Лес возвращает не всех
- -
- 100%
- +
— Теперь будет двадцать.
Северин взял мешочек.
— Следи за большим.
— Каждые два часа. Три толчка — доска. Четыре — бежать за вами. А если он назовёт вас?
Дарена взглянула на ученика, потом на Северина.
— Колокол не называет людей, — сказал Северин.
— А если назовёт?
— Тогда постарайся запомнить.
Они открыли кладбищенскую калитку. Новый замок и правда висел на цепи, но запирал её только снаружи; сторож боялся мертвецов меньше, чем живых сборщиков железа. Северин провёл тележку между могилами. Колёса подпрыгивали на корнях. Возле северной стены они свернули к пролому, заросшему бузиной, и вышли на покос.
Посёлок остался за спиной. Впереди лежали три полосы земли: скошенный луг, чёрное болото с настилом и лес. Издали лес не казался ни злым, ни волшебным. Сосны стояли светло и редко, в берёзах дрожал день. Над кронами кружили две птицы. Но северная кромка тянулась ровно, а западная выступала длинным тёмным мысом, которого Северин не помнил.
Дарена тоже его заметила.
— Утром мыса не было, — сказала она.
— Ты видела?
— С холма.
— Значит, лес вышел навстречу.
— Не радуйся. Когда он сокращает дорогу, плату берёт раньше.
На болотном настиле они нашли следы кобылы. Печка прошла здесь ночью, ломая тонкий лёд в лужах. Рядом тянулись человеческие отпечатки — один человек в сапогах шёл до середины болота, потом следы исчезали. Не сворачивали и не возвращались. На следующей сырой доске осталась только длинная царапина, будто по ней протащили топорище.
Северин присел.
— Тихон?
Дарена измерила отпечаток ладонью.
— Может быть любой крупный мужчина. Шёл босой правой ногой внутри сапога: пятка разбита, шаг бережёт. У Тихона старая рана?
— Орина не говорила.
— Потому что ты не спросил.
Он принял упрёк. В спешке он искал сведения об умениях и забыл о телах.
За болотом они сняли колокол с тележки. Дальше колёса не прошли бы. Деревянную дугу положили на плечи: Северин впереди, Дарена сзади. Вес сразу вдавил ремни в ключицы. Язык колокола был привязан, но на каждом шаге бронза покачивалась и тянула их то вправо, то влево.
— Если вздумаешь звонить на ходу, — сказала Дарена, — я брошу свою сторону.
— Тогда он сначала ударит меня.
— Именно.
До западной просеки оставалось не меньше двух вёрст, когда солнце исчезло. Не село — просто свет сделался серым, как вода после стирки. Сосны сомкнулись за спиной, хотя путники не заметили, когда вошли под них. Запах болота пропал. Вместо него пришёл запах свежей щепы.
Дарена велела остановиться. Они опустили дугу на два пня. Она достала четыре метки и положила на землю знаками вверх. Деревянные кружки были светлыми. Через несколько вдохов на метке с глазом выступила тёмная точка.
— Смотрит, — сказала Дарена.
— Кто?
— Не спрашивай у леса «кто». Он любит отвечать не тем голосом.
Точка расползлась по вырезанному глазу, заполнила его до краёв и остановилась. Остальные знаки не изменились.
— Можно касаться деревьев и возвращаться, — сказала она. — Нельзя верить тому, что увидим дальше двадцати шагов.
— Удобная граница.
— В лесу всё удобное придумано, чтобы человек быстрее ошибся.
Они снова подняли колокол. Просеки не было. Между соснами тянулась дорожка, устланная белой щепой — той самой, которую Северин вынул из копыта кобылы. Щепа была свежей, влажной, но ни одного срубленного дерева вокруг. Он поднял кусочек и растёр. Пахло горько, как лошадиный бок.
— Не бери, — сказала Дарена.
Северин бросил щепку.
Через сотню шагов показался топор. Он был вбит в сосну на высоте человеческой груди. Рукоять обмотана конопляной нитью, на обухе — круг и косая черта.
Тихонов.
Двенадцатый.
Северин шагнул к нему. Дарена дёрнула свою сторону дуги, и край колокола больно ударил его по бедру.
— Стой.
— Это его топор.
— Я вижу.
— Значит, он дошёл сюда после подводы.
— Или лес хочет, чтобы ты так решил.
Топор находился шагах в пятнадцати. За ним между стволами стоял мужчина. Белая рубаха, тёмная борода, перевязанная пятка. Лицо закрывала ветка, но Северин узнал широкие плечи Тихона.
