Опознание

Глава 1. Уголь и плоть

Уазик подбросило на очередной выбоине, и пластиковый стаканчик в руке Гранина хрустнул. Холодная бурая жижа плеснула на пальцы. Майор медленно слизал горькие капли с костяшек, поморщился от скрипнувшего на зубах осадка растворимого кофе и уставился в боковое стекло. За окном тянулась ноябрьская морось. Островск тонул в ледяной водяной пыли. Сквозь мутную пелену, смазываемую ритмичными взмахами резиновых дворников, проступали ржавые скелеты портовых кранов. Они выстроились вдоль невидимой береговой линии, похожие на парализованных гигантских насекомых, выхваченных из вязкой темноты желтушным светом натриевых фонарей.

На часах приборной панели мерцали зеленые цифры: 03:40. Салон служебной машины пропах сырым табаком, бензиновым выхлопом и перегоревшим маслом. Печка выла на максимальных оборотах, гоняя по кругу сухой пыльный жар. От этого искусственного тепла стягивало кожу на скулах, но ноги в промокших ботинках все равно отчаянно стыли. Водитель Михалыч крутил тонкую оплетку руля молча, с угрюмой сосредоточенностью вылавливая в свете фар уцелевшие островки асфальта на разбитой дороге к промзоне.

Гранин сжал пустой стаканчик, сминая его в плоскую лепешку, и сунул в карман вытертого драпового пальто. Тяжелая ткань, пропитавшаяся запахами мокрого снега и сигарет, казалась свинцовой. Жесткий, потерявший форму воротник больно натер шею. Майор попытался ослабить узел галстука, но замерзшие пальцы путались. Под веками словно рассыпали речной песок — каждое моргание давалось с трудом, требуя физического усилия. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к дребезжанию плохо подогнанной оконной рамы, гулу старой трансмиссии и дробному стуку капель по жестяной крыше.

В гудящей голове сухой скороговоркой прокручивалось сообщение дежурного, выдернувшее его с узкой койки в следственном отделе около часа назад. «Родион Андреевич, у нас четырнадцатый километр. Глухой съезд к старому терминалу. Пожарные тушили съехавший в кювет микроавтобус. А внутри — кости. Спецы из МЧС говорят, точно человеческие, череп целый. Выезжай, деваться некуда».

Кости. Это слово отдавалось в висках тупой пульсирующей болью. Гранин с силой потер переносицу пальцами, пытаясь отогнать мигрень. Обычно на такие ночные вызовы отправляли молодняк нарабатывать стаж на бытовухе и сгоревших остовах. Но сегодня ночью Островск словно сорвался с цепи. Сначала поножовщина в портовом доке, потом пьяное ДТП с тремя жмурами. В управлении не осталось ни одного свободного человека. И теперь этот чертов сгоревший фургон на границе индустриальной пустоши. Там, где даже днем не встретишь ни одной живой души, кроме бродячих собак.

Дорога вильнула, огибая глухой бетонный забор с мотками колючей проволоки. Свет фар выхватил из мрака покосившийся километровый столб с полустертой цифрой четырнадцать.

— Подъезжаем, Андреич, — хрипло бросил Михалыч, не отрывая взгляда от дороги, и начал сбрасывать скорость. Коробка передач лязгнула, машина дернулась.

Гранин открыл глаза. Впереди, сквозь косую сетку дождя, сырую темень разрезали тревожные всполохи. Синие проблесковые маячки патрульных машин и тяжелой автоцистерны пульсировали на мокром асфальте, отражаясь в лужах мутными пятнами. Этот свет агрессивно выхватывал из темноты суетящиеся силуэты в блестящих плащах и кислотно-желтых жилетах. Поперек размытой обочины кто-то из прибывших патрульных уже натянул полосатую красно-белую ленту, тяжело обвислую под весом скопившейся влаги.

