- -
- 100%
- +
– Умница, – Александр удовлетворенно забрал пустой стакан. – Я поеду в клинику. Там накопилось много дел. Отдыхай, родная. Я распорядился, чтобы доставка продуктов была бесконтактной, никто не потревожит твой покой.
Он поцеловал меня в лоб и вышел, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Щелкнул магнитный замок.
Желатиновая оболочка под десной начала стремительно таять от слюны. Рот мгновенно заполнился тошнотворной, едкой химической горечью. Желудок свело болезненным спазмом, рвотный рефлекс жестко ударил в горло. Я зажала рот ладонью и, с трудом переставляя внезапно ставшие ватными ноги, двинулась по коридору к смежной стеклянной створке, ведущей в оранжерею.
Я ввалилась в зеленоватый, влажный полумрак зимнего сада. Опустившись на колени перед огромной напольной кадкой с фикусом, я сплюнула начавшие расползаться капсулы и горькую слюну прямо на рыхлую землю. Быстро, механически сгребла сверху слой торфа пальцами, хороня эту отраву как можно глубже. Запах прелой, настоящей земли ударил в ноздри, перебивая аптечную, тошнотворную горечь. Это был запах реальности. Я вытерла губы рукавом пижамы, тяжело дыша, но чувствуя, как внутри меня медленно расправляется туго скрученная стальная пружина воли.
К середине дня, когда концентрация химии в моей крови начала неумолимо падать, пришла расплата.
Синдром отмены мощных транквилизаторов не выглядит кинематографично. Он бьет наотмашь, ломая физиологию. Я лежала на диване в просторной гостиной, одетая в свободный мягкий костюм, и физически ощущала, как нервная система бунтует против резкого лишения наркотика. Пульс частил так, словно я только что пробежала марафон. Кожу покрыл тонкий слой липкого, ледяного пота. Свет, беспрепятственно льющийся сквозь огромные панорамные окна, казался невыносимо резким, жестоко режущим зрачки. Мой поврежденный мозг буквально скрежетал, со скрипом освобождаясь от вязкого, покорного киселя, в котором его держали последние дни.
Но вместе с этой унизительной ломкой ко мне возвращалась кристальная, хирургическая ясность. Боль очищала разум. Я обвела тяжелым взглядом свою золотую, сияющую чистотой клетку. Мой муж всё великолепно предусмотрел. У меня не было связи. Домашний интернет запаролен, мой разбитый телефон утилизирован, а новый лежал где-то в его карманах. Я была изолирована от внешнего мира так же надежно, как беспомощный пациент закрытого психиатрического отделения.
Но он забыл самое главное. Я была реставратором. Я умела ждать. Восстановление сложнейших исторических объектов занимало годы кропотливой, невидимой глазу работы. Сбор доказательств его предательства займет меньше времени. Мне просто нужно было стать идеальной, удобной декорацией. Раствориться в интерьере этого дома. Заставить его поверить, что его план работает безукоризненно.
Вечер подкрался незаметно, раскрасив пространство гостиной в глубокие, серые, меланхоличные тона. За окном монотонно, убаюкивающе шумел осенний дождь.
В прихожей сухо и резко щелкнул электронный замок. Александр вернулся с работы. Я не сдвинулась с места, продолжая неподвижно лежать в глубоком кресле-реклайнере, безвольно опустив руки на колени. Моя спина была абсолютно расслаблена, лицо не выражало ничего, кроме легкой, покорной полудремы.
Его твердые шаги приблизились. Муж наклонился надо мной, опираясь крепкими руками о подлокотники кресла, перекрывая мне пути к отступлению.
– Как прошел твой день, Юленька? – его голос был мягким, уверенным. Он заботливо прижался теплыми сухими губами к моей макушке.
И вот в эту самую секунду мои полностью очищенные, избавленные от химической блокады рецепторы сработали как сверхточный сканер. Воздух вокруг Александра всегда пах дорогой, выверенной мужской уверенностью – терпким сандалом и бергамотом. Он был предельно осторожен. Наверняка мыл руки и проверял одежду. Но сейчас, под этим тяжелым благородным шлейфом, в самую фактуру шерсти на воротнике его пиджака намертво въелся микроскопический, чужеродный след.
Приторно-сладкий, липкий, искусственный аромат клубничного вейпа. Тот самый дешевый запах, который я почувствовала сквозь щель двери в ординаторской. Запах молодой, дешевой синтетики. Запах Евы. Видимо, любовница все-таки устроила ему сегодня истерику в клинике, повиснув на шее.
