Развод в 60: Сшитые Раны Памяти

Глава 3.

В домах из бетона и панорамного стекла совершенно особенная, безжалостная акустика. Они не умеют хранить секреты, в них нельзя спрятаться, они резонируют от каждого неосторожного шага. Раньше этот наш особняк в элитном поселке Хвойный берег казался мне венцом архитектурного минимализма, триумфом света и воздуха. Сегодня, когда тяжелая бронированная дверь с глухим щелчком закрылась за нашими спинами, отрезая нас от сырого октябрьского вечера, дом показался мне прозрачным террариумом.

Александр бережно поддерживал меня под локоть, пока мы шли от гаража. Он был в том же темном шерстяном пальто и кашемировой водолазке, в которых забирал меня из клиники. На мне был просторный мягкий кардиган без пуговиц и удобные плоские лоферы – единственные вещи, которые муж счел достаточно свободными, чтобы они не давили на мои забинтованные ребра.

Каждый неглубокий вдох отдавался внутри тупой, ноющей болью. Мне казалось, что грудную клетку стянули жесткими металлическими обручами. Я двигалась медленно, аккуратно переставляя ноги по полированному керамограниту прихожей. Рука Саши, лежащая на моей талии, должна была служить мне опорой. Но мое тело, помнящее то, что отказался помнить поврежденный мозг, воспринимало его хватку как конвоирование. Мне стоило колоссальных усилий не отшатнуться, не сбросить его горячую ладонь. Я мелко и часто задышала, списывая свою скованность на боль от ушибов.

– Осторожно, родная, порожек, – его бархатный голос отразился от высоких потолков. – Вот так. Умница.

Мы вошли в просторную гостиную первого этажа. Подниматься по лестнице в нашу спальню наверху мне категорически запретили хирурги.

– Саша, а где Мария? – тихо спросила я, заметив идеальную, нежилую пустоту дома. Наша домработница всегда встречала нас, забирала пальто, суетилась с чаем.

– Я дал ей оплачиваемый отпуск на месяц, – Александр помог мне опуститься в широкое кожаное кресло-реклайнер, потому что лежать горизонтально мне было невыносимо больно. – Чтобы никто не мельтешил перед глазами и не нарушал твой покой. Никаких чужих людей, Юленька. Только ты и я. Я заказал доставку из твоего любимого ресторана, холодильник забит контейнерами с готовой едой. Нам не придется ни о чем думать.

Мой внутренний архитектор, привыкший во всем искать структуру, мгновенно зафиксировал эту деталь. Идеальная логистика. Он продумал всё до мелочей, чтобы мы остались в абсолютном вакууме. Никаких случайных свидетелей. Никаких лишних глаз.

Вскоре тишину дома разорвал зуммер домофона. Александр впустил гостя. Это был Владимир Фиалков – главврач нашего неврологического отделения и давний Сашин приятель по карточным играм.

Я откинулась на спинку кресла и сквозь полуопущенные ресницы начала наблюдать за Фиалковым. Странно, но раньше я никогда не замечала в нем этой неприятной, угодливой суетливости. Он вошел в гостиную, неся в руках кожаный медицинский саквояж. На нем был дорогой, но чуть мешковатый костюм, а его взгляд постоянно ускользал от моего лица, предпочитая фокусироваться где-то в районе Сашиного плеча.

– Ну, как наша героиня? – бодро, но как-то слишком искусственно спросил Володя, подходя ко мне.

Он достал тонометр и начал мерить мне давление. Я заметила, что его пальцы с короткими, неаккуратно подстриженными ногтями были влажными. Он нервничал. Врач с тридцатилетним стажем, находящийся в доме своего начальника и друга, осматривающий пациентку с обычным сотрясением и ушибами, вел себя так, словно прятал в кармане украденный кошелек.

Они с Александром обменялись короткими, красноречивыми взглядами прямо над моей головой. Так взрослые переглядываются у постели тяжелобольного или неразумного ребенка. Этот перегляд резанул меня по нервам острее, чем боль в сломанных ребрах.

– Показатели в норме, но пульс немного частит, – констатировал Фиалков, убирая прибор. Он открыл саквояж и выложил на стеклянный журнальный столик два серебристых блистера с капсулами. – Это новые назначения, Юленька. Красные – мощные ноотропы, они помогут быстрее восстановить нейронные связи после амнезии. А вот эти, синие – легкий седативный комплекс нового поколения. Твоей нервной системе сейчас нужен полный штиль. Посттравматический шок – штука коварная, может догнать через несколько дней. Будешь пить по одной утром и вечером.