— Северин! — крикнул мужчина. — Не звони!
Голос был Тихонов. Не похожий — его. С хрипотой после дыма, с привычкой проглатывать последнюю гласную.
Северин потянулся снять дугу с плеча.
— Сколько шагов? — спросила Дарена.
Он пересчитал. От них до топора было пятнадцать. До мужчины — двадцать два или двадцать три.
— Больше двадцати.
— Тогда его нет.
— А топор?
— Топор есть.
Мужчина шагнул ближе. Ветка открыла лицо. Это был Тихон — измученный, с кровью на вороте.
— Не слушай её, — сказал он. — Они здесь. Все. Я нашёл выход, только вынь топор.
Дарена достала лук.
— Не стреляй, — сказал Северин.
— В кого? Его нет.
Она пустила стрелу в землю перед фигурой. Стрела прошла сквозь серый свет и ударила в корень. Мужчина даже не моргнул.
— Орина дала тебе чехол, — продолжил он. — Верни топор, и я выведу остальных.
Северин почувствовал, как чехол на поясе стал тяжёлым. Лес видел вещи. Возможно, слышал разговоры у границы. Возможно, Тихон и правда стоял там, только дальше, чем казалось.
Походный колокол тихо дрогнул между ними.
Один долгий толчок, два коротких.
Живые.
Из глубины леса ответил стук. Одиннадцать деревянных рукоятей ударили разом, затем ещё раз. Фигура Тихона обернулась на звук, и на миг Северин увидел у неё гладкий затылок без волос и кожи, белый, как свежая щепа.
Дарена медленно отступила.
— Теперь можно поверить глазам, — сказала она. — Оно ближе двадцати шагов.
Фигура рванулась к ним.
Они бросили дугу на землю. Дарена ударила топором по ремню, освобождая язык. Северин встал между ручками, ухватил верёвку обеими руками и потянул. Первый удар был слабым: колокол лежал низко, бронза качнулась всего на ладонь. Но звук разошёлся по земле. Белая щепа подпрыгнула, будто по дорожке пробежал ветер.
Фигура остановилась.
— Ещё? — спросил Северин.
Дарена смотрела на метки. Глаз почернел целиком. На ладони появилась тонкая тёмная черта.
— Нет. Большой звук привяжет нас к этому месту.
— Зато покажет людей.
— И покажет им нас.
Из-за деревьев донеслось двенадцать ударов. Северин насчитал точно. Одиннадцать быстрых и последний, запоздалый, будто человек поднимал топор повреждённой рукой.
Фигура Тихона распалась не туманом и не пылью. Просто оказалась двумя соседними соснами, между которыми висела белая рубаха. С одного рукава капала кровь.
Настоящая ли — Северин не знал.
Зато топор оставался в стволе.
Дарена обвязала ближайшее дерево красной нитью, потом подошла к оружию сбоку, не пересекая дорожку белой щепы. Древко было вбито не лезвием. Сосна сама обросла металл, зажав его корой.
— Не вытащим без пилы, — сказала она.
Северин приложил к рукояти пустой чехол. Размер совпал. В кожаной петле что-то хрустнуло. Изнутри выпал сложенный вчетверо кусок бересты, которого Орина, вероятно, не заметила.
На бересте углём было написано одно слово: «НЕЧЕМ».
Ниже шли двенадцать коротких черт. Первые одиннадцать перечёркнуты. Последняя оставалась чистой.
— Это Тихон писал? — спросила Дарена.
— Не знаю его руки.
— Теперь знаешь. Запомни.
Северин провёл пальцем рядом с угольными буквами. Не касаясь. Нечем — что? Платить? Рубить? Возвращаться? Если одиннадцать человек уже согласились отдать умения, почему лес не выпустил их и зачем Тихон отправил лошадь?
Колокол снова дрогнул. На этот раз не узором живого отклика, а одним глухим ударом языка о бронзу.
С запада быстро темнело.
— До заката меньше часа, — сказала Дарена. — Выбираем место и ставим колокол. Назад не успеем.
Северин сложил бересту и спрятал в нагрудный карман.
— Люди в той стороне.
— Я слышала.
— Если закрепим тропу здесь, они смогут прийти на звук.
— И то, что носило рубаху, тоже сможет.
— Оно уже знает, где мы.
Дарена подняла метку с ладонью. Тёмная черта удлинилась, разделяя вырезанную руку пополам.