Мое тело, которое еще пару дней назад сжималось от животного, необъяснимого ужаса при любом его приближении, теперь отреагировало совершенно иначе. Соматическая память взметнулась на долю секунды и мгновенно остыла, уступив место холодной, как жидкий азот, расчетливой ярости. Текст на спрятанной визитке не лгал. Мои инстинкты не лгали. Человек, стоящий надо мной, прямо сейчас играл роль скорбящего супруга, только что вернувшись из чужих объятий.
Я не отшатнулась. Напротив, я медленно, словно нехотя, приподняла голову и потерлась щекой о плотную ткань его рукава. Я посмотрела на мужа снизу вверх абсолютно пустым, послушным, стеклянным взглядом.
– Без тебя было так тихо, Саша. Я так скучала, – произнесла я слабым, заторможенным голосом, идеально копируя интонации женщины, окончательно потерявшей волю.
В темных глазах Александра мелькнуло глубокое, искреннее, хищное удовлетворение. Он погладил меня по щеке, уверенный в своей непоколебимой власти над моим разумом. Он думал, что запер меня в стеклянной колбе, чтобы спокойно наблюдать за моим медленным угасанием. Но он не учел одного очень простого закона физики: стекло всегда прозрачно с обеих сторон. И теперь я смотрела на него из своего уютного, темного укрытия, препарируя каждую его ложь.
Глава 8.
– Тебе совершенно незачем там присутствовать, Юленька. Это грязная, бюрократическая формальность, – голос Александра звучал мягко, но его длинные пальцы, небрежно лежащие на подлокотнике моего кресла, напряглись так, что побелели острые костяшки.
Я смотрела, как он методично поправляет идеальные, накрахмаленные манжеты своей темно-синей сорочки, и чувствовала кристальную, пугающую ясность. Синдром отмены тяжелых транквилизаторов, которые я вчера выплюнула в землю под фикусом, давал о себе знать легким тремором на кончиках пальцев и сухим, металлическим привкусом во рту. Но главное – мой мозг наконец-то избавился от вязкого киселя. Я видела мужа насквозь. Он панически не хотел, чтобы я выходила за пределы гостиной и контактировала с человеком из внешнего мира. Страховой эксперт, приехавший осмотреть мою разбитую машину, был для Александра непредсказуемой переменной в его выверенном, стерильном уравнении.
– Саша, машина оформлена на меня, – я намеренно сделала голос тихим, надломленным, идеально копируя интонации слабой, сломанной женщины, какой он желал меня видеть. – Вдруг им нужна моя личная подпись на акте осмотра? Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы с выплатами из-за моей забывчивости. Я просто постою рядом. Обещаю.
Мой муж оказался заложником собственного безупречного фасада. Великий доктор, благородный спаситель не мог просто рявкнуть на больную жену и запереть ее в комнате. Мускул на его скуле едва заметно дрогнул, но он выдавил из себя снисходительную улыбку.
– Хорошо, моя птичка. Но только на пять минут. Там сквозняк.
Путь до пристроенного к дому просторного гаража показался мне марафоном. Изумрудный шелк остался в шкафу, сегодня на мне были свободные, мягкие брюки и объемный кашемировый кардиган, под которым прятался жесткий медицинский корсет. Каждое движение отдавалось тупой, тянущей болью в ушибленных ребрах. Я дышала мелко, поверхностно, опираясь на локоть мужа. Его хватка была раздраженно-жесткой, конвоирующей.
Массивная противопожарная дверь с глухим щелчком отъехала в сторону, впуская нас в прохладное, залитое ярким люминесцентным светом помещение.
Мой внутренний реставратор мгновенно оценил открывшуюся картину. Гараж был похож на операционную – светло-серый эпоксидный наливной пол, идеальная пустота, инструменты, аккуратно спрятанные в закрытые системы хранения. И посреди этого архитектурного перфекционизма стоял уродливый, искореженный кусок металла. Мой кроссовер. Капот гармошкой ушел внутрь, левое крыло было разорвано, словно фольга, а лобовое стекло покрылось густой, непроницаемой белой паутиной трещин. В воздухе висел тяжелый, маслянистый запах разлитого антифриза, смешанный с ароматом прелой осенней хвои, намертво застрявшей в погнутой решетке радиатора.
