Барышня с Секретом: Мама из Будущего

Глава 7

Меня разбудил не будильник и не нежный луч солнца, а грохот, от которого, казалось, содрогнулся фундамент усадьбы. Спросонья я решила, что это приставы начали штурм с тараном, и подскочила на кровати, путаясь в одеяле.

Сердце колотилось где-то в горле. Я схватила шаль, накинула её прямо на ночную сорочку и подбежала к окну. Стекло затянуло морозным узором, пришлось подышать на него и протереть ладонью проталину.

Во дворе творилось нечто странное.

Прямо у крыльца черного входа стояла огромная телега, запряженная мощным битюгом. Рядом, кряхтя и ругаясь в усы, орудовал мужик в тулупе — тот самый Игнат, кучер Белозерова. Он методично, поленом за поленом, сгружал на мерзлую землю березовые чурки.

Золотистая кора светилась на фоне серого снега. Дров было много. Очень много. Целая гора.

Я замерла, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Вчера вечером, когда Дмитрий уходил, он бросил взгляд на пустой камин. Он ничего не сказал, не пообещал, только посмотрел своим тяжелым, темным взглядом. И вот, спустя несколько часов — гора тепла у моего порога.

Внутри что-то екнуло. Не то благодарность, не то удивление. В моем мире мужчины много говорили о заботе, но когда доходило до дела, у них вечно находились «обстоятельства». А этот купец, который грозился выгнать меня на мороз, молча прислал дрова.

— Мам? — сонно пробормотал Миша, высовывая нос из-под одеяла. — Там война началась?

— Нет, зайчик. Там гуманитарная помощь прибыла. Спи, я сейчас.

Я сунула ноги в валенки (нашла их в кладовке, старые, но теплые), накинула поверх сорочки пальто и выбежала на улицу.

Морозный воздух ударил в лицо, мгновенно прогоняя остатки сна. Пахло снегом и свежим спилом березы.

— Бог в помощь! — крикнула я, спускаясь с крыльца.

Игнат вздрогнул, обернулся. Увидев меня — растрепанную, в пальто нараспашку, — он смущенно стянул шапку.

— Здравия желаю, барыня. Вот, велено сгрузить.

— От кого дрова, Игнат?

Он отвел глаза, шмыгнул носом и буркнул, явно повторяя заученную фразу:

— Так от Дмитрия Игнатьича. Сказали — аванс это. За яблоки. Будущий урожай антоновки выкупают.

Я едва сдержала улыбку. Аванс за яблоки. В ноябре. Когда урожай давно собран (и сгнил), а новый будет только через год.

Красиво соврал. Чтобы не унизить подачкой, но и не признать, что ему есть дело до того, замерзну я или нет.

— Передай барину… — я запнулась, подбирая слова. — Передай, что яблоки будут отменные. Самые сладкие.

Игнат кивнул, ловко запрыгнул на облучок.

— Так и передам. Ну, бывайте, барыня. Дрова сухие, жаркие. Не замерзнете теперь.

Он чмокнул губами, и телега, скрипя, покатила к воротам.

Я осталась стоять перед горой березовых чурок. Я провела рукой по шершавой коре.

— Спасибо, Медведь, — прошептала я в морозную тишину.

***

Эйфория от тепла — это прекрасно, но бизнес сам себя не сделает.

На кухне уже кипела работа. Дуняша, окрыленная вчерашним успехом (и тем, что в доме наконец-то тепло — мы растопили печи так, что можно было ходить в одной рубашке), драила медные тазы.

— Дуня, нам нужен транспорт, — заявила я, входя и потирая замерзшие руки. — На себе мы столько коробок не утащим, а Марья Гавриловна живет за три версты. Да и на ярмарку надо.

— Так, барыня, лошади-то нет. Кузьма, ирод, последнюю клячу увел, когда сбегал.

— А у соседей? В деревне?

— У брата моего, Федьки, кобыла есть. Старая, правда, Зорькой кличут. Но телегу потянет.

— Зови Федьку. И Зорьку.

Через полчаса наша «логистическая служба» была укомплектована.

Федька оказался долговязым подростком лет пятнадцати, с вихром соломенных волос и вечно голодными глазами. Он вошел в кухню, комкая шапку, и опасливо покосился на меня.

— Звали, барыня?

— Звала, Федор. Дело есть. Государственной важности.

Он вытаращил глаза.