— Тогда до первой звезды не трогаем ничего голой кожей. Найдём две живые сосны, поставим дугу и дадим только зов, не полный звон.
— Решение о звоне принимаем вдвоём, — напомнил Северин.
— Я принимаю зов. А ты?
Он посмотрел на двенадцатый топор. На чистую черту в записке. На белую рубаху, с которой перестала капать кровь.
— Я тоже.
Они понесли колокол с дорожки в густой ельник. Северин чувствовал спиной чужой взгляд, но не оборачивался. Через двадцать шагов Дарена остановилась и указала вперёд.
Между корнями лежал человек.
Он был лицом вниз, в смолокуровой куртке. Правая рука вытянута к ним, пальцы испачканы углём. На поясе висел пустой топорный чехол без клейма.
Северин поставил дугу, подошёл и коснулся шеи через рукавицу. Кожа была тёплой. Пульс бился слабо, но ровно.
— Жив, — сказал он.
Человек шевельнулся. Поднял голову. Северин узнал Матвея по длинному носу и седой полосе в бороде. Смолокур посмотрел на него без удивления, будто ждал именно здесь.
— Не вынимайте топор, — прошептал Матвей.
— Не вынули.
— Тихон держит дверь.
— Где остальные?
Матвей открыл рот, но вместо ответа посмотрел на собственную ладонь. Перевернул её, прижал к земле, снова поднял. Потом оглянулся на примятую хвою за собой.
— Я не знаю, — сказал он.
— Чего не знаешь?
— Откуда пришёл.
Дарена присела рядом.
— Покажи свой след.
Матвей уставился на землю. Там ясно отпечатались его колени, носки сапог и волочившаяся пряжка пояса. Он водил взглядом между ними и хмурился всё сильнее.
— Здесь нет следа, — сказал он.
Дарена и Северин переглянулись.
За их спинами, у вросшего в сосну топора, раздался первый вечерний удар — дерево о дерево.
Потом второй.
Потом ещё десять.
Северин поднял Матвея под плечи. Смолокур мог идти, но каждый раз ставил ногу так, словно земля возникала прямо под подошвой и тут же исчезала из памяти.
— К колоколу, — сказал Северин.
Они успели натянуть дугу между двумя соснами, когда над лесом проступила первая звезда. Дарена завязала красную нить вокруг их стоянки. Матвей сидел внутри круга и беспомощно смотрел на собственные отпечатки.
Северин взялся за верёвку.
— Только зов, — сказала Дарена.
— Только зов.
Он отвёл язык и ударил один раз.
Бронза ответила низко и чисто. Звук ушёл между деревьями, нашёл белую дорожку, коснулся двенадцатого топора. Далеко впереди закричал человек. Слева ему ответил другой. Потом третий.
Северин считал голоса, пока отзвук не умер.
Десять.
Матвей был одиннадцатым.
О двенадцатом лес промолчал.
Глава 2. Голос на тропе
После десятого ответа лес сделался тише, чем был до звона.
Северин держал верёвку, пока бронза переставала дрожать. Обычно отзвук уходил постепенно: сперва из воздуха, потом из дерева, последним — из костей. Здесь он оборвался разом, словно кто-то накрыл колокол мокрой шкурой. В ушах остался только собственный пульс.
Матвей сидел у сосны и рассматривал землю между сапогами.
— Они слышали? — спросил он.
— Десять человек ответили, — сказал Северин.
— Я был с ними?
Дарена затянула последний узел красной нити и только тогда обернулась.
— Ты здесь.
— Это я вижу. До того был с ними?
Он говорил спокойно, но пальцы скребли по коленям. Северин вспомнил, как Матвей когда-то отыскал в дождь телёнка вдовы Горницы. Прошёл от хлева до оврага, показал на смятую травинку и сказал, что телёнок хромает на левую заднюю. Тогда вся улица ходила за ним, как за ярмарочным чудом. Теперь перед смолокуром лежала примятая хвоя, на ней отпечатались его ладони, колени и волочившаяся пряжка, а он видел лишь сор.
— Ты пришёл от вросшего топора, — сказал Северин. — Один. Мы нашли тебя шагах в двадцати от него.
— Значит, меня отпустили.
— Кто?
Матвей поднял глаза.
— Лес. Кто же ещё.
Дарена опустилась перед ним на корточки.
— Чем заплатил?
— Следом.
— Не следом. Умением читать следы.
— Одно и то же.
— Нет. След можно снова оставить. Умение у тебя взяли насовсем.