У машины уже находился человек. Охрана элитного поселка пропустила его по распоряжению мужа.
Текстура этого человека категорически не вписывалась в глянцевый мир Александра. Он был массивным, основательным, с тяжелой линией плеч. На нем было простое, чуть влажное от октябрьской мороси темно-серое драповое пальто. Когда мы подошли ближе, я уловила его запах – терпкий дух мокрой шерсти, холодного уличного ветра и едва уловимого, жесткого табака. Это был запах грубой, не отфильтрованной реальности, который мгновенно перебил удушливый, благородный сандал моего мужа.
– Доброе утро. Николай Ломовой, страховой следователь, – мужчина не стал протягивать руку, просто коротко кивнул. Его взгляд из-под густых, с проседью бровей был тяжелым, цепким и абсолютно лишенным той заискивающей патоки, с которой на моего мужа смотрели все вокруг.
– Александр Чернов, – муж мгновенно включил свой бархатный, авторитетный баритон, слегка задвигая меня за спину, словно защищая от сквозняка. – Я уже излагал инспектору ГИБДД все обстоятельства. Жена возвращалась домой. Проливной дождь, плохая видимость. Из лесополосы на дорогу выскочил лось. Она резко выкрутила руль вправо, спасаясь от лобового столкновения, и машину вынесло на обочину, прямо в дерево. Обычная, трагическая случайность. Моя супруга до сих пор не оправилась от тяжелой черепно-мозговой травмы, у нее ретроградная амнезия, так что не думаю, что она сможет добавить что-то к моим словам.
Николай не перебил. Он молча сделал пометку в своем потертом планшете. Затем медленно, почти лениво обошел капот разбитой машины. Он сделал то, чего в этом доме не осмеливался делать никто: он физически обогнул Александра, встал прямо передо мной и обратился исключительно ко мне, полностью проигнорировав великого доктора Чернова.
– При всем уважении, Александр Викторович. За рулем были не вы. Здравствуйте, Юлия Николаевна.
Его голос был низким, с легкой, приятной хрипотцой. В нем не было ни капли жалости, только спокойный, профессиональный интерес.
– Здравствуйте, – эхом отозвалась я, крепче запахивая полы кардигана.
– Я осмотрел рулевую рейку, тормозные колодки и характер износа протектора на передних колесах, – Николай чуть наклонил голову, не отрывая от меня своего пристального взгляда. – Картина механических повреждений не сходится с показаниями в протоколе. Угол удара о сосну и деформация левого лонжерона говорят о другом.
В гараже повисла звенящая, холодная тишина. Я почувствовала, как пальцы Александра, все еще лежащие на моей талии, впились в ткань кофты с пугающей силой.
– Вы тормозили в пол на абсолютно прямой траектории, Юлия Николаевна, – продолжил Ломовой, указывая толстым пальцем на стертую резину. – Колеса вывернуло вправо уже потом, в самый момент потери сцепления с мокрым асфальтом, когда машину закрутило. Вы не уворачивались от животного. Вы вообще не пытались маневрировать. Вы пытались экстренно, панически остановить машину. Чего вы испугались на пустой трассе до того, как ударили по тормозам?
Мой внутренний фундамент содрогнулся. Ледяная волна осознания прокатилась по позвоночнику. Лось. Легенда о несчастном случае, которую муж так заботливо вкладывал в мою пустую голову с первого дня пробуждения в клинике. Это была ложь. Александр сфабриковал причину аварии, чтобы ни у кого, даже у полиции, не возникло мысли искать истинный мотив моего бегства. Он знал, что я мчалась по дороге не просто так. Он заметал следы.
– Послушайте, Ломовой, – маска идеального мужа дала трещину. Голос Александра приобрел металлический, злой оттенок. Он сделал шаг вперед, почти физически оттесняя следователя от меня. – Моя жена пережила клинический шок. Ваша псевдоэкспертиза и давление на больную женщину переходят все границы. Если вы пытаетесь найти повод отказать в страховой выплате, я прямо сейчас позвоню владельцу вашей компании. Мы с ним вместе играем в гольф. Вы поняли меня? Осмотр окончен.
– Я просто делаю свою работу, доктор, – ровно, без малейшего испуга ответил Николай. Он даже не шелохнулся под напором Александра.