Александр уже стоял рядом с хрустальным стаканом, до половины наполненным фильтрованной водой. Он выдавил из фольги две капсулы – красную и синюю – и протянул их мне.

Я посмотрела на гладкие, блестящие оболочки таблеток, лежащие на его широкой ладони. Инстинкт внутри меня забился в панике, требуя немедленно выбить стакан из его рук. Но мой мозг, переключившийся в режим холодного реставратора, оценивающего ущерб, диктовал иное. Если я сейчас откажусь, сославшись на нелюбовь к лекарствам, я вызову подозрение. Я покажу, что не доверяю им. А зверь опаснее всего тогда, когда понимает, что жертва больше не верит в его миролюбие.

Я медленно протянула руку, взяла капсулы, положила их на язык и сделала большой глоток воды. Таблетки скользнули в горло.

– Умница, – выдохнул Александр, и его плечи, до этого едва заметно напряженные, расслабились. Он забрал у меня стакан. Фиалков тоже заметно повеселел, торопливо защелкнув замки своего саквояжа.

Когда Володя уехал, химия начала действовать. Это произошло минут через двадцать.

Сначала по телу разлилось тяжелое, свинцовое тепло. Оно началось в кончиках пальцев и медленно поползло вверх, к груди. Режущая боль в ребрах действительно отступила, превратившись в глухое, далекое пульсирование. Но вместе с болью начало уходить и нечто жизненно важное.

Звуки в доме изменились. Гул дорогой приточной вентиляции, тиканье Сашиных антикварных часов на каминной полке, шум дождя за окном – все это стало ватным, словно я погрузилась на дно глубокого бассейна. Мои мысли, еще недавно четкие и колючие, начали вязнуть в сладком, покорном равнодушии. Тревога, которая держала меня в тонусе с момента пробуждения в палате, растворялась, оставляя после себя пугающую, абсолютную пустоту. Мне не хотелось бежать. Мне вообще ничего не хотелось.

Я заставила себя сфокусировать зрение на муже. Он сидел напротив меня на диване, просматривая что-то в своем планшете.

– Саша… – мой голос прозвучал глухо, язык с трудом ворочался во рту. – Мой телефон. Мне нужно позвонить Марине. Я хочу сказать дочке, что я дома.

Александр отложил планшет, подошел ко мне и опустился на корточки рядом с моим креслом. Его лицо выражало мастерски отточенную, мягкую печаль.

– Юленька, твой телефон остался в разбитой машине. Он разлетелся на куски во время удара, восстанавливать там нечего.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал новую, нераспечатанную прямоугольную коробку последнего смартфона. Белый, запаянный в заводскую пленку прямоугольник.

– Я купил тебе новый по дороге. Твой номер уже восстановлен, – он погладил коробку пальцем, но не протянул ее мне, а просто положил на столик, вне пределов моей досягаемости. – Но Володя Фиалков был очень категоричен. Твоему мозгу сейчас необходим тотальный цифровой детокс. Никаких светящихся экранов, никаких новостей из внешнего мира, никаких рабочих чатов. Это может спровоцировать скачок внутричерепного давления и новые провалы в памяти.

– Но Марина… – я попыталась приподняться, но тело не слушалось, придавленное невидимой бетонной плитой препаратов.

– Я сам поговорил с Мариночкой час назад, – его голос обволакивал, убаюкивал, лишая воли к сопротивлению. – Она всё понимает. У нее сейчас сложный процесс в арбитраже, я сказал ей, чтобы она не срывалась к нам посреди ночи и не тревожила тебя. Она приедет на выходных, когда ты немного окрепнешь. Доверься мне, родная. Тебе не о чем волноваться. Я твой щит.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Запах его парфюма – терпкий сандал и бергамот – ударил в ноздри, смешиваясь с химическим привкусом таблеток во рту. Я закрыла глаза, не в силах сопротивляться этому ядовитому туману. Моя связь с внешним миром, с родной дочерью, с моей профессией – всё это было аккуратно и безжалостно перерезано.