— Нам нужно отвезти товар. Аккуратно, как хрусталь. Справишься?

— Справлюсь, чего ж… А заплатите чем?

Деловой парень. Мне такие нравятся.

— Едой, — сказала я и протянула ему «некондицию» — зефирку, которая получилась кривой. — Пробуй.

Федька недоверчиво взял белый комочек, понюхал. Потом сунул в рот целиком.

Его лицо вытянулось. Глаза блаженно закатились. Он жевал, и на его лице расплывалась глупая, счастливая улыбка.

— Едрит-мадрид… — выдохнул он. — Вкусно-то как! Словно облако жуешь!

— Вот именно. Будешь возить нас — будешь такое есть. И копейку дам. Идет?

— Идет! — гаркнул Федька. — Я мигом Зорьку запрягу! Я хоть на край света с такой едой!

Пока Федька возился с лошадью, мы занялись самым главным. Упаковкой.

Я понимала: продавать зефир в промасленной бумаге, как пирожки с капустой — это провал. Моя целевая аудитория — богатые купчихи и скучающие дворянки. Им нужен шик. Им нужна легенда.

Мы с Мишей полезли на чердак.

Здесь пахло пылью и старым деревом. Среди хлама, сломанных стульев и сундуков с изъеденными молью шубами, я нашла то, что искала.

Шляпные коробки.

Старые, круглые картонки, в которых когда-то привозили шляпки из Парижа. Некоторые были помяты, но штук десять вполне приличных я отобрала.

А еще — ленты. Бархатные, атласные, кружевные обрезки.

— Мам, это мусор, — скептически заметил Миша, чихая от пыли.

— Это винтаж, сынок. Сейчас мы сделаем из этого люкс.

Мы спустили добычу в гостиную.

Я вооружилась ножницами и клейстером (сварили из остатков муки). Мы обклеивали коробки чистой бумагой, украшали лентами. Получалось… мило. В стиле «рустик» или «прованс», как сказали бы в 21 веке.

— Теперь логотип, — скомандовала я. — Миша, твой выход. Ты же у нас художник.

— Я не художник, я гейм-дизайнер, — поправил сын, макая перо в тушь. — Что рисовать?

— Что-нибудь воздушное. Облачко. Или вензель.

Миша высунул язык от усердия. На крышках коробок начали появляться загадочные символы.

— Это что? — спросила я, разглядывая кривоватую закорючку.

— Это облако, а внутри молния. Типа энергия, — пояснил «дизайнер».

— Отлично. Креативно. А это?

— А это буква «П». Пелагея. И «В». Воронцова. Как бренд.

Получалось криво, но с душой. Ручная работа, как ни крути.

— Как назовем? — спросила Дуняша, благоговейно завязывая бантик на готовой коробке. — «Сладости от барыни»?

— Скучно, — я покачала головой. — Нужно что-то интригующее. Французское.

Я вспомнила, как зефир тает во рту. Легко, едва касаясь.

— «Воздушный поцелуй», — произнесла я. — Baiser Aérien. Звучит?

— Срамота какая, — хихикнула Дуняша, краснея. — Поцелуй…

— Самое то для скучающих купчих, — отрезала я. — Продано.

К обеду партия была готова.

Две большие нарядные коробки для Марьи Гавриловны (спецзаказ). И десяток поменьше — для ярмарки. Плюс корзина с «пробниками» — маленькими кусочками для дегустации.

Настало время инструктажа.

Я критически осмотрела Дуняшу. В своем сером платке и старом тулупе она выглядела как… ну, как крепостная. Для продажи элитного десерта это не годилось.

— Снимай, — скомандовала я.

— Что снимать, барыня? — испугалась она.

— Тулуп этот драный.

Я сбегала в спальню и принесла свою шаль — теплую, шерстяную, с красивым узором. И муфту (немного потертую, но все еще приличную).

— Надень. И голову подними. Ты не милостыню просить идешь. Ты — представитель торгового дома Воронцовых.

Дуняша выпрямилась, поглаживая муфту. В её глазах появился блеск.

— А что говорить-то, барыня? Вдруг спросят, почему так дорого? (Я назначила цену в 50 копеек за маленькую коробку — бешеные деньги, булка хлеба стоила копейки три).

— Слушай внимательно и запоминай, — я взяла её за плечи. — Главный секрет маркетинга: продавай не товар, а мечту.

— Мечту?