Времени на раздумья не было. Если я сейчас покажу, что слова эксперта задели меня за живое, муж мгновенно закрутит гайки контроля так, что я больше никогда не увижу дневного света.
Я картинно ахнула, прижала дрожащие пальцы к медицинскому пластырю на виске и начала часто, поверхностно дышать.
– Саша… мне нехорошо, – прошептала я, позволяя коленям слегка подогнуться. – Темнота… дождь… я ничего не помню. Голова так кружится. Уведи меня отсюда, пожалуйста.
Александр мгновенно переключился. Одной рукой он крепко обхватил меня за плечи, а другой достал из кармана свой мобильный телефон, всем видом демонстрируя Николаю гневное презрение. Он отвернулся от страховщика всего на секунду, чтобы набрать номер охраны поселка.
И в эту самую, крошечную долю секунды, я выпрямила спину. Я подняла глаза на Николая Ломового. Из-под маски сломанной, полуобморочной жертвы на него посмотрел абсолютно трезвый, холодный и отчаянно осмысленный взгляд женщины, которая всё понимает. Я не моргала. Я просто смотрела на него, передавая безмолвное послание: "Не верь ему. Он лжет".
Бывший следователь убойного отдела не мог не заметить эту резкую, пугающую метаморфозу. Густые брови Николая едва заметно дрогнули. Он поймал мой взгляд, зафиксировал его и медленно, почти неуловимо кивнул.
– Охрана сейчас вас проводит, – рявкнул Александр, пряча телефон и снова поворачиваясь к нам. Мое лицо к тому моменту уже вернулось в состояние апатичной слабости.
Николай молча сунул руки в глубокие карманы своего влажного пальто.
– Выздоравливайте, Юлия Николаевна, – спокойно произнес он. Затем он достал из кармана простую белую визитку. Он не стал протягивать ее мне – знал, что муж не позволит. Николай положил картонку на помятый капот машины, прямо перед Александром. – Если память вдруг вернется – звоните. Страховая должна знать правду. Лично.
Александр брезгливо, двумя пальцами смахнул визитку с капота, пряча ее в карман своего пиджака, и буквально потащил меня к выходу. Замок тяжелой двери лязгнул, отсекая нас от сырости гаража и от этого странного, проницательного человека.
– Я же просил тебя не ходить туда! – злобно прошипел муж, когда мы оказались в светлом коридоре дома. Он с силой растер переносицу. – Эти стервятники готовы придумать любую чушь, лишь бы не платить по счетам.
– Прости, Саша. Ты был прав, – я покорно опустила голову, позволяя ему довести меня до спальни.
Оказавшись одна за закрытой дверью, я медленно опустилась на край кровати. Физически я была измотана, ребра горели огнем после долгого стояния, но ментально я испытывала небывалый подъем. Мой стеклянный, запаянный аквариум, который Александр выстроил с таким дьявольским изяществом, дал первую настоящую трещину.
Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Официальная легенда была уничтожена. Никакого лося. Я тормозила сама, в панике, спасаясь не от животного на дороге, а от того животного ужаса, который поселился в моем собственном браке. Значит, доказательства того, что именно я узнала перед аварией, всё еще существуют. Визитка детектива в оранжерее была лишь верхушкой айсберга.
Мой взгляд медленно скользнул сквозь полуоткрытую дверь спальни в глубину длинного коридора. Там, в самом конце, темнела тяжелая дубовая створка личного кабинета Александра. Это была его крепость, куда мне всегда был закрыт доступ под предлогом врачебной тайны.
Я сделала глубокий, осторожный вдох, игнорируя протест сломанных костей. Я больше не буду ждать, пока память соизволит вернуть мне утраченные фрагменты. Сегодня ночью, когда химия Фиалкова усыпит моего надзирателя, я пойду за ответами сама. Архитектор всегда начинает демонтаж гнилого здания с изучения его скрытых чертежей. И я намеревалась найти эти чертежи любой ценой.
Глава 9.
В дорогой архитектуре есть одно негласное, но очень жесткое правило: самые сложные, массивные замки обычно ставят не для того, чтобы уберечь дом от проникновения чужаков с улицы. Их ставят для того, чтобы те, кто находится внутри, никогда не смогли выйти.
