- -
- 100%
- +
Химия начала действовать пугающе быстро. Она вливалась в кровь тяжелым свинцом, превращая мои острые, колючие мысли в медленный, покорный кисель, сглаживая углы тревоги и заменяя их непробиваемой, липкой апатией.
– Обопрись на меня, родная. Не спеши, – он повел меня по длинному, выложенному светлым керамогранитом коридору в сторону гостиной.
Его большая горячая рука плотно легла на мою талию. Со стороны для любого случайного наблюдателя это выглядело бы как абсолютный эталон поведения трепетного супруга, оберегающего слабую, травмированную жену. Но мое тело, соматически помнящее тот первобытный ужас, который стерся из поврежденного мозга, воспринимало эту хватку исключительно как конвоирование. Мне стоило огромных усилий не задерживать дыхание.
Просторная гостиная встретила нас слепящим, почти хирургическим светом дизайнерских многоуровневых люстр. Огромные панорамные окна от пола до потолка, которые днем впускали в дом величественный вид на вековые сосны Хвойного берега, теперь превратились в глухие, непроницаемые черные зеркала. За стеклом агрессивно бушевал холодный, методичный осенний ливень. Эта глухая тьма снаружи и переизбыток света внутри создавали стопроцентный эффект запертого, сверкающего террариума. Мы находились внутри стеклянной колбы. И выхода отсюда не было.
– Юлечка! Какое чудо! – разрезал пространство нарочито восторженный, высокий женский голос.
Светлана Брошкина, наша соседка и владелица элитного цветочного бутика, устремилась ко мне, обдавая на ходу удушливым шлейфом тяжелого парфюма с доминирующими нотами туберозы. На ней было слишком много золота для домашнего ужина, а на лице играла сложная маска благочестивой скорби, смешанной с нервной радостью. Она не стала меня обнимать, картинно боясь повредить мои переломанные кости, но крепко схватила за холодные пальцы.
А затем она сделала то, что заставило меня внутренне содрогнуться. Светлана отвернулась от меня, перевела полный щенячьего обожания взгляд на моего мужа и заговорила обо мне в третьем лице. Прямо при мне.
– Сашенька, она такая бледненькая! Как же тебе, должно быть, невыносимо тяжело, бедный мой. Мы все так за вас молились, весь поселок на ушах стоял. Какое счастье, что ты у нее есть. На руках свою королеву вынес с того света!
Саша скромно, с поистине королевским достоинством опустил глаза и едва заметно, мученически вздохнул, погладив меня по предплечью. Я смотрела на них сквозь нарастающую медикаментозную пелену и чувствовала, как меня методично стирают ластиком. Вычеркивают как взрослую, мыслящую женщину, лишают права голоса, превращая в сломанный, но очень удобный реквизит при великом человеке.
Застолье тянулось для меня невыносимо долго. Изысканная еда от шеф-повара на моем языке ощущалась как пресная бумага – транквилизаторы напрочь убили работу вкусовых рецепторов. Гости – сливки нашего поселка, владельцы инвестиционных фондов и строительных компаний – ели, тихо звенели серебряными приборами, обсуждали котировки акций и бронирование швейцарских шале на предстоящие зимние каникулы. Я сидела во главе этого длинного стола как молчаливый, безупречно одетый идол. Ко мне практически не обращались с прямыми вопросами, словно боясь, что я рассыплюсь на куски от звука чужого голоса или, что еще хуже, ляпну что-нибудь неадекватное.
Ближе к десерту Александр поднялся со своего места. Разговоры за столом мгновенно стихли, сменившись почтительным, уважительным вниманием. Он поднял бокал с фильтрованной водой – в знак солидарности с моим медицинским режимом он благородно отказался от алкоголя этим вечером.
– Друзья, – его бархатный, глубокий баритон мягко отражался от стен, собирая на себя взгляды. – Последние, страшные недели научили меня самому главному. Жизнь невыносимо хрупка. Когда я приехал на трассу и увидел смятый металл ее машины… я понял, что моя империя, моя клиника, все мои финансовые достижения не стоят ровным счетом ничего, если в этом доме не будет биться сердце моей Юленьки.
Он театрально замолчал, давая публике прочувствовать драматизм момента, затем наклонился ко мне и бережно, бесконечно нежно поцеловал меня в висок, едва коснувшись губами края белого медицинского пластыря.
