе я наделаю глупостей. Например, предложу ей помощь. Или снова поцелую ей руку.

А этого делать нельзя. Она должна пройти этот путь сама. Или сломаться.

Я резко развернулся.

— Дверь запирайте, Пелагея Андреевна. — бросил я через плечо. — Сегодня я. Завтра могут прийти волки. Или кто похуже.

— Спасибо за заботу, — донеслось мне в спину. В её голосе был сарказм, но какой-то усталый.

Я вышел в холодную ночь.

Мороз ударил в лицо, отрезвляя.

Я сел в сани. Игнат тронул лошадей.

— Домой, барин?

Я молчал, глядя на темные окна второго этажа усадьбы. Там, в детской, сейчас, наверное, собачий холод.

Я посмотрел на свои руки. Снял перчатку. На указательном пальце осталось едва заметное пятнышко сахарной пудры.

Я слизнул его. Сладко.

Чертовски сладко.

— Игнат, — сказал я тихо.

— Ась?

— Завтра утром. Возьмешь подводу с березой. Сухой, колотой. Полную. И отвезешь в «Отрадное».

Игнат обернулся, вытаращив глаза.

— В «Отрадное»? Баронессе? Так ведь они ж должны нам…

— Делай, что сказано! — рыкнул я. — Сгрузишь у кухни. Скажешь… скажешь, это аванс.

— Аванс за что, барин?

— За яблоки! — придумал я на ходу первое, что пришло в голову. — Скажешь, я решил выкупить урожай антоновки из их сада. Будущее варенье. Понял?

— Понял, Дмитрий Игнатьевич. Как не понять.

Я откинулся на спинку, закрывая глаза.

Зачем я это делаю?

Это глупо. Это нерационально. Это, в конце концов, слабость.

Но я вспоминал её глаза в тот момент, когда мои губы коснулись её пальцев. В них было столько жизни, столько скрытого огня.

Пусть живут. Пусть пекут свой зефир.