— Да. Ты говоришь им так: «Это не просто сладость. Это рецепт французских придворных дам. От него не толстеют, а наоборот — талия становится тоньше, а кожа — белее».

— Да врут поди! — ахнула Дуняша. — От сахара-то?

— Это зефир, Дуня. Там яблоки. Пектин. Полезно для кожи. Почти правда. Главное — уверенность. Видишь богатую купчиху — иди к ней. Мужиков обходи, они не поймут. Улыбайся. И давай пробовать. Как только кусочек в рот попадет — клиент наш. Поняла?

— Поняла, матушка. «От талии худеют, от кожи белеют».

— Сойдет, — махнула я рукой. — С богом.

Я стояла на крыльце, кутаясь в пальто, и смотрела, как телега, груженная нашим сладким будущим, выезжает за ворота. Федька гордо нахлестывал Зорьку, Дуняша сидела в обнимку с коробками, как королева на троне.

— Удачи, команда, — шепнула я.

***

Ожидание — это самая страшная пытка.

Когда ты сам что-то делаешь — руки заняты, голова работает. А когда ты отправил свое детище в мир и ждешь результата… время превращается в липкую, тягучую патоку.

Мы с Мишей остались одни в огромном доме.

Было тепло. Дрова Дмитрия горели жарко, весело потрескивая в каминах. Я впервые за эти дни сняла пальто в помещении, оставшись в платье.

Но покоя не было.

Я ходила из угла в угол. Поправляла шторы. Протирала пыль. Смотрела на часы.

Прошел час. Два. Три.

— Мам, ты протрешь дырку в полу, — заметил Миша. Он сидел на ковре и строил замок из остатков дров. — Они же на телеге, а не на Феррари.

— Знаю, — я села в кресло, заставила себя взять книгу. Французский роман. Буквы прыгали перед глазами. — Просто… а вдруг никто не купит? Вдруг нас засмеют? Вдруг полиция прогонит?

— Не ссы, мам, — авторитетно заявил сын. — Товар топовый. Я бы купил. А Федька вообще за него душу продаст.

Чтобы отвлечься, мы начали играть в слова.

— Арбуз, — сказал Миша.

— Зонт, — ответила я.

— Тик-Ток… ой, нет, на «Т». Танк.

— Карета.

— А почему дядя Медведь нам дрова прислал? — вдруг спросил Миша, ставя очередную чурку на башню. — Он же злой босс?

Вопрос застал меня врасплох.

— Он… сложный босс, — уклончиво ответила я. — Иногда даже у злых боссов бывают добрые намерения.

— Он на тебя так смотрел, — протянул Миша хитро.

— Как?

— Как кот на сметану. Или как я на новый скин в Фортнайте.

Я поперхнулась воздухом.

— Тебе показалось. Он просто проверял залог.

— Ага, конечно. Залог он проверял губами, — пробормотал сын себе под нос, но я услышала.

Щеки вспыхнули. Сцена на кухне, вкус пудры, его взгляд…

«Не думай об этом, Полина. Он прислал дрова, потому что не хочет, чтобы его имущество отсырело. Точка».

Солнце начало клониться к закату. Зимний день короток.

Тени в углах гостиной сгущались.

Я снова подошла к окну. Пустая дорога.

Внутри начал подниматься холодный червячок страха. А вдруг их ограбили? Федька мальчишка, Дуняша девка. Деньги, товар… Времена-то дикие.

— Господи, пусть они вернутся, — прошептала я. — Плевать на деньги, лишь бы живые.

И тут я услышала.

Далекий, но отчетливый скрип полозьев (снег прихватило настом). Фырканье лошади.

Я вылетела на крыльцо, забыв накинуть шаль.

В сумерках к воротам подъезжала наша телега.

Федька правил, размахивая кнутом. Дуняша сидела рядом, но уже не чинно, а как-то расхристанно, платок сбился набок.

Сердце упало.

Корзины. Я видела корзины в кузове.

Они стояли пустые. Совсем пустые.

Ни одной коробки.

Они подъехали к крыльцу. Зорька устало опустила голову, от ее боков валил пар.

Я сбежала по ступеням, хватаясь за перила.

— Ну? — голос сорвался. — Что случилось? Полиция? Отобрали?

Дуняша слезла с телеги. Лицо у неё было красным, глаза горели каким-то шальным, безумным огнем.

Она молча подошла ко мне. Расстегнула муфту. Достала тяжелый полотняный мешочек.