Мой желудок моментально свело тугой, болезненной судорогой отторжения. Мне стоило колоссальных усилий воли не отшатнуться, не вытереть кожу рукой. Я заставила себя сидеть абсолютно неподвижно, глядя в пустую фарфоровую тарелку.
Я обвела тяжелым взглядом лица гостей. Сытые, богатые, уверенные в себе люди. Светлана растроганно промокала уголки глаз тканевой салфеткой, мужчины солидно и понимающе кивали, восхищаясь выдержкой моего мужа.
Именно в эту секунду, несмотря на подавляющий мою волю транквилизатор, меня накрыло ледяное, кристально ясное озарение. Мой мозг, привыкший всю жизнь выстраивать сложные архитектурные чертежи, мгновенно проанализировал расстановку сил. Я наконец-то поняла истинную, дьявольскую гениальность плана Александра.
Социальная ловушка захлопнулась наглухо.
Я представила, что будет, если я прямо сейчас отодвину свой тяжелый стул, встану во весь рост и скажу им правду. Если я крикну: «Я боюсь своего мужа! Он враг, он изолировал меня от внешнего мира, отобрал телефон и пичкает психотропными препаратами!» Что произойдет? Бросится ли кто-то меня спасать? Вызовут ли полицию?
Нет. Никто в этой сияющей комнате мне не поверит. Ни единый человек. Светлана в ужасе прижмет унизанные кольцами руки к груди. Инвесторы неловко отведут взгляды, пряча неловкость. А мой безупречный Саша не станет со мной спорить или кричать в ответ. Он просто печально, с бесконечной, всепрощающей болью в глазах вздохнет, обнимет меня за дрожащие плечи и тихо произнесет: «Простите ее. Доктор Фиалков предупреждал нас о бредовых состояниях и острой паранойе после тяжелой травмы головы».
И общество мгновенно, с глубоким облегчением примет эту версию. Они спишут меня в утиль, повесив удобный ярлык сумасшедшей жены, и отдадут окончательную победу благородному спасителю. Моя изоляция была абсолютной, выверенной до миллиметра.
Гул чужих голосов, фальшивые сочувствующие улыбки, слепящие блики света на окнах и мощная химия в крови довели меня до состояния крайнего физического истощения. Зашитая рана на виске начала ритмично пульсировать обжигающей болью. Воздуха в огромной комнате критически не хватало. Я использовала это реальное недомогание как предлог. Опершись обеими ладонями о прохладную столешницу, я медленно приподнялась.
Александр мгновенно оказался рядом, его длинные пальцы привычно и цепко сомкнулись на моем локте.
– Господа, прошу простить меня великодушно, – мягко извинился он перед присутствующими. – Моей птичке пора отдыхать. Врачи велели беречь нервную систему от переутомления.
– Мне не хватает воздуха, Саша, – я произнесла это тихо, но достаточно четко, чтобы слышали ближайшие соседи. – Проводи меня к зимнему саду, пожалуйста. Я хочу немного посидеть там, среди растений.
Я видела, как едва заметно, на неуловимую долю миллиметра, дернулась мышца на его правой скуле. Он ненавидел оранжерею. Ему претил запах мокрой земли, его раздражала излишняя влажность, якобы портящая полированный паркет в коридоре. Но при десятке внимательных свидетелей он отказать не мог.
– Конечно, родная. Как скажешь.
Мы снова прошли через светлый холл. Александр довел меня до массивных стеклянных створок, ведущих в просторную пристройку зимнего сада. Он открыл их передо мной и, убедившись, что я сделала шаг внутрь, поспешил вернуться обратно к своим благодарным слушателям, бросив напоследок дежурное: «Я заберу тебя в спальню через десять минут».
Тяжелая створка на роликах мягко задвинулась за моей спиной, герметично закрывая проем.
Гул голосов Брошкиной, фоновый джаз и звон дорогой посуды мгновенно отрезало, словно по периметру комнаты опустили тяжелый звуконепроницаемый купол. Здесь, внутри моего личного оазиса, пахло настоящей, осязаемой жизнью: влажным торфом, мокрой древесной корой и терпкими, мясистыми листьями раскидистых папоротников. Зеленоватый, приглушенный полумрак от встроенной в пол локальной подсветки моментально успокоил мои саднящие от слепящих люстр глаза.