Уазик съехал на обочину, переваливаясь на ухабах, и резко клюнул носом, когда водитель ударил по тормозам. Трещотка ручника прозвучала в тесном салоне неестественно громко. Гранин ничего не ответил. Он машинально проверил, на месте ли блокнот во внутреннем кармане, нащупал гладкий корпус ручки. Взгляд зацепился за обугленный металлический остов, торчащий из грязи метрах в двадцати. От него в низкое, затянутое тучами небо медленно тянулся сизый дым. Майор потянул на себя тугую ручку. Распахнул тяжелую дверцу уазика, поставил подошву в мокрую глину обочины и сделал первый вдох сырого, пахнущего гарью воздуха.

Грязь зачавкала под подошвой, засасывая ботинок до самой шнуровки. Холодная вода просочилась сквозь старую кожу, но Гранин не сбил шаг. Ветер с залива нес от кювета густой чад — тяжелую, оседающую на корне языка смесь плавленого пластика, жженой резины и раскаленного металла, остывающего под моросью.

За полосатой лентой, в свете прожекторов пожарной автоцистерны, суетились бойцы ПЧ-4. В низине, метрах в десяти от обочины, чернел изуродованный огнем остов. Судя по искаженному силуэту и выгоревшей дотла решетке радиатора, это был старый микроавтобус «Соболь». От его перекошенной рамы всё ещё валил густой серый пар, испаряя бьющие по раскаленному железу капли дождя.

Наперерез Гранину из темноты вынырнула сутулая фигура в мешковатом дождевике. Местный лейтенант. Совсем пацан, с красными от недосыпа глазами и дерганой моторикой. — Здравия желаю, товарищ майор, — он переложил папку в левую руку и сунул Гранину планшет с бланком предварительного протокола. — Оперуполномоченный Лебедев. Первично зафиксировали. Сообщение поступило в ноль два пятнадцать. Водитель дальномера увидел зарево, вызвал пульт.

Гранин молча взял планшет, пробежался уставшими глазами по строчкам, заполненным прыгающим шариковым почерком. В графе «предварительная причина возгорания» стоял корявый прочерк, а в строке потерпевших зияло неаккуратное слово «неустановленный». — Бахилы, — хрипло бросил Гранин, возвращая пластик оперативнику. Гранин достал из багажника уазика резиновые галоши. Натянул их поверх ботинок, а сверху нацепил шуршащие бахилы, которые протянул пацан. Теперь можно было спускаться в раскисшую жижу, не рискуя уничтожить собственные следы.

Он шагнул под ленту и начал спуск. Глинистый склон кювета после ливня превратился в ледяную горку. Гранин спускался боком, цепляясь рукой за жесткие стебли мерзлого бурьяна. С каждым метром вниз температура парадоксально повышалась. К запаху жженого железа примешивался тошнотворно-липкий душок прожаренной плоти. Он перебивал даже едкую вонь сгоревшей автомобильной синтетики.

В самом низу, у искореженного борта, темноту распарывали белые вспышки. Сержант Денис Кисляк, прикомандированный молодой опер, щелкал служебной зеркалкой, фиксируя периметр. Услышав шаги, он опустил камеру. Лицо Кисляка в отблесках мигалок казалось землистым. — Родион Андреич, — коротко кивнул он. Голос звучал глухо из-под поднятого воротника штормовки. — Пекло тут было знатное. Угли до сих пор красные под рамой, температура градусов двести держится. Пожарные цистерну вылили, а оно парит, как разогретый котел.

Гранин подошел ближе, стараясь не наступить на глубокий след протектора «Соболя». Он был впечатан в раскисшую глину еще до того, как машина превратилась в факел, и теперь в отпечатке собиралась мутная дождевая вода с сажей. — Что по машине? — Гранин остановился в двух шагах от правого борта. Заводская краска выгорела добела, обнаженный металл пошел волнами от экстремального жара.