И высыпала его содержимое прямо на перила крыльца, в снег.

Дзынь!

Монеты.

Серебряные рубли. Полтинники. Медяки.

Целая гора монет сверкнула в свете фонаря, который держал выбежавший следом Миша.

Я смотрела на деньги и не могла поверить.

— Это… всё? — прошептала я.

— Всё! — выдохнула Дуняша и вдруг расхохоталась. Нервно, взахлеб. — Всё раскупили, барыня! Подчистую! Даже крошки смели!

Мы вошли в дом.

Дуняша, сбиваясь и размахивая руками, рассказывала, как они «брали» рынок.

— Сначала-то нос воротили! Ходят, смотрят, фыркают: «Чего это в коробках? Коты в мешке?». А я им, как вы учили: «Парижский рецепт! Для талии!». Одна купчиха, толстая такая, вся в перстнях, подошла. «Ну-ка, — говорит, — дай отведать». Я ей кусочек на палочке дала.

Дуняша сделала паузу, наслаждаясь моментом.

— Она как съела — так и замерла. Глаза закрыла. А потом как гаркнет: «Дайте две! Нет, три коробки!». И тут началось, барыня! Налетели, как галки! Толкаются, деньги суют! Друг у друга коробки рвут! Я только успевала сдачу давать!

— А Марья Гавриловна? — спросила я, пересчитывая деньги дрожащими пальцами.

— О, эта сама вышла! Лакей забрал коробки, она вам письмо передала.

Дуняша протянула мне надушенный конверт. Я вскрыла его. Внутри лежала еще одна купюра в десять рублей и записка: «C'est magnifique! Жду еще пять коробок к среде. Мои гости в восторге».

Итого…

Я сложила столбики монет.

Двадцать три рубля сорок копеек.

Плюс двадцать от соседки (аванс и доплата).

Сорок три рубля.

За один день.

Это было… невероятно. Корова стоила рублей пять-семь. Мы за день заработали на стадо коров.

Конечно, до пяти тысяч Белозерова было как до Луны пешком. Но это было начало. Реальное, ощутимое начало.

— Мы богаты! — заорал Миша, прыгая вокруг стола. — Мы олигархи!

Федька стоял в дверях, скромно переминаясь.

— Федор, — я подошла к нему и протянула целый рубль. — Это тебе. За смелость и отличную езду. Ты теперь наш штатный логист.

Парнишка чуть не упал.

— Рубль?! Целковый?! Барыня, да я… да я Зорьку овсом кормить буду! Да я…

— Иди, отдыхай. Заслужил.

Когда эйфория немного улеглась, и мы пили чай (настоящий, с сахаром!), Дуняша вдруг посерьезнела.

— Только вот что, барыня… Одно мне не понравилось.

— Что? — я напряглась.

— Там, на ярмарке… Мужичок один крутился. В картузе, глазки бегающие, рыжий такой. Не покупал ничего, только смотрел. Всё выспрашивал: кто печет, да где берем, да много ли у нас запасов.

— А ты что?

— А я ему: «Не твоего ума дело, проходи мимо». Но он злой какой-то был. И потом, когда мы уезжали, я видела — он за нами следил до самой заставы. Уж не от конкурентов ли шпион?

Я похолодела.

Рынок 19 века — это не супермаркет. Это джунгли. Местные булочники и кондитеры держат территорию. Если какая-то выскочка-баронесса начнет отбивать у них богатых клиентов…

— Завтра ворота запереть, — сказала я твердо. — И Федьке скажи, пусть с собаками по периметру пройдется. Успех, Дуня, рождает не только деньги. Он рождает зависть.

Я посмотрела на горку серебра. Она тускло блестела в свете свечи.

Первый бой выигран. Но война только начинается.

И где-то там, в темноте, за нами уже наблюдают чьи-то недобрые глаза.

Но сейчас, в теплом доме, рядом с сыном и верными людьми, я чувствовала себя непобедимой.

— Спать, команда, — скомандовала я. — Завтра варим новую партию. У нас заказ на среду.

И, засыпая в своей постели (теплой!), я думала не о конкурентах. И даже не о долге.

Я думала о том, что завтра утром снова увижу дрова во дворе. И что, возможно, Медведь не такой уж и страшный зверь, если его правильно… прикормить.

