Мой сладкий

Глава 16.

Выхожу. Притворяю за собой дверь. И стою столбом.

Что это было? Что это такое сейчас было?! Мне сорвало крышу от стрессов? Или горячее турецкое солнышко так распалило гормоны, что поплыла от первого встречного?

Я этого Алексея Гольдмана знаю меньше суток! Предстоит полгода ходить за ним тенью, контролируя, что он съел или выпил, когда лёг спать и во сколько встал? И не слишком ли перенапрягается, играясь в свои взрослые игрушки? Измерять сахар в крови и тупо следить, как он помочился, не сахарнымли сиропом? Считать, сколько единиц инсулина ввести, и не прозевать время инъекций. И ещё потакать его капризам и наблюдать недовольство и барские замашки, когда он людей ни в грош не ставит, как сегодня Шарифа, когда ехали из аэропорта.

Мне надо быть с ним беспристрастной и, я бы сказала, бесстрастной, сознавая, зачем меня приставила к нему заботливая мамаша. А я?

Стоило увидеть мужика без одежды, и превратилась в похотливую самку!

Наверное, было бы намного лучше, если бы он оказался слюнявым идиотом в инвалидном кресле. По крайней мере, с такими всё понятно и просто.

Что он подумал? Боже, что он мог подумать?! Беспринципная шлюха, только что на его глазах расставшаяся с одним мужиком, переобулась, можно сказать, в полёте. В прямом смысле, в полёте! И уже нашла новую жертву!

Невозможно стыдно! Приставляю всё ещё ледяной контейнер к горячим щекам, то к одной, то к другой!

– Машенька, дочка! – Зейнеп услышала, что хлопнула дверь, и зовёт к столу. Сейчас он поймёт, что я так и топчусь возле его комнаты! Не откликаясь на призыв доброй ханым, мышью спускаюсь по лестнице, а ей невдомёк, почему я такая тихая, – тебя и не слыхать? Огорчилась отчего-то? Такая была весёлая, радостная, а теперь замолчала совсем? – Господи, сделай так, чтобы она говорила хотя бы на полтона тише! – номер не понравился? – продолжает, – может Шарифчик обидел чем?

Фу-ф! Наконец-то спустилась, и орать ей больше незачем,

– Да что Вы, Зейнеп ханым, отличный номер! А балкон – чудо! Мне всё понравилось! – надо её как-то заговорить, – а чем это так вкусно пахнет? – сую нос к плите. Но пахнет и, правда, божественно!

– Плов! Специально к приезду гостей! К вашему приезду! Мой фирменный с бараниной! Пальчики оближешь! – тут же срывается в оправдания, – не хвалюсь, сами попробуете с Лёшей и узнаете!

Я сегодня уже питалась рисом в самолёте, но с удовольствием отведаю фирменного плова Зейнеп ханым,

– Уже по запаху можно сказать, что блюдо божественно! – рассыпаюсь в комплиментах, и не сразу доходит, что Алексею-то это яство не годится!

– Зейнеп ханым, – завожу осторожно, так не хочется обижать гостеприимную хозяйку, – а Вам не сообщили, что гостю нужно особое питание? И вот, – показываю контейнер, – лекарства бы поместить в холод.

Она немного медлит, напряжённо соображая, и вспомнив, тут же меняется в лице, руки к потолку воздевает,

– Ой, Аллах, Аллах! Накажи меня дуру беспамятную! Говорил мне Мансур! Ещё в самом начале, когда бронь оставили, да я позабыла совсем! – тут же без перехода, – давай лекарства! – идём к большому двухстворчатому холодильнику, – вот, – показывает, – Шариф уже что-то положил, занимай всю полку! – а сама всё причитает, – горе мне горе! – задаёт вопрос – что же делать-то теперь? Кроме салата к основному блюду и сыра, ничего нет, и сготовить не