Ближе к ночи Александр помог мне перебраться в кровать в гостевой спальне. Комната находилась в дальнем крыле первого этажа и имела огромное панорамное окно с выходом на задний двор и деревянную террасу.

Муж заботливо укрыл меня тяжелым стеганым пледом, подоткнув края так, чтобы мне было тепло.

– Спи, моя хорошая. Завтра будет новый день, – тихо произнес он, выключая верхний свет. Оставил лишь тусклое свечение нижних диодов у плинтуса. – Я посижу на террасе. Выкурю сигару, выпью немного виски. Мне нужно наконец-то выдохнуть после этого кошмара, зная, что ты дома и в безопасности. Я оставлю стеклянную дверь приоткрытой, чтобы слышать каждый твой вздох.

Он вышел.

Я лежала в полумраке на удобном ортопедическом матрасе. Тело было абсолютно неподвижным, парализованным препаратами Фиалкова. Я не могла даже поднять руку, чтобы поправить прядь волос, упавшую на глаза. Но где-то глубоко внутри, под слоем медикаментозного льда, мой разум все еще отчаянно цеплялся за факты.

Я повернула голову на подушке. Боль в виске отозвалась глухим эхом. Сквозь высокое стекло я видела темный, статный силуэт своего мужа.

Александр стоял на деревянном настиле террасы, спиной ко мне. Холодный ветер трепал полы его расстегнутого пальто. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, в другой – свой телефон. Экран тускло освещал его профиль.

Я смотрела на него вязким, тяжелым взглядом и делала страшный, но абсолютно логичный вывод. Он уволил прислугу не ради моего покоя. Он забрал мой телефон не ради моего давления. Он отговорил дочь от приезда не ради ее удобства. Он методично, шаг за шагом, отрезал меня от реальности.

Он превратил наш дом в изолированный, стерильный бункер. Но он сделал это не для того, чтобы уберечь меня от стресса. Он выстроил эти стены, чтобы уберечь себя. Уберечь свои тайны от того неминуемого момента, когда трещины в моей памяти начнут срастаться.

Мои веки налились свинцом и начали неумолимо закрываться. Снотворное побеждало. Но прежде чем окончательно провалиться в темную, беззвучную яму искусственного сна, я дала себе одну-единственную жесткую установку. Завтра утром, когда он снова принесет мне эти проклятые капсулы, я должна найти способ их не проглотить. Мой фундамент был разрушен, но чтобы выбраться из-под завалов этого брака, мне нужна была моя голова. Кристально чистая, холодная голова.

Я позволю тебе думать, что я твоя послушная кукла, Саша. Ровно до тех пор, пока не научусь резать те ниточки, за которые ты дергаешь.

Глава 4. (Александр)

от лица Александра

Назойливая, ритмичная вибрация в правом кармане шерстяного пальто безнадежно испортила безупречный вкус односолодового виски. Я поморщился, чувствуя, как холодный октябрьский ветер с озера Хвойного берега забирается под воротник моей кашемировой водолазки, и нехотя достал смартфон. Яркий свет экрана резанул по глазам в полумраке деревянной террасы. Три новых сообщения подряд. И все от Евы.

«Сашуля, ты где? Я ненавижу спать одна».

«Меня опять тошнило утром. Ты же обещал, что мы будем вместе! Когда ты уже решишь вопрос со своей?»

«Я скучаю до одури. Приезжай хоть на час, умоляю!»

Я медленно затянулся кубинской сигарой, глядя на эти всплывающие прямоугольники текста, и почувствовал глухое, липкое раздражение. Никакой грации. Никакой выдержки. Ева была предсказуемой, шумной и до вульгарности требовательной, как дешевый игровой автомат, в который нужно постоянно бросать монеты внимания, чтобы он мигал яркими огнями. В ее коротких сообщениях не было ни заботы о моем состоянии, ни понимания того, по какому тонкому льду я сейчас иду. Только бесконечное, эгоистичное «дай».

Мой взгляд невольно скользнул сквозь приоткрытую стеклянную дверь вглубь гостевой спальни. В тусклом свете ночников я видел лицо Юлии. Она спала. Глубоким, тяжелым, химическим сном, который подарили ей препараты Володи Фиалкова. Ее черты, обычно такие напряженные, оценивающие и строгие, сейчас разгладились. Даже с этой марлевой повязкой на виске, в свои шестьдесят лет она выглядела породисто. Дорогая, сложная, архитектурно выверенная женщина.