Я стояла перед тяжелой дубовой створкой кабинета моего мужа. Ночная тьма длинного коридора первого этажа казалась вязкой, как холодный, густой кисель. Каждое неглубокое дыхание отдавалось тупой, скрежещущей болью под широкой свободной пижамой, там, где жесткий медицинский корсет безжалостно сдавливал ушибленные о руль ребра. Физическая слабость накатывала волнами, заставляя колени едва заметно дрожать, но я заставляла себя держаться на ногах. Мой разум, окончательно очистившийся от химического тумана проклятых синих капсул Фиалкова, диктовал свои суровые условия восстанавливающемуся телу.
На втором этаже, в нашей роскошной спальне с панорамными окнами на сосновый лес, мирно спал Александр. В тишине огромного особняка его ровное, спокойное дыхание было почти неразличимо, но я физически ощущала его незримое присутствие повсюду. Это был безмятежный сон человека, абсолютно уверенного в своей безнаказанности. Человека, который мастерски выстроил вокруг своей сломанной жены идеальный стеклянный бункер, отрезал все связи с внешним миром и сам же вручил себе ключи от всех выходов.
Я медленно потянулась к прохладной металлической ручке двери. Магнитный замок сдался сразу, издав лишь тихий, едва уловимый щелчок. Открыто. Нарциссическая самонадеянность, возведенная за годы успешной практики в абсолют, всегда была главной слабостью моего лощеного мужа. Он даже не подумал запереть свою личную цитадель на ночь, искренне веря, что я прямо сейчас безвольно лежу в гостевой спальне, парализованная лошадиной дозой его транквилизаторов. Зачем запирать дверь от покорной, ничего не помнящей тени, в которую он меня превратил?
Внутри кабинета пахло концентрированным, подавляющим чужую волю терпким сандалом и дорогой полимерной мастикой, которой натирали паркет. Я не стала включать свет, обоснованно опасаясь, что желтая полоска под дверью может привлечь ненужное внимание, если Александр вдруг решит спуститься на кухню за водой. Холодный октябрьский лунный свет пробивался сквозь узкую щель между плотно задернутыми тяжелыми бархатными шторами, разрезая пространство помещения бледной, призрачной полосой.
Мои босые ступни бесшумно ступали по толстому, поглощающему любые звуки ворсу бельгийского ковра. Я подошла к массивному рабочему столу из цельного куска мореного ореха и осторожно, как профессиональный реставратор, снимающий слои вековой пыли с ценной фрески, начала ощупывать поверхность. Идеальная, до тошноты выверенная стерильная пустота. Ни единой случайно разбросанной бумаги, ни одного раскрытого блокнота, ни единой криво лежащей ручки. Александр был слишком педантичен, слишком зациклен на тотальном контроле, чтобы оставлять на виду хоть что-то, что не вписывалось в его безупречный, глянцевый фасад великого врача.
Я тяжело, стараясь не тревожить скованную тугим корсетом грудную клетку, опустилась на колени. Левая рука привычно нащупала нижний ящик массивной тумбы. Пальцы скользнули по холодному, шероховатому металлу. Встроенный скрытый сейф. Тусклый, мерцающий в кромешной темноте зеленый глазок биометрического сканера смотрел на меня, словно откровенно насмехаясь. Отпечаток пальца.
Ловушка. Идеальная, наглухо закрытая технологичная система, которую мне, с моими нынешними ресурсами, ни за что не взломать. Я медленно, контролируя каждый мускул лица, выдохнула сквозь стиснутые зубы, принимая этот факт без киношных слез или картинного заламывания рук от разочарования. В конце концов, я пришла сюда за сухими ответами, а не за дешевой драмой. Мой мозг архитектора работал четко и методично: если несущую бетонную стену нельзя пробить голыми руками, значит, нужно искать скрытые, микроскопические трещины в штукатурке.
Я оперлась дрожащей ладонью о край столешницы, намереваясь медленно подняться с колен. Одно неловкое, скованное болью движение, пальцы скользнули по полированному дереву, и я случайно, буквально на пару миллиметров, сдвинула край тяжелого кожаного бювара.
В эту же секунду из-под толстой темной итальянской кожи раздалась короткая, приглушенная вибрация.
Никаких громких мелодий или раздражающих рингтонов. Только сухое, почти механическое, злое жужжание вибромотора о твердую древесину ореха. Этот звук был настолько неожиданным в глухой, мертвой тишине ночного дома, что показался мне оглушительным.
Я замерла, не смея пошевелиться. Дыхание перехватило, сердце споткнулось о ноющие ребра.