Глава 8

Если бы неделю назад кто-то сказал мне, что я буду плакать от счастья при виде куска сырой говядины, я бы посоветовала этому человеку сменить психотерапевта. Но сейчас, стоя у кухонного стола и глядя на темно-красный, с мраморными прожилками отруб, который привез Федька с утреннего рынка, я чувствовала себя так, словно выиграла в лотерею.

— Это что, рибай? — с благоговением спросил Миша, тыкая пальцем в мясо.

— Это, сынок, просто корова, которая жила счастливой жизнью в соседней деревне, — я вытерла руки о передник. — Но сегодня у нас будет пир. Настоящий бульон. И котлеты.

— Котлеты… — мечтательно протянул ребенок. — Без комочков?

— Рубленые. Сочные. С лучком.

Вчерашний успех вскружил голову, но я, как опытный предприниматель, знала: эйфория — враг бизнеса. Деньги жгут карман. Их хочется потратить на глупости — на кружева, на сладости, на то, чтобы почувствовать себя человеком.

Но я потратила их на стратегию.

Половина выручки ушла на закупку сырья. Сахар (еще одна голова!), яйца (договорились с соседкой-крестьянкой на регулярные поставки), мука. Производство останавливать нельзя.

Вторую половину я потратила на выживание. Мясо. Масло. И, о боги, мыло.

Я держала в руках заветный брусок в красивой обертке. «Брокаръ и Ко». Пахло оно пронзительно, цветочно, немного резко, но для меня это был запах цивилизации.

— Дуняша, грей воду! — скомандовала я. — Сегодня у нас банный день. И плевать, что дрова экономить надо. Я не выйду в свет, пока не смою с себя этот… девятнадцатый век.

Мытье в тазу посреди кухни — то еще удовольствие, но когда ты неделю обходилась ледяной водой из кувшина, горячая вода кажется спа-процедурой. Я терла себя жесткой мочалкой до красноты, смывая запах гари, пыли и страха. Мыла голову, наслаждаясь густой пеной.

Потом мыла Мишу, который визжал и пытался пускать пузыри.

Когда мы, чистые, распаренные, сытые (котлеты удались на славу, Федька съел четыре штуки и поклялся мне в вечной верности), сидели в теплой гостиной, я впервые за эти дни посмотрела на календарь.

Воскресенье.

День, когда благородные (и не очень) жители города Спасска надевают лучшее и идут к обедне.

— Нам нужно в церковь, — сказала я, расчесывая мокрые волосы сына.

Дуняша, убирающая со стола, замерла.

— Барыня, может, не надо? — осторожно спросила она. — Люди болтают…

— Что болтают?

— Разное. Что вы умом тронулись. Что сами торгуете. Что… — она покраснела, — с нечистым знаетесь, раз такие сладости из гнилушек делаете.

Я усмехнулась. Средневековье во всей красе. Успешная женщина — либо ведьма, либо любовница сатаны.

— Вот поэтому мы и пойдем, Дуня. Если мы спрячемся, они решат, что мы боимся или стыдимся. А нам стыдиться нечего. Мы честные предприниматели.

Я подошла к зеркалу.

Из глубины стекла на меня смотрела женщина с бледным, но чистым лицом. Волосы, вымытые «Брокаром», блестели золотом. Но вот одежда…

Черное траурное платье Пелагеи висело на стуле, как шкура убитого ворона. Унылое, закрытое, пахнущее нафталином даже после проветривания на морозе.

— М-да, — протянула я. — В таком виде только на собственные похороны.

— Другого нет, матушка, — вздохнула Дуняша. — Вы ж всё в сундуки попрятали, когда барин помер.

— Ничего. Сейчас мы проведем ребрендинг.

Я достала шкатулку с рукоделием. Нашла кусок белоснежного батиста (остатки былой роскоши) и кружево, которое мы не пустили на коробки.

Следующий час прошел под шипение тяжелого угольного утюга.

Я отпорола старые, засаленные манжеты. Пришила новые — широкие, хрустящие от крахмала. Сделала высокий белый воротничок-стойку, который сразу придал платью строгость, но и какую-то гусарскую элегантность.

Поменяла пуговицы (нашла перламутровые, срезанные с летнего платья).

Вместо уродливого вдовьего чепца я достала маленькую шляпку-таблетку с вуалью. Вуаль была порвана, но я аккуратно задрапировала её, заколов брошью.

Я надела платье. Затянула корсет (уже привычно, хотя ребра все еще протестовали). Посмотрела в зеркало.