Разница между моей женой и моей любовницей была колоссальной. Юлия – это готический собор, требующий благоговения, тишины и соответствия строгим правилам. Ева – это номер в придорожном мотеле с неоновой вывеской. В соборе красиво, но там холодно жить изо дня в день на протяжении тридцати пяти лет. А в дешевом мотеле можно просто расслабить галстук, бросить пиджак на пол и почувствовать себя всесильным мужчиной, не опасаясь оценивающего взгляда. Мне шестьдесят два года. Мое тело неумолимо стареет, суставы ноют на смену погоды, а кардиограмма уже не так идеальна. Ева с ее молодой, упругой плотью и щенячьим восторгом была моим личным, персональным эликсиром молодости. Я не собирался от нее отказываться, но и терпеть ее истерики прямо сейчас был не намерен.

Я смахнул уведомления с экрана, не удостоив любовницу ответом, и перевел телефон в беззвучный режим. Всему свое время.

Осторожно, стараясь не издать ни звука, я толкнул тяжелую стеклянную дверь. Я клялся Юле оставить ее приоткрытой, играя роль чуткого стража, но теперь, когда химия сделала свое дело, мне нужна была приватность. Дверь вошла в пазы с мягким щелчком, намертво отрезая гостевую спальню от шума проливного дождя и запаха прелой хвои. Мои итальянские туфли абсолютно бесшумно ступали по темному керамограниту коридора. Я шел сквозь свой пустой, вылизанный до стерильности дом и упивался парадоксальным, почти пьянящим чувством абсолютной власти.

Господи, как же близко я был к краю. Когда пару дней назад мне позвонил дежурный инспектор ДТП и сообщил, что кроссовер моей жены превратился в груду смятого металла на трассе, у меня на секунду остановилось сердце. Но не от горя. От липкого, животного ужаса.

Я ведь прекрасно знал, куда и зачем она гнала машину в тот ливень. Моя умная, наблюдательная Юленька, привыкшая по роду своей прошлой профессии реставратора замечать каждую микроскопическую трещину на фасаде. Она что-то заподозрила. Я видел, как она смотрит на мои рубашки, как замирает, когда я беру в руки телефон. Я был уверен, что в той машине лежал компромат. Я мчался на место аварии и мысленно прощался со своей империей, с репутацией гениального врача, со всем своим комфортным, выстроенным миром. Я готовился к унизительному бракоразводному процессу, где мне пришлось бы делить каждую копейку.

Но судьба преподнесла мне поистине королевский подарок.

Ретроградная амнезия. Когда Володя Фиалков вышел из палаты реанимации и сказал, что Юлия не помнит ни единого дня из последнего месяца своей жизни, мне захотелось рассмеяться в голос от облегчения. Ее мозг просто нажал кнопку полного удаления данных. Вся ее подозрительность, все ее возможные открытия, вся грязь – все это стерлось, оставив передо мной чистый, девственный лист. И теперь только я решал, что именно на этом листе будет написано.

Я вошел в свой личный кабинет. Это была моя крепость внутри стеклянного дома. Панели из мореного дуба, тяжелые бархатные шторы, поглощающие любые звуки, массивный стол из цельного куска ореха. Я включил только локальный свет – зеленую лампу банкира на столешнице – и опустился в глубокое кожаное кресло.

Поставив стакан с остатками виски на кожаный бювар, я потянулся к стационарному телефону. Никаких звонков по мобильному в таких делах. Я набрал заученный номер.

Гудки шли долго. Наконец, на том конце провода раздался сиплый, сонный голос.

– Да, Александр Викторович… – Фиалков явно спал, но мой звонок заставил его мгновенно протрезветь.

– Не разбудил, Володя? – мой голос звучал мягко, бархатно, но в этой мягкости была спрятана стальная струна. – Как твой вечер? Не тянет перекинуться в картишки?

Я услышал, как на другом конце линии Фиалков судорожно сглотнул. Моя ирония достигла цели.

– Я дома, Саша. Никаких игр. Ты же знаешь, я завязал, – торопливо пробормотал он. Его голос заметно дрожал.