— Глухарь, — Кисляк сплюнул в грязь. — Номеров нет. Ни спереди, ни сзади. Спилены болгаркой, срезы чистые. VIN-номер на раме выжгли кислотой или автогеном. Бак разорван в клочья по шву, но это следствие температурного скачка. Очагов возгорания было минимум два. Один под пассажирским сиденьем, другой — под водительским. Кто-то щедро плеснул горючкой в салон. Скорее всего, ацетон или промышленная химия. Обычный бензин такую температуру не нагоняет. И копоть другая.

Гранин молчал. Он смотрел на переднее колесо. Резина стекла на деформированный ржавый обод черной смолой, обнажив переплетенный стальной корд. Майор стянул мокрую перчатку, сунул озябшие пальцы в карман пальто за платком, но передумал. Достал руку обратно, просто чтобы смахнуть морось, заливающую воспаленные глаза. — Значит, жгли целенаправленно, — констатировал Гранин. Голос прозвучал как тупой наждак по металлу. — Чтобы наверняка не оставить следов. — Именно, — Кисляк подошел вплотную. — И того, кто сидел внутри, спалили тоже с гарантией. До состояния угля.

Гранин перевел немигающий взгляд на сержанта. Тот молча протянул ему тяжелый, заляпанный копотью металлический фонарь. Рукоять оказалась ледяной, но Гранин обхватил ее плотно, до побеления костяшек. Щелкнул тугой кнопкой. Широкий луч холодного диодного света разрезал мрак, выхватив из темноты кружащиеся хлопья падающего пепла. Майор сделал шаг к покореженной двери, медленно поднял фонарь и направил его плотный луч внутрь скрюченного каркаса водительской кабины прямо на то, что осталось от сиденья.

Свет мощного фонаря ударил в черную пустоту кабины. В нос ударил концентрированный запах печеного мяса, резко отличающийся от гари паленого поролона и пластика. Луч выхватил из мрака пружины сиденья, обнаженные огнем, и на них, скорчившись, темнел обгоревший манекен.

Тело застыло в типичной позе боксера — руки согнуты в локтях и прижаты к груди, ноги подтянуты к животу. Мышцы под воздействием колоссальной температуры сократились, скрутив позвоночник в дугу. Одежда исчезла полностью, спеклась с плотью в единый смоляной панцирь. На груди и бедрах мышечная ткань сгорела до костей; обнаженные ребра белели мелом с серыми подпалинами, свидетельствуя о начавшемся процессе кальцинации. Череп лопнул вдоль теменного шва — следствие резкого вскипания внутричерепной жидкости. От лица осталась лишь черная, потрескавшаяся корка без носа и губ. Желтые, растрескавшиеся зубы скалились в жуткой гримасе сквозь сгоревшую щеку.

Гранин стоял неподвижно, привыкая к зрелищу. Минуту назад здесь бушевало пламя, способное плавить металл. Теперь остался лишь кусок обугленной биомассы, которому предстояло стать объектом судебно-медицинской экспертизы.

— Включай диктофон, — тихо скомандовал Гранин, не опуская фонарь.

Кисляк щелкнул кнопкой записи на диктофоне и вынул из кармана пластиковую линейку с миллиметровой шкалой. Гранин прокашлялся. Горло саднило от едкого дыма.

— Осмотр места происшествия, — начал он сухим, рубленым тоном, диктуя под стук капель дождя по сгоревшему кузову. — В кабине обгоревшего микроавтобуса без номерных знаков обнаружен труп неизвестного человека. Поза — сгибательная контрактура, так называемая поза боксера. Термические повреждения соответствуют четвертой степени ожогов. Наблюдается полное обугливание мягких тканей лица, грудной клетки и нижних конечностей. Череп имеет продольную трещину. Волосяной покров отсутствует. Одежда уничтожена огнем. Возраст и пол на первый взгляд определить невозможно.