Матвей провёл ладонью по лицу. Под ногтями остался уголь.
— Я согласился, — произнёс он после паузы. — Помню, что согласился. А на что — будто дверь захлопнули. Тихон велел не торговаться. Сказал: назвали цену — отвечай быстро, пока лес не предложил чужое.
Северин присел рядом.
— Где Тихон?
— У двери.
— Что за дверь?
— Если бы знал, назвал бы. Там две сосны и между ними темнота. Не ночная. Ровная, как доска, только доски нет. Тихон держал что-то поперёк. Топор, должно быть. Велел нам отходить по одному и отвечать, когда услышим звон.
— Отходить куда?
Матвей снова посмотрел на землю и беспомощно развёл руками.
— Вот этого теперь нет.
Снаружи круга хрустнула ветка.
Дарена мгновенно выпрямилась и положила стрелу на тетиву. Северин отпустил верёвку и взял молоток, которым вбивал колья дуги. Хруст повторился правее. Затем слева. Кто-то обходил стоянку, не приближаясь к красной нити.
— Человек так не ходит, — шепнул Матвей.
— Почему? — спросила Дарена.
Он открыл рот и стиснул зубы. Раньше ответ пришёл бы к нему раньше вопроса. Теперь он не мог объяснить даже собственную тревогу.
Северин снял с пояса маленький глухой бубенец. Такие привязывали к ноге покойника, которого везли из дальней деревни: живым звук говорил уступить дорогу, мёртвому — что его не бросили. Язык бубенца был обёрнут шерстью. Северин снял обмотку и качнул рукой.
Звук вышел тонким, почти детским.
За нитью перестали ходить.
Из темноты ответил такой же бубенец.
Трижды.
Северин не двигался. Его бубенец был единственным на заставе. Второй висел в звоннице над кладбищенской дорогой, в трёх верстах отсюда.
— Оно повторяет, — сказала Дарена.
— Нет. Я звонил один раз.
Из темноты донёсся четвёртый звон.
Матвей вскочил.
— Аглая так звала! Четыре раза. Когда котёл опрокинулся, она четырежды била ложкой по ободу.
— Сядь, — велел Северин.
— Она там.
— Или лес знает, что ты узнаешь этот зов.
— Тогда спросите её.
Дарена не опустила лука.
— Что спросить?
Матвей растерянно моргнул. Северин понял раньше него: любой вопрос о дороге теперь бесполезен. Матвей не мог подтвердить, откуда пришёл голос и где находился человек. Лес забрал не только ремесленную пользу. Он вынул из Матвея один из способов доверять миру.
— Спроси про котёл, — сказал Северин. — Про то, чего лес не видел.
Он повысил голос:
— Аглая! Какой котёл ты испортила весной?
Тишина.
Потом женщина за кругом ответила:
— Малый. С трещиной у ручки.
Матвей дёрнулся к нити. Дарена загородила ему дорогу луком.
— Неправильно, — сказал он. — Большой был. Малый она сама выкупила, а большой артельный пришлось латать.
Голос из темноты засмеялся. Смех оборвался на высокой ноте и перешёл в скрип дерева.
— До рассвета никто не выходит, — сказала Дарена.
— До рассвета они могут уйти дальше, — возразил Северин.
— Могут. А можем уйти мы, причём по одному и не в ту сторону.
Она вынула стрелу, но лук оставила в руке. Матвей сел обратно и привалился затылком к сосне. Некоторое время они молчали. За красной нитью больше никто не ходил. Только один раз далеко треснуло дерево, будто не упало, а раскололось вдоль.
Северин разложил на плаще то, что у них было: огниво, две свечи, моток бечевы, нож, горсть сухарей, флягу, красную нить Дарены, бересту со словом «НЕЧЕМ». Дарена добавила четыре стрелы с белым оперением, три с серым, мешочек соли, сушёную рябину и деревянную метку с вырезанными глазом и ладонью.
— К утру выбираем путь, — сказал он. — Десять голосов были впереди, за топором.
— Впереди тогда, — поправила Дарена. — После темноты стороны меняются.
— Звук пришёл оттуда.
— Звук пришёл к тебе. Это не одно и то же.
Северин посмотрел на неё через маленькое пламя свечи.
— Ты хотела равного голоса. Говори, куда идти.
— Равный голос — не обязанность угадывать за двоих.
— Тогда что ты видишь, чего не вижу я?