– Очень на это надеюсь, друг мой. Иначе мне придется дать ход результатам того скрытого аудита. Тринадцать миллионов рублей, Володя. Выведенных через фиктивные закупки расходников для томографов прямо на счета подпольных казино, – я откинулся на спинку кресла, наслаждаясь его страхом. Власть над людьми всегда возбуждала меня сильнее любых женщин. – От пятнадцати лет колонии с конфискацией тебя отделяет только моя добрая воля. Меня сейчас интересует другое. Красные и синие капсулы. Ты уверен в дозировке? Она не овощ, Володя. Она задает вопросы. У нее слишком осмысленный взгляд.

Фиалков шумно выдохнул прямо в трубку.

– Саша, я дал максимальную дозу, допустимую для ее возраста и веса при амбулаторном лечении. Синие капсулы – это транквилизатор нового поколения. Он не просто успокаивает, он подавляет когнитивное сопротивление. Красные – ноотропы, но в связке с седативным они работают как пластилин. Ее мозг сейчас вязкий. Она может ходить, говорить, даже улыбаться, но ее воля парализована. Главное – следить, чтобы она принимала их строго по часам. Никаких пропусков. Если уровень препарата в крови упадет, могут начаться спонтанные флешбэки. Память – хитрая штука, она может прорваться через любой химический барьер.

– Значит, позаботься о том, чтобы барьер был бетонным, – холодно отрезал я. – Что с ее медицинской картой в клинике?

– Все сделано, как ты просил. Задним числом. В системе зафиксирован диагноз: острый посттравматический синдром, осложненный паранойей и бредовыми состояниями на фоне черепно-мозговой травмы. Если она кому-то и пожалуется на тебя, любой независимый эксперт посмотрит в нашу выписку и увидит слова классической сумасшедшей. Ты полностью прикрыт, Саша. Ты – святой человек, выхаживающий больную жену.

– Вот и славно, Володя. Отдыхай. И помни: мы с тобой в одной лодке. Если эта лодка даст течь, я позабочусь о том, чтобы ты пошел на дно первым.

Я бросил трубку на рычаг, не дожидаясь ответа. Фиалков был трусом, жалким, потеющим от страха человеком, но именно такие люди – самые надежные исполнители, если держать их за горло достаточно крепко.

В кабинете повисла плотная, звенящая тишина. Ее нарушало лишь мерное, гипнотическое тиканье моих коллекционных напольных часов работы французского мастера девятнадцатого века. Я любил антикварные механизмы. В них не было эмоций. Только чистая физика, шестеренки и маятники, подчиняющиеся строгим законам логики. Если ты знаешь, как устроены часы, ты всегда контролируешь время.

Я выдвинул нижний ящик стола, приложил большой палец к биометрическому сканеру встроенного сейфа. Тяжелая металлическая дверца бесшумно отъехала в сторону. Внутри, рядом с пачками наличных евро, лежала плотная картонная папка.

Я достал ее, положил на стол и открыл. Свет зеленой лампы упал на идеально отпечатанные листы. «Генеральная доверенность на управление имуществом и долями в уставном капитале».

Мои юристы поработали на славу. Документ был составлен так хитро, что комар носа не подточит. Как только Юлия поставит здесь свою размашистую подпись, я получу полное, безоговорочное право распоряжаться всеми активами клиники «Авиценна».

Эта клиника была моим проклятием и моим триумфом одновременно. Тридцать лет назад, когда я был просто талантливым, но нищим хирургом, именно отец Юлии – жесткий, авторитарный строительный магнат – дал мне деньги на первый медицинский центр. Он никогда не любил меня. Он смотрел на меня как на обслуживающий персонал, который чудом затесался в его элитную семью. Он дал деньги, но оформил контрольный пакет акций на свою ненаглядную дочь. Все эти годы я пахал как проклятый. Я создал бренд. Я переманивал лучших врачей. Я улыбался нужным чиновникам на полях для гольфа. Я сделал «Авиценну» лучшей частной клиникой в регионе. Это было мое детище. Моя кровь и мой пот.

Но юридически я оставался лишь наемным директором при богатой жене. При разводе по моей вине Юлия, подстрекаемая нашей прагматичной дочерью Мариной, просто вышвырнула бы меня на улицу с жалкими отступными. Я не мог этого допустить. Я не для того терпел снисходительные взгляды ее покойного отца, чтобы на старости лет остаться ни с чем из-за интрижки с молоденькой интерншей.

Я взял в руки тяжелую перьевую ручку Montblanc и покрутил ее в пальцах.