Кисляк молча подносил линейку к поврежденным костям, фиксируя масштаб на фотокамеру. Гранин водил лучом фонаря, отмечая детали. Ткани на левом предплечье сохранились чуть лучше, частично прикрытые туловищем. Рука, прижатая к остаткам оплавленной рулевой колонки, представляла собой черный обрубок, но кисть, в отличие от правой, сгоревшей до кости, уцелела. Пальцы сжались в кулак, кожа на них лопнула, обнажив серые сухожилия, но структура фаланг была различима.

Свет фонаря скользнул по левой кисти и выхватил тусклый блеск.

— Свети сюда, — Гранин указал фонарем на левую руку. — Кисляк, пинцет.

Сержант извлек из чемоданчика длинный хирургический пинцет. Гранин поднес луч почти вплотную. На безымянном пальце, вплавленный в обугленную плоть, темнел деформированный ободок металла. Золото. Оно не стекло, как алюминий, но оплавилось, потеряв форму.

Кисляк осторожно, стараясь не повредить остатки тканей, подцепил кольцо пинцетом. Оно подалось с легким хрустом — спекшаяся кожа ломалась, как сухой пергамент. Сержант аккуратно повернул кольцо. На внутренней стороне, там, где металл пострадал меньше всего, в свете фонаря проступили гравированные буквы.

— Снимай, — бросил Гранин.

Кисляк сделал несколько макроснимков, затем осторожно снял кольцо и положил его на пластиковую подложку. Гранин достал из кармана лупу и склонился над уликой.

Сквозь слой сажи и окиси отчетливо читалась надпись: «Е.Л. 14.07.2011».

В голове майора щелкнул невидимый тумблер. Сводки, которые он просматривал утром. Заявление о пропаже. Артур Липинский. Главный архитектор города. Исчез три дня назад. Жена — Елена Липинская. Инициалы. Дата. Все сходилось.

— Е.Л., — Гранин выпрямился. — Елена Липинская. Если это ее кольцо, то труп, возможно, ее мужа. Артура Липинского.

Кисляк присвистнул. — Архитектор? Ничего себе. Его же вроде весь город ищет.

— Ищет, — Гранин спрятал лупу. — А мы нашли. Вернее, то, что от него осталось.

Он снова посмотрел на обугленный манекен. Архитектор. Главный человек по застройке порта. Человек с деньгами и связями. Сгоревший в безымянном микроавтобусе без номеров на заброшенной дороге. Слишком много вопросов для одной ночи.

Санитары из труповозки уже разворачивали черный пластиковый мешок, готовясь к неприятной процедуре извлечения останков. Кисляк собирал инструменты. Осмотр был окончен. Первичные данные зафиксированы. Теперь дело за судмедэкспертом.

Гранин тяжело вздохнул, вдыхая сырой воздух. Дождь усилился, смывая копоть с раскисшей глины. Майор развернулся и медленно пошел вверх по склону кювета, проваливаясь в грязь. У обочины стоял его уазик. Гранин подошел к багажнику, бросил туда фонарь и захлопнул крышку с глухим металлическим лязгом. Стянул с рук синие нитриловые перчатки, обнажив бледную кожу. На указательном пальце правой руки остался серый след от пепла. Он потер его большим пальцем, размазывая сажу, и открыл переднюю дверь машины.

— Поехали, Михалыч, — сказал Гранин, садясь на холодное сиденье. — Прямо в морг на Заречной. Я должен быть там, когда его распакуют.

Глава 2. Холодный кафель

Подвальный коридор морга на Заречной встретил Гранина привычной, въевшейся в стены смесью запахов: едкой хлорки, застоявшегося формалина и крепкой махорки. Этот аромат оседал на одежде мгновенно, въедался в волосы, оставаясь с тобой до конца дня, сколько бы ты ни пытался его смыть. Желто-зеленый кафель, сплошь исполосованный сетью мелких трещин, был влажным. Гудящая, как трансформатор, вытяжка едва справлялась с тяжелым, спертым воздухом.