Дарена протянула руки к огню. На правой ладони тёмная черта рассекала вырезанный знак руки. Возле глаза расплывалось угольное пятно.
— Каждый путь здесь что-то обещает, — сказала она. — Не словами. Ты смотришь на тропу и вдруг уверен: по этой дойдёшь быстрее, на той найдёшь воду, третья выведет к человеку. Чем сильнее обещание, тем выше цена шага.
— Какая цена?
— Пока не ступишь, не узнаешь точно. Но её тяжесть я вижу.
Она подняла метку. На краю ладони проступили три тонких надреза, которых прежде не было.
— Когда мы свернули к Матвею, один надрез стал глубже. Если бы прошли мимо, лес взял бы нечто малое с нас и не отпустил бы его. Мы выбрали потерять время и нашли человека.
— Почему раньше не сказала?
— Потому что ты нёс колокол и считал себя единственным, кто платит.
Матвей хмыкнул, не открывая глаз.
— Добрая пора для ссоры.
— Это не ссора, — сказала Дарена. — Это раздел работы.
Северин коснулся бронзового края. Колокол был холоден. Его ремесло тоже не давало ответа даром. Чтобы услышать живых, приходилось звать; чтобы удержать дорогу, звонить сильнее; за большой звон расплачиваться именем. Но цена была знакомой. Он сам выбирал, когда её принять. Дарена же смотрела на множество ещё не совершённых шагов и носила их тяжесть заранее.
— Утром покажешь варианты, — сказал он. — Я проверю их звоном. Решим вместе.
— Не так.
— Что ещё?
— Ты опять оставляешь себе последнее слово. Я покажу цену пути. Ты скажешь, где слышишь людей. Если пути не совпадут, не ты проверишь меня и не я тебя. Мы ищем третий.
— А если третьего нет?
— Тогда один из нас убеждает другого. Не приказывает.
Матвей открыл один глаз.
— Запишите на бересте. К утру оба забудете, как договорились.
Северин хотел ответить резко, но достал уголь. На обратной стороне Тихоновой записки места не было. Дарена отрезала полоску от своего мешочка для соли. На светлой коже Северин написал: «Она видит цену. Он слышит людей. Если не сходится — ищут третий путь».
— Подпиши, — сказала Дарена.
— Зачем?
— Чтобы лес знал, на чём нас не поссорить.
Он написал: «Северин Лад». Дарена поставила рядом своё имя. Матвей долго смотрел на буквы.
— Я прочту утром, — сказал он. — Если тропа отнимет у вас память.
— Ты умеешь читать? — спросила Дарена.
— Пока умею.
Они разделили ночь на три стражи. Первым бодрствовал Северин. Он сидел у колокола, положив верёвку на колени, и слушал. Лес не спал. Под корнями шла вода. В вершинах перешёптывался ветер, хотя возле земли воздух был неподвижен. Дважды издалека доносился стук топора. Один раз кто-то назвал Северина голосом Вешняка.
— Учитель, — позвал голос. — Большой колокол треснул.
Северин не ответил.
— Учитель, я удержать не могу.
На заставе Вешняк никогда не называл его учителем. Только Северином, а при посторонних — звонарём. Так повелось с первого дня: подмастерье сказал, что учитель учит словами, а Северин сперва даёт подержать верёвку и только потом объясняет, почему болят руки.
Голос повторил просьбу, но уже из-под земли. Северин обмотал верёвку вокруг запястья, чтобы не потянуть её спросонья.
Под конец стражи к красной нити подошла женщина. Он не видел её лица, только край серого платья и босые ступни. Она остановилась так близко, что пальцы ног почти касались нити.
— Звонарь, — сказала она. — Проводишь?
Голос был старый, усталый. Не подделка Аглаи и не Вешняк. Северин взял бубенец.
— Назови себя.
— Мне уже не нужно имя.
Мёртвая, понял он. Обычный лесной обман старался выманить живого и обещал знакомое. Эта ничего не обещала.
— Где твоё тело?
— Далеко от костей.
— Так не бывает.
— Здесь бывает.
Она подняла руку. В ладони лежал комок застывшей смолы, а в нём — молочный человеческий зуб.
— Не звони полно, — сказала женщина. — Дверь слушает.
— Какая дверь?
— Которую держит человек без топора.
— Тихон жив?
Женщина наклонила голову.
— Пока его дело живо.
Северин хотел спросить ещё, но Дарена, лежавшая у второго дерева, тихо сказала:
— Не бери ничего из её рук.
Женщина повернулась к ней.