Оставалось самое сложное – заставить Юлию подписать эти листы так, чтобы у нотариуса не возникло вопросов. Для этого мне нужно было создать безупречное алиби. Мне нужно было убедить наше элитное общество в Хвойном береге, что моя жена медленно, но верно теряет рассудок после аварии.

Мой взгляд упал на перекидной кожаный календарь. Завтра вечером Светлана Брошкина, наша невыносимо болтливая соседка, владелица цветочного бутика, устраивает званый ужин. Она назвала это «Праздником в честь чудесного спасения Юлечки». Сначала я хотел категорически отказаться, сославшись на слабость жены.

Но теперь, глядя на бумаги из сейфа, я понял, что этот ужин – идеальная сцена для моего спектакля.

Я выведу Юлию к гостям. Накачанную транквилизаторами Фиалкова, заторможенную, смотрящую в одну точку стеклянными глазами. Я буду нежно держать ее за руку, поправлять плед на ее плечах и с грустной, мученической улыбкой принимать соболезнования соседей. Светлана с ее длинным языком уже к утру разнесет по всему поселку новость о том, что жена Александра Чернова превратилась в жалкую тень самой себя. Общественное мнение будет подготовлено. Никто не удивится, когда через пару недель я, как любящий муж, отправлю супругу на длительное лечение в закрытый частный санаторий в Карелии, предварительно взяв на себя бремя управления ее бизнесом.

Это был идеальный, математически выверенный план. В нем не было ни единого изъяна.

Я аккуратно закрыл папку с документами, убрал ее обратно в холодное нутро сейфа и запер замок. Допил остывший, отдающий торфяным дымом виски.

В доме было тихо. Только дождь монотонно хлестал по панорамным окнам кабинета, словно пытался пробиться внутрь моего идеального убежища. Я посмотрел на свои руки. Сухие, крепкие пальцы хирурга, не знающие дрожи. Я всё контролировал. Свою молодую любовницу, своего трусливого главврача, свою покалеченную жену и свое блестящее будущее.

Никакая случайность не могла разрушить фундамент, который я так тщательно заливал бетоном собственной лжи.

Глава 5.

Ничто так не выдает искусственность происходящего, как идеально отрепетированный звон чужого хрусталя в твоем собственном доме. Я сидела на краю жесткого ортопедического матраса в гостевой спальне первого этажа и вслушивалась в звуки, доносящиеся из холла. Поскольку нашу домработницу Марию предусмотрительно отправили в оплачиваемый отпуск, Александр нанял ресторанную службу кейтеринга. Чужие, невидимые мне люди в накрахмаленной униформе прямо сейчас деловито расставляли тарелки в гостиной. По дому плыл тяжеловатый, изысканный аромат трюфельного масла, смешанный с запахом запеченной белой рыбы и розмарина. Мой муж всегда отличался виртуозным умением возводить безупречные фасады, и этот званый ужин в честь моего «чудесного спасения» не стал исключением.

На мне был свободный брючный костюм из плотного, струящегося шелка глубокого изумрудного оттенка. Саша сам принес его из моей гардеробной на втором этаже около часа назад. Ткань приятно холодила разгоряченную кожу и, что самое главное, не перетягивала грудную клетку. Каждое, даже самое осторожное движение, каждый глубокий вдох по-прежнему отдавались тупой, ноющей болью в ушибленных ребрах. Человеческое тело не умеет исцеляться по щелчку пальцев, как бы эстетично это ни выглядело в старых фильмах.

Дверь приоткрылась без стука. Муж вошел бесшумно, неся в руках граненый стакан с водой и две капсулы – красную и синюю.

– Пора, Юленька, – его голос обволакивал густой патокой, в которой при желании можно было легко захлебнуться.

Он встал надо мной, высокий, заботливый и абсолютно непреклонный. У меня не было ни единого шанса спрятать лекарство – он внимательно смотрел прямо на мои губы, ожидая покорности. Я взяла гладкие пластиковые оболочки, положила их на пересохший язык и сделала несколько больших глотков воды. Саша дождался, пока я проглочу таблетки, назначенные его верным другом Фиалковым, забрал стакан и только после этого аккуратно застегнул на моей шее тонкое платиновое колье. Я смотрела прямо перед собой, физически ощущая, как этот нежный, интимный жест превращается в методичное защелкивание красивого, дорогого ошейника на шее породистой собаки.