Это была не забитая вдова. Это была «железная леди» в трауре. Строго. Стильно. Дорого.

— А вы красавица, барыня, — ахнула Дуняша. — Прям как картинка из журнала.

— Спасибо, Дуня. Теперь — Миша.

Я повернулась к сыну. Он сидел на ковре и пытался натянуть на кота (который вернулся, почуяв запах мяса) свой носок.

— Михаил! — строгий тон матери из 21 века сработал мгновенно. Кот был отпущен.

— Мы идем в логово врага, сынок. Это спецмиссия. Уровень сложности — «Хардкор».

Миша тут же подобрался.

— Враги будут стрелять?

— Хуже. Они будут шептаться и смотреть. Твоя задача: активировать режим «Стелс».

— Это как?

— Это значит: молчать, делать умное лицо, держать меня за руку. Если кто-то заговорит — вежливо кивать. Никаких слов про «ботов», «Тик-Ток», «Вайфай» и прочее. Мы — аристократы. Мы говорим только «Да, сударыня» и «Нет, сударь». Понял?

— Понял. Режим «Граф Дракула» активирован.

— Просто граф, Миша. Без Дракулы.

***

Федька запряг Зорьку в сани. Лошадь, наевшаяся овса (на который мы тоже потратили рубль), выглядела бодрее. Сани мы вычистили, постелили внутрь ковер.

Мы выехали за ворота.

День был ослепительный. Солнце, мороз, искрящийся снег. Спасск-на-Волге в такие дни выглядел как пряничная открытка. Золотые купола церквей горели огнем, дым из труб поднимался столбами в синее небо.

Колокольный звон плыл над городом — густой, бархатный, торжественный.

Но по мере того, как мы приближались к Соборной площади, красота отступала на второй план.

Народу было много. Купцы в лисьих шубах, чиновники в шинелях, дамы в бархате и соболях.

Наши скромные сани (хоть и чистые) смотрелись здесь как «Лада Калина» на парковке у «Москва-Сити».

Федька робел, жался к обочине, пропуская богатые экипажи.

— Голову выше, Федор! — шикнула я ему в спину. — Мы не хуже их. Мы просто… экономные.

Мы остановились у церковной ограды.

Я вышла из саней, расправила складки платья. Взяла Мишу за руку.

И тут я почувствовала это.

Взгляды.

Сотни глаз повернулись в нашу сторону. Разговоры стихли, сменившись гулом шепотков. Это было физически ощутимо — словно воздух стал плотным и колючим.

— Гляди-ка, Воронцова… Явилась.

— И не стыдно ей?

— Говорят, сама на рынке стояла, булками торговала!

— Да врут! Не может баронесса до такого опуститься. Наверное, служанку посылала, а сама деньги считала.

— А вид-то какой! Гордая, ишь ты! Платье перелицевала, думает, не видно?

Слова жалили, как осы. Мне захотелось втянуть голову в плечи, спрятаться за вуалью, убежать обратно в свои сани. Комплекс самозванки, который жил во мне в 21 веке, поднял голову и зашипел: «Куда ты лезешь? Ты здесь чужая. Тебя сейчас раздавят».

Я сжала руку Миши. Он посмотрел на меня снизу вверх, серьезный, насупленный.

— Мам, они на нас смотрят, как на нубов, — шепнул он.

— Пусть смотрят, — ответила я одними губами. — Улыбайся, Миша. Улыбайся и маши… то есть, просто иди прямо.

Мы двинулись к паперти.

Толпа расступалась, образуя коридор. Никто не здоровался. Знакомые (а Пелагею тут знали все) вдруг начинали увлеченно разглядывать небо или собственные сапоги. Социальный бойкот. Холодная война по-губернски.

У самого входа, перекрывая путь к дверям храма, стояла группа дам. Яркие шубки, муфты, перья на шляпках. Центром этой композиции была она.

Аглая Бельская.

Дочь предводителя дворянства выглядела так, словно сошла со страниц модного журнала. Бархатная шубка цвета бордо, отороченная соболем, шапочка с кокетливым пером, румяные щечки.

Она увидела меня и расцвела в улыбке. В той самой улыбке, которой обычно встречают бедную родственницу, пришедшую просить денег.

— Пелагея Андреевна! — прозвенел её голос, перекрывая гул толпы. — Какая встреча! А мы уж гадали, почтите ли вы нас своим присутствием. Или у вас… — она сделала паузу, и её свита захихикала, — срочный заказ?