— Видящая цену проснулась.
— Я не спала.
— Тогда знаешь цену своего совета.
Метка в руке Дарены треснула. Не раскололась, но по вырезанному глазу прошла светлая линия. Женщина улыбнулась одними губами, положила смоляной комок за красной нитью и отступила. Через два шага платье стало корой, волосы — лишайником, босые ноги слились с корнями.
Дарена подошла, не переступая нити.
— Не касайся, — повторила она.
— Я слышал.
— Ты уже решал, чем поднять.
— Лопатки у нас нет. Можно ножом.
— Оставим до света.
— Там зуб. Может быть, одного из пропавших.
— До света зуб не уйдёт.
— А если уйдёт?
— Значит, хотел, чтобы мы за ним пошли.
Он уступил. Это оказалось труднее, чем не отвечать голосу Вешняка. Предмет лежал на расстоянии вытянутой руки; возможно, единственная настоящая улика, а он должен был сидеть и ждать рассвета из-за чужого ощущения цены.
Когда Дарена сменила его, Северин лёг возле Матвея, но не уснул. Смолокур шептал во сне числа от одного до двенадцати и каждый раз пропускал семь. На седьмом месте у него выходило слово «дверь».
Перед рассветом Матвей закричал.
Северин вскочил, схватившись за молоток. Матвей стоял посреди круга, а у его ног красная нить, прежде натянутая между деревьями, уходила в землю. Не порванная — утопленная в хвою, словно за ночь обросла корнями. За кругом серели три тропы.
Вчера их не было.
Первая, широкая, шла между соснами к слабому дыму. Вторая спускалась в ельник; на влажной земле отпечатались босые ступни. Третью едва можно было различить по сломанным веточкам. На одной висел клочок белой рубахи.
Смоляного комка с зубом возле нити не оказалось.
— Он ушёл, — сказал Северин.
— Нет, — ответила Дарена. — Посмотри на корень.
Комок висел внутри прозрачной капли живицы, выступившей на сосне на высоте плеча. За несколько часов дерево втянуло находку в себя.
Матвей подошёл к тропам и замер. Он переводил взгляд с дыма на следы и рубаху.
— Что видишь? — спросила Дарена.
— Три дороги.
— А следы?
— Где?
Она показала на босые отпечатки. Матвей присел, коснулся края пятки, растёр мокрую землю.
— Я знаю, что это след, когда ты сказала. Сам вижу только ямки.
Он произнёс это без жалобы. Оттого Северину стало ещё тяжелее.
Дарена вынула метку и повернулась к первой тропе. Угольное пятно в вырезанном глазу потянулось к дыму.
— Обещает людей и тепло, — сказала она. — Цена тяжёлая. Не одному из нас, всем троим.
— Матвей тоже выбирает, — сказал Северин.
— Всем троим, кто ещё может привести других. Его лес уже выпустил.
Она посмотрела на вторую. Надрез в ладони стал шире.
— Обещает короткий путь к двери. Цена с одного человека. Большая.
— Что возьмёт?
— Не знаю.
Третья тропа не изменила метку вовсе.
— А эта?
— Ничего не обещает.
— Значит, безопасная?
— Значит, молчит.
Северин встал между тропами и один раз ударил по походному колоколу ладонью, не языком. Бронза отозвалась глухо. Он закрыл глаза. Дымная дорога вернула множество мелких шорохов, похожих на голоса за стеной. От босых следов пришёл один глубокий отклик. Третья поглотила звук.
— На первой люди, — сказал он. — Много. На второй кто-то один. Третья не отвечает.
— Много голосов нам уже показывали, — напомнила Дарена. — Белая рубаха тоже была настоящей вещью.
— Теперь светло.
— Лесу всё равно.
Матвей подошёл к дымной дороге.
— Смолокуры ставят дымовую яму, если разделились, — сказал он. — Сырая хвоя сверху, уголь снизу. Дым ползёт низко.
Здесь дым поднимался тонким прямым столбом.
— Не артельный, — понял Северин.
— Я этого не говорил.
— Но вспомнил, как должно быть.
Матвей кивнул. Лишившись умения читать оставленное на земле, он сохранил всё, чему научился у людей. Лес вырезал один навык, а не прожитую жизнь целиком.
Дарена указала на вторую тропу.
— Один глубокий отклик может быть Тихоном.
— Или той мёртвой.
— Мёртвых твой колокол слышит иначе?
— Если ударить языком. Ладонью — не всегда.