Я прошла вглубь оранжереи, осторожно переступая по сланцевым плиткам, и прислонилась пылающим, покрытым испариной лбом к холодному стеклу, отделяющему сад от бушующего на улице ливня. Препараты тянули меня на темное дно, убаюкивали, нашептывали расслабиться, сдаться и просто плыть по течению чужой, сильной воли. Но стоя здесь, в спасительной влажной тишине, прислушиваясь к монотонному шелесту листьев огромного фикуса, я смогла вычленить из хаоса одну-единственную, острую, как хирургический скальпель, мысль.
Завтра утром, когда он снова принесет мне стакан с водой, я найду способ не проглотить эти таблетки. Мне жизненно необходим был мой разум. Чистый, злой и расчетливый. Потому что без него я никогда не выберусь из-под завалов этого идеального, стеклянного гроба.
Глава 6.
Зимний сад всегда казался моему мужу досадной архитектурной ошибкой нашего дома. Александр, человек выверенных пропорций и стерильных медицинских стандартов, терпеть не мог непредсказуемость живой природы. Его раздражала излишняя влажность, от которой якобы мог деформироваться дорогой паркет в смежном коридоре, ему претила сама необходимость ухаживать за чем-то, что нельзя было просто подчинить строгому расписанию, систематизировать или стереть антибактериальной салфеткой с полированного керамогранита.
Тяжелая стеклянная створка на роликах мягко скользнула по направляющим и герметично задвинулась за моей спиной, плавно войдя в металлические пазы. Гул чужих голосов, фальшивые, липкие охи нашей соседки Брошкиной, звон тяжелых серебряных приборов и убаюкивающий фоновый джаз мгновенно исчезли. Их отрезало, словно по периметру комнаты опустили толстый звуконепроницаемый купол.
Я оказалась внутри зеленоватого, приглушенного полумрака, где пахло совершенно иначе. Здесь не было удушливого трюфельного масла от ресторанного кейтеринга или тяжелых, претенциозных цветочных парфюмов, которыми сейчас была насквозь пропитана сияющая гостиная. Здесь пахло настоящей, осязаемой, честной жизнью: влажным торфом, мокрой древесной корой и терпкими, мясистыми листьями раскидистых папоротников.
Я тяжело прислонилась пылающим, покрытым холодной испариной лбом к панорамному окну. По ту сторону невидимой преграды агрессивно, методично хлестал октябрьский ливень. Темнота улицы, прорезанная лишь редкими желтыми вспышками света от фонарей нашего элитного поселка, казалась мне сейчас куда более безопасной, чем слепящий хирургический свет многоуровневых дизайнерских люстр внутри дома.
Химия, которую час назад заботливо влил в меня доктор Фиалков под бдительным, всепрощающим взглядом мужа, начала действовать в полную силу. Транквилизаторы нового поколения неумолимо тянули меня на темное, вязкое дно, заставляя мысли ворочаться медленно и неповоротливо. Ноги стали ватными, абсолютно непослушными. Изумрудный шелк моего свободного брючного костюма, который еще недавно приятно холодил разгоряченную кожу, теперь казался тяжелым, ледяным панцирем, сковывающим движения. Каждое, даже самое неглубокое дыхание отдавалось тупой, пульсирующей болью в ушибленных о руль ребрах. Но парадоксальным образом эта физическая боль сейчас была моим единственным союзником – она колола изнутри, не давая мне окончательно раствориться в медикаментозном киселе покорности. Мне жизненно необходимо было сесть, иначе я рисковала просто рухнуть в обморок на шероховатые сланцевые плитки пола.
Бережно придерживая больную грудную клетку рукой, я медленно, шаг за шагом, побрела в дальний угол оранжереи. Там, надежно скрытый за широкими, резными листьями огромной монстеры, стоял мой небольшой рабочий стол из массива дуба. Это была моя личная, сугубо приватная территория, куда мой лощеный муж никогда не заходил.
Я опустилась на высокий деревянный табурет и с судорожным облегчением выдохнула. Перед глазами на столешнице лежал привычный, застывший во времени хаос реставратора: тонкие колонковые кисти, баночки с прозрачным лаком, пинцеты и деревянные стеки. Никто не прикасался к этим вещам с момента моей аварии. Я посмотрела на центр стола. Там, на небольшой подставке, возвышалась тяжелая, темно-коричневая керамическая ваза. До того как моя память провалилась в черную дыру ретроградной амнезии, я восстанавливала ее в японской технике кинцуги.
Ваза когда-то была разбита вдребезги. Философия этого древнего искусства заключается не в том, чтобы стыдливо скрыть нанесенный ущерб, а в том, чтобы подчеркнуть его, превратив шрамы в самое ценное, что есть у предмета. Я скрепила осколки специальным растительным лаком уруси, щедро смешанным с настоящим золотым порошком. Процесс этот требует колоссального терпения – слои сохнут неделями. Александр же, напротив, всю жизнь стремился лишь прятать любые жизненные трещины под толстым, непробиваемым слоем идеальной глянцевой штукатурки, требуя мгновенного, безупречного результата.
Мой мозг был девственно чист. Я не помнила ни единого дня из последнего месяца. Но соматическая память, память моего тела и моих мышц, никуда не исчезла. Я механически протянула руку и начала медленно вести подушечками пальцев по выпуклым золотым рубцам на керамике. Мои пальцы узнавали каждый изгиб, каждую выемку, которую сами же когда-то методично и с любовью заполнили драгоценным составом.
В этом таилась горькая, почти пугающая ирония. Александр, пока я лежала в реанимации без сознания, методично и безжалостно зачистил всё мое личное пространство. Он забрал мой разбитый телефон, отрезал меня от внешнего мира, скупил новые гаджеты без истории, отвадил нашу родную дочь от частых визитов под лицемерным предлогом заботы о моем давлении. Он искусно выстроил вокруг меня стерильный стеклянный бункер. Но его непомерное эго, его высокомерное, брезгливое отношение к моему увлечению, которое он снисходительно называл «грязным копанием в черепках», сыграло с ним злую шутку.
Он просто побрезговал тщательно обыскивать мой стол в оранжерее. Более того, нашей прислуге всегда строжайшим образом запрещалось даже стирать пыль с моих хрупких реставрационных работ – Саша сам отдал этот приказ много лет назад, чтобы Мария случайно не испортила «игрушки хозяйки». Эта склеенная ваза была единственной абсолютной слепой зоной в его тотальной, параноидальной системе контроля.
Мои пальцы скользнули по широкому горлышку вазы. Там, на внутренней неглазурованной стороне, куда физически не доставал тусклый зеленоватый свет от нижних диодов, я вдруг нащупала странную, неестественную шероховатость. Моторика реставратора, привыкшего к оценке идеальных поверхностей, мгновенно зафиксировала чужеродный элемент.
Я замерла. Дыхание на секунду перехватило, болезненно отдавшись спазмом в сломанных ребрах. Осторожно, боясь резким движением повредить хрупкую керамику, я опустила руку чуть глубже и подцепила короткими ногтями то, что там скрывалось. Это был небольшой, плотный и чуть изогнутый кусок картона, который кто-то очень торопливо втиснул между стенкой вазы и комком сухой земли.
Я вытащила предмет на свет, стряхнула с него крупинки торфа и положила на раскрытую ладонь.
Это была визитная карточка. Черный матовый картон с серебряным тиснением. Строгий рубленый шрифт гласил: «Детективное агентство "Истина". Конфиденциальный сыск. Наблюдение. Полная анонимность».
Сердце в груди споткнулось и начало набирать пугающий, рваный ритм. Я медленно перевернула карточку. На белой, неламинированной изнанке был написан короткий текст. Это был мой собственный почерк. Твердый, летящий, с характерным для архитекторов ровным наклоном букв, который невозможно ни с чем спутать. Всего три слова, написанные черной гелевой ручкой.
«Снимки из мотеля».
В эту секунду никакого кинематографического надрыва не произошло. В плохих романах женщины в такие моменты начинают истерично рыдать, хватаются за голову, бьют ценную посуду или бессильно сползают по стеночке. Со мной произошло нечто совершенно иное.
Мощнейший, первобытный выброс адреналина мгновенно, словно удар тока, пробил густую химическую пелену синих капсул. Зрачки расширились, удушливый туман в голове рассеялся, оставив после себя ледяную, обжигающую ясность. Мой разум, годами тренированный выстраивать сложные пространственные чертежи и анализировать усталость несущих конструкций, щелкнул невидимым тумблером и собрал все разрозненные факты в единую, пугающую логическую цепь.
Тот животный, доводящий до тошноты страх, который сводил мои мышцы судорогой каждый раз, когда Александр нежно прикасался ко мне в больнице – это не было паранойей. Это не было посттравматическим бредом или последствием ушиба мозга, как ласково внушал мне Фиалков.
Это был чистый инстинкт самосохранения. Мое тело не лгало.
Я знала. До аварии я всё прекрасно знала о его предательстве. Я сама наняла этого детектива. Я вела собственное расследование и, судя по всему, получила прямые, грязные доказательства его измены. Именно поэтому в тот дождливый октябрьский день я гнала машину по мокрой трассе с такой сумасшедшей скоростью, не разбирая дороги. И именно поэтому мой муж так отчаянно, так виртуозно изолировал меня от реальности сразу после моего пробуждения. Он до смерти испугался, что я всё помню. Он не мой благородный спаситель. Он мой тюремщик, методично заливающий бетоном мою память, чтобы спасти свой фасад, свою безупречную репутацию и свои деньги, выкачанные из моей клиники.
Я сидела на табурете, не отрывая взгляда от маленькой картонки, и чувствовала, как внутри меня медленно, со скрипом выпрямляется стальная пружина. Мой фундамент был стерт в порошок, амнезия забрала лица и детали, но теперь у меня в руках был первый, осязаемый, неопровержимый факт.
Сквозь густые заросли папоротника я уловила плавное движение. По ту сторону звуконепроницаемого стекла, в залитом светом холле, появился высокий, безупречно одетый силуэт. Александр. Он мягко, с извиняющейся улыбкой кивнул кому-то из невидимых мне инвесторов и направился прямо к створкам оранжереи. Он шел за мной.
Времени на эмоции категорически не было. Мой мозг работал как идеальный швейцарский механизм. В широких струящихся брюках не было карманов. Оставлять визитку обратно в вазе было слишком рискованно – теперь, когда я ее достала и сдвинула землю, белый край мог стать заметен на фоне темной керамики, если он вдруг решит сюда заглянуть.
Я быстро, жестким движением сложила плотный картон пополам. Расстегнув верхнюю пуговицу изумрудного шелкового жакета, я просунула руку под прохладную ткань и плотно засунула сложенную визитку глубоко под широкий, тугой пояс брюк, намертво прижав ее к голой коже на бедре.
Я едва успела положить дрожащие руки на колени и расслабить мышцы лица ровно за секунду до того, как массивная стеклянная дверь мягко отъехала в сторону.
Воздух оранжереи мгновенно отравился терпким шлейфом дорогого мужского парфюма. Александр шагнул внутрь. Его благородное, покрытое легким загаром лицо выражало абсолютный эталон всепрощающей супружеской заботы.
– Десять минут прошли, моя птичка, – его бархатный баритон обволакивал патокой, в которой предполагалось добровольно и безропотно утонуть. – Тебе пора в постель. Посмотри на себя, ты совсем бледная. Володя был прав, твоя нервная система еще слишком истощена для подобных светских приемов.
Я посмотрела на него снизу вверх. Какая потрясающая, монументальная маска. Если бы не находка в керамической вазе, я бы снова, как полчаса назад, безоговорочно поверила в этот глубокий, полный страдания взгляд. Но теперь между нами пролегла невидимая, выжженная полоса отчуждения. Я больше не сомневалась в собственной адекватности.
Я не стала отстраняться. Напротив, я медленно поднялась с табурета, позволив себе слегка, картинно покачнуться, чтобы оправдать лошадиную дозу транквилизаторов. Александр мгновенно оказался рядом, его длинные, крепкие пальцы хирурга привычно и цепко сомкнулись на моей талии.
– Обопрись на меня, родная. Вот так. Не спеши, – проворковал он прямо мне в ухо.
Мы снова вышли в слепящий свет гостиной. Гул разговоров моментально стих. Сытые, уверенные в себе гости смотрели на нас с почтительным трепетом, искренне восхищаясь тем, как великий доктор Чернов бережно несет свой крест, поддерживая больную, теряющую рассудок жену. Я покорно переставляла непослушные ноги по холодному керамограниту, безвольно опустив голову и безупречно отыгрывая роль сломанной куклы, которую он для меня написал.
Но внутри я больше не спала. Под холодным изумрудным шелком костюма, плотно прижатый поясом к бедру, острый край сложенной детективной картонки больно и отрезвляюще впивался мне в кожу при каждом шаге. Я физически концентрировалась на этой маленькой, жалящей боли, и она делала меня непобедимой. Это был мой единственный, надежно спрятанный якорь в его стеклянном море идеальной лжи. Якорь, за который я буду держаться изо всех сил, чтобы вырвать с корнем всё, что он построил.
Глава 7.
Любая фальшивка, даже самая искусная, рано или поздно выдает себя несоответствием материалов. Дерево дышит иначе, чем пластик, а дешевая позолота всегда окисляется на сгибах, оставляя уродливые зеленоватые пятна. Я годами учила своих студентов-архитекторов замечать эти мелкие, предательские детали на исторических фасадах. Удивительно, как долго я отказывалась применять этот же самый профессиональный навык к собственной жизни. Мой брак казался мне нерушимым монолитом, но теперь я понимала, что он давно превратился в дешевую гипсовую подделку, искусно раскрашенную под благородный мрамор.
Я сидела на краю кровати в гостевой спальне, осторожно придерживая рукой ноющие ребра. Под тугой резинкой моих пижамных брюк все еще лежал спрятанный кусок плотного черного картона. Вчера вечером, когда после званого ужина муж с лицемерной заботой помогал мне снять парадный изумрудный костюм, мне чудом удалось вытащить визитку детектива и зажать ее в кулаке. Я сделала вид, что комкаю влажную салфетку для снятия макияжа. А оказавшись в постели, незаметно переложила спасительную картонку ближе к телу.
Она жгла кожу холодом, не давая мне провалиться обратно в губительную медикаментозную кому. Но держать ее на себе дальше было слишком рискованно.
Я медленно наклонилась к книжному стеллажу, преодолевая острый, режущий спазм в грудной клетке. Дышать приходилось мелко, поверхностно, каждый глубокий вдох отдавался внутри тупым ударом. Мой взгляд скользнул по ровным рядам корешков. Мой лощеный муж брезговал моей прошлой профессией. В его стерильном, выверенном мире медицины и больших денег мое увлечение исторической пылью, глиной и полимерами казалось неэстетичной блажью стареющей женщины. Он никогда не притрагивался к моим рабочим полкам.
Я вытянула тяжелый, массивный справочник «Полимерные мастики в архитектурной реставрации» с самой нижней, темной полки. Раскрыв его где-то посередине, я аккуратно вложила черную визитку между скучных страниц с таблицами плотности материалов. Книга с глухим стуком вернулась на место. Идеальный, абсолютно слепой для моего надзирателя тайник.
В коридоре послышались легкие, размеренные шаги. Я едва успела выпрямиться, расправить складки пижамы и натянуть на лицо маску апатичной, потерянной слабости, когда дверь бесшумно открылась.
– Доброе утро, моя птичка, – бархатный, глубокий баритон Александра заполнил комнату, обволакивая пространство сладкой патокой.
Он вошел, неся небольшой поднос из темного дерева. Идеально нарезанные ломтики груши, легкая овсянка и стакан фильтрованной воды. Все выверено, красиво, безупречно. Мой муж никогда не был бытовым инвалидом. Напротив, он обожал этот процесс домашней сервировки, потому что он давал ему абсолютный, непререкаемый контроль над тем, что и как я потребляю. Рядом со стаканом, на белоснежной салфетке, уже лежали они. Знакомые красная и синяя капсулы.
– Володя Фиалков звонил утром, интересовался твоим самочувствием, – Александр поставил поднос на прикроватную тумбочку и присел рядом со мной. – Сказал, чтобы мы ни в коем случае не пропускали прием. Вчерашний прием гостей наверняка утомил твою нервную систему. Выпей лекарство, Юленька, а потом позавтракай.
Мой внутренний архитектор ледяным взглядом оценил расстановку сил. Если я сейчас откажусь глотать эти пилюли, он мгновенно все поймет. Любое мое сопротивление будет расценено как обострение паранойи. Если я устрою сцену, он вызовет своего карманного невролога Фиалкова, тот сделает мне укол, оправдав это посттравматическим психозом, и Александр с грустью подпишет любые бумаги на мое принудительное лечение.
Я покорно, чуть дрожащей рукой протянула пальцы и взяла таблетки. Александр сидел совсем рядом, внимательно, с заботливой улыбкой хищника наблюдая за моими губами. Я положила гладкие капсулы в рот, но не на язык, а сдвинула их вбок, глубоко под нижнюю десну. Затем взяла поданный мужем стакан с водой, сделала большой глоток, осторожно пропуская ледяную жидкость поверх спрятанного яда, и запрокинула голову. Глотательное движение вышло абсолютно натуральным.