Александр никогда не был идиотом. Он никогда не бросал свой основной, статусный телефон где попало. Но сегодня вечером, выведенный из своего идеального равновесия визитом въедливого, не поддающегося дешевым манипуляциям страхового следователя Ломового, муж позволил себе слабость. Он выпил лишний бокал коллекционного виски на террасе. Его безупречный контроль, который он выстраивал десятилетиями, дал микроскопическую, но фатальную трещину. Убаюканный моей покорной слабостью после утреннего приема таблеток и абсолютно уверенный в своей безопасности внутри нашего стеклянного дома, он совершил глупую человеческую оплошность. Он просто забыл убрать свой второй, тайный смартфон обратно в нутро сейфа, небрежно сунув его под накладку стола.
Я осторожно, кончиками пальцев приподняла тяжелый край кожаного бювара. В темноте кабинета резкий, холодный синеватый свет экрана безжалостно ударил по уставшим глазам. Это был дешевый, неприметный аппарат в сером пластиковом корпусе без чехла. На дисплее, поверх стандартных темных обоев, ярко светилось всплывшее короткое уведомление о новом текстовом сообщении.
Там было всего одно короткое имя.
«Е. Косметолог».
Я не стала брать этот чужой, мерцающий пластик в руки. Мне это было совершенно не нужно.
Одно лишь это имя, одна лишь эта чертова буква «Е» сработала как острый, безжалостный хирургический скальпель, одним точным движением вскрывший заблокированную шоком память. Защитный барьер амнезии, возведенный моей психикой после удара о сосну, рухнул, не выдержав этого прямого, визуального попадания.
Воспоминания не вернулись ко мне связным, логичным текстом. Они обрушились на меня лавиной тошнотворных, уродливых, гротескных сенсорных вспышек, сбивая с ног и лишая кислорода.
Сначала по моим рецепторам наотмашь ударил запах. Приторная, липкая, тошнотворно-сладкая синтетическая клубника дешевого вейпа. Запах, который в тот дождливый октябрьский день мгновенно убил благородную, терпкую горечь гватемальского кофе в моем стакане. Кофе, который я с такой многолетней, выдрессированной заботой принесла своему мужу на работу.
Затем сквозь пелену прорвался звук. Влажный, ритмичный, невыносимо пошлый скрип темно-коричневой миланской кожи на диване в его ординаторской. И тяжелое, с явной старческой одышкой, жалкое, суетливое кряхтение человека, пытающегося доказать кому-то свою мужскую состоятельность.
И, наконец, вспыхнула картинка. Яркая, режущая сетчатку, отпечатавшаяся на подкорке навсегда. Растрепанная, влажная от противной испарины идеальная седина моего респектабельного супруга. Худенькое, угловатое девичье плечо, усыпанное мелкими, невыразительными родинками. Дешевая, ядовито-розовая лямка синтетического бюстгальтера с торчащей ниткой, небрежно сползшая вниз по руке.
Ева. Ее зовут Ева Подушкина. Интернша из отделения эстетической дерматологии в клинике, построенной на деньги моего отца. Девчонка, которой едва исполнилось двадцать четыре года.
Свирепая, уродливая мозаика сошлась воедино. Черная, зияющая дыра последнего месяца моей жизни в одно мгновение заполнилась обжигающим, грязным бетоном правды. Плотный белый конверт без обратного адреса на пассажирском сиденье моего кроссовера. Зернистые, сделанные детективом издалека фотографии этой парочки у входа в дешевый придорожный мотель. Мой бешеный, ослепленный слезами ярости заезд по мокрой, извилистой трассе Хвойного берега. Мой собственный сорванный, хриплый крик в салоне машины: «Я вас уничтожу!». И мое сознательное решение изо всех сил ударить по тормозам перед неизбежным лобовым столкновением с вылетевшим на встречку грузовиком.
Никакого лося не было. Александр вовсе не спасал меня. Он не дежурил у моей больничной койки сутками из великой, всепрощающей супружеской любви. Он трясся от животного, липкого страха за свою вылизанную репутацию, за свою медицинскую империю и, главное, за мои деньги. Амнезия стала для него невероятным, спасительным выигрышем в лотерею. Он изолировал меня от внешнего мира, цинично отвадил нашу родную дочь, накачивал психотропными препаратами и методично лепил из меня сумасшедшую, недееспособную женщину, просто чтобы скрыть свою банальную, жалкую интрижку.