Гранин сидел на продавленном венском стуле в закутке дежурного эксперта, механически потирая переносицу. Под веками по-прежнему скрипел песок. В секционной за стеклянной перегородкой, на центральном цинковом столе, под слепящим светом круглых бестеневых ламп лежало то, что еще недавно было человеком, а теперь числилось в документах как «объект №42». Черный, скорченный манекен.

Дверь секционной распахнулась. Макар Шведов — «Костоправ» — тяжело переступил порог. Сутулый, худой как жердь, в потертом синем хирургическом костюме и толстом брезентовом фартуке, заляпанном бурыми пятнами. Его артритные, узловатые пальцы стягивали окровавленные перчатки с таким остервенением, словно он пытался содрать собственную кожу. Бросив латекс в пластиковое ведро с надписью «Опасные отходы», Шведов шагнул к раковине.

— Опять бойлер сдох, мать их за ногу, — прохрипел он, яростно намыливая руки куском коричневого хозяйственного мыла. Ледяная вода с шумом била в железную раковину, смывая бурую пену. — Третий раз за месяц. Как скотине приходится в проруби полоскаться.

Он выключил кран, стряхнул воду и вытер руки застиранным вафельным полотенцем. От его дыхания в стылом воздухе подвала повисал легкий пар. Шведов подошел к Гранину, стянул с носа массивные очки в роговой оправе и устало потер воспаленные глаза.

— Ну, что, Родя. Порадовал ты меня с утра, ничего не скажешь, — судмедэксперт достал из кармана мятую пачку «Беломора» и сунул папиросу в зубы, не прикуривая. — Зажарили твоего клиента на совесть. Температура в очаге была такая, что кости лопались, как орехи.

Гранин подался вперед. Стул под ним жалобно скрипнул. — Что по предварительным? — А по предварительным, Родя, картина маслом, — Шведов прищурился. — Тканей нет процентов на семьдесят. Внутренние органы сварились. Череп дал продольную трещину от перепада давления. Но вот что интересно…

Эксперт сделал паузу, пожевал мундштук папиросы и ткнул кривым пальцем в сторону стекла секционной. — В трахее и бронхах копоти — кот наплакал. Гранин нахмурился. — Значит, не дышал, когда горел? — Или не дышал, или дышал так слабо, что почти не втягивал, — кивнул Шведов. — Жду гистологию, конечно, но предварительно — либо он был уже жмуром, когда его подпалили, либо в глубокой отключке. Снотворное, наркота, удар по башке — узнаем позже, если токсикология хоть что-то вытянет из этого пепла.

Шведов подошел к металлическому шкафчику, звякнул ключами и достал небольшой почкообразный лоток из нержавейки. Поставил его на край стола перед Граниным. — Вот. Отмыли, как смогли.

В лотке на белой марлевой салфетке лежало золотое кольцо. Оплавленное, потерявшее идеальную круглую форму, оно тускло блестело в неровном свете лампы дневного света. Гравировка на внутренней стороне была очищена от сажи и теперь читалась легко.

— Жена Липинского оповещена? — спросил Шведов, кивнув на лоток. — Опер поехал за ней час назад, — ответил Гранин, глядя на золото. — Должна быть с минуты на минуту. — Ну-ну, — эксперт усмехнулся, но как-то невесело. — Только что она там опознавать будет? Эту головешку? Если только по кольцу. И по зубам, если я до них доберусь. Челюсть там спеклась знатно.

В дальнем конце коридора гулко хлопнула тяжелая, обитая черным дерматином дверь. Звук ударился о кафельные стены и раскатился по подвалу эхом. По каменным ступеням застучали каблуки. Ритмичный, торопливый стук, сопровождаемый тяжелыми шагами мужских ботинок. Гранин поднял голову от лотка с кольцом. Приехали.

Тяжелая обитая дерматином дверь скрипнула на ржавых петлях, впуская в подвал тягучий сквозняк. Первым из полумрака лестничного пролета вынырнул сержант патрульно-постовой службы, придерживая тяжелую створку. За его широкой спиной, словно бесшумная тень, порог переступила женщина.

Елене Липинской было под сорок. Строгое темно-синее кашемировое пальто сидело на ней как глухая броня, застегнутая на все пуговицы. Ни грамма косметики на бледном, словно вылепленном из парафина лице. Темные волосы стянуты в тугой, геометрически идеальный узел на затылке — ни единой выбившейся пряди. Она медленно обвела взглядом облупленный желто-зеленый кафель коридора, задержалась на ржавых потеках у плинтусов, и в ее серых глазах не промелькнуло ни животного ужаса, ни отвращения, свойственного людям, впервые попавшим в царство Макара Шведова. Только ледяная, настороженная пустота.

Гранин грузно поднялся со скрипнувшего венского стула, машинально одергивая полы своего вытертого драпового пальто. — Здравствуйте. Старший следователь Следственного комитета, майор Гранин Родион Андреевич, — он коротко кивнул, специально не протягивая руки, чтобы не нарушать дистанцию. — Пройдемте со мной, Елена Викторовна.

Она молча последовала за следователем по узкому коридору. Звук ее невысоких каблуков казался приглушенным, словно вязнущим в тяжелом, спертом запахе хлорки, аммиака и застарелой махорки. Гранин толкнул хлипкую фанерную дверь и пропустил женщину в тесную комнату для опознаний. Помещение походило на холодный бетонный пенал. Вдоль единственной глухой стены тянулось широкое прямоугольное стекло, выходящее прямо в ярко освещенную секционную. Сейчас оно было плотно задернуто грязно-зелеными вертикальными жалюзи, покрытыми слоем въевшейся серой пыли.

Липинская остановилась точно в центре комнаты, не пытаясь прислониться к стене или сесть на пластиковый стул. Гранин встал чуть сбоку, у металлического пульта селекторной связи, цепко фиксируя каждое ее микродвижение. Пять лет назад в таком же бетонном пенале из-за его невнимательности к протоколу опознания за решетку отправился невиновный парень, позже удавившийся на скрученной простыне в камере СИЗО. С тех пор этот рутинный этап следствия стал для Гранина персональным чистилищем. Он перестал верить слезам, истерикам и показному спокойствию, перепроверяя каждую деталь.

Внешне вдова казалась монументально спокойной, почти отстраненной. Но ее руки жили отдельной, панической жизнью. Тонкие, длинные пальцы профессиональной пианистки намертво вцепились в ремешок дорогой кожаной сумки. Суставы побелели настолько, что натянутая кожа грозила лопнуть на костяшках. Грудная клетка вздымалась ровно, ритмично, однако в этом выверенном ритме сквозила жесткая математика. Она не дышала естественно — она маниакально контролировала каждую подачу кислорода в легкие, чтобы не сорваться в истерику.

— Елена Викторовна, — негромко начал Гранин, извлекая из внутреннего кармана потертый блокнот. — Процедура требует предварительного устного опроса. Мне необходимо знать особые приметы вашего супруга. Шрамы от операций, специфические татуировки, старые переломы, особенности строения зубов. Любая физиологическая деталь, которая может помочь следствию установить личность.

Липинская медленно, словно в замедленной съемке, моргнула. — Артур… мой муж практически здоров, — ее голос звучал глухо, без обертонов, но слова она чеканила с пугающей четкостью. — Никаких татуировок у него нет. В ранней юности ломал ключицу, правую, если не ошибаюсь. Зубы… обычные зубы, он регулярно посещал хорошую стоматологическую клинику в центре.

Она сделала короткую паузу, с силой сглотнув вязкую слюну. Гранин отметил, как судорожно дернулась тонкая мышца на ее шее. — Когда именно вы видели его в последний раз? — майор сделал короткую пометку, не касаясь ручкой бумаги. — Позавчера вечером. Около девятнадцати часов. Мы немного повздорили из-за его работы. — Он говорил, куда конкретно направляется на ночь глядя? — Сказал, что возникли проблемы с подрядчиками, нужно срочно выехать на строительный объект в район дамбы. Взял ключи от служебного микроавтобуса. После этого на связь ни разу не выходил. Я звонила до самого утра, автоответчик механическим голосом твердил, что абонент вне зоны действия сети.

Она говорила так гладко, будто зачитывала идеально заученный текст. Ни единой сбивчивой фразы, путаницы во временах или запинки, свойственной людям, внезапно оказавшимся в состоянии острого шока. Для женщины, чей муж предположительно превратился в обугленный кусок мяса на дне придорожного кювета, она держалась слишком собрано. Это ледяное, почти театральное самообладание царапало Гранина изнутри, вызывая глухое профессиональное раздражение, густо замешанное на подозрительности.

— Послушайте, Родион Андреевич, — Липинская чуть повернула голову, впервые за все время посмотрев следователю прямо в глаза своим холодным, немигающим взглядом. — Ваш сотрудник по телефону сказал, что машина полностью выгорела. И что внутри… нашли чье-то тело. Вы уверены, что это мой Артур? — Именно для выяснения этого факта мы вас сюда и пригласили, Елена Викторовна, — сухо, без малейших интонационных колебаний ответил Гранин. — Предупреждаю сразу, чтобы избежать эксцессов: зрелище крайне тяжелое. Длительное воздействие экстремальных температур. Тело очень сильно деформировано.

Он намеренно не стал говорить ей про полное отсутствие лица. Пусть ее реакция будет максимально чистой. Майор шагнул к стеклу и потянул за жесткий пластиковый шнур. Грязно-зеленые ламели жалюзи с сухим пластиковым щелчком развернулись на девяносто градусов, открывая панорамный вид на залитую бестеневым светом секционную. По ту сторону толстого стекла Макар Шведов в своем буром брезентовом фартуке стоял у стального стола. Заметив движение жалюзи, эксперт коротко кивнул следователю.

Гранин протянул левую руку к пульту. Его пальцы легли на холодный тумблер микрофона. В ту же секунду Шведов за стеклом ухватил двумя пальцами край плотной серой простыни, накинутой на изголовье цинкового стола, и медленно, без рывков потянул ее вниз. Гранин повернул металлический ключ селектора до щелчка и пригласил вдову взглянуть.

Елена Викторовна сделала ровно два коротких шага к пыльному стеклу. В ту же секунду по ту сторону звуконепроницаемой перегородки Макар Шведов ухватил двумя пальцами край плотной серой простыни и медленно, без единого рывка потянул ее вниз. Грубая ткань сухо зашуршала по цинковому столу, обнажая черную, спекшуюся массу, в которой лишь с огромным трудом угадывались анатомические очертания взрослого человека. Под направленным светом бестеневых хирургических ламп отчетливо выделялся лопнувший по теменному шву череп. Мягкие ткани лица полностью отсутствовали, обнажив пожелтевшие, потрескавшиеся от экстремальной температуры зубы, застывшие в жутком оскале.

Гранин не смотрел на металлический стол секционной. Он смотрел исключительно на Липинскую, цепко фиксируя каждый ее микрожест и вдох. Она задержала взгляд на обугленных останках ровно на четыре секунды. Раз, два, три, четыре. Ни судорожного хватания ртом спертого подвального воздуха, ни расширенных в первобытном ужасе зрачков, ни дрожи в коленях. Только абсолютная, почти мертвенная статика. Затем ее напряженный подбородок дернулся вниз, и она уставилась на облупленный желтый линолеум под своими кожаными сапогами, словно внезапно заинтересовавшись узором из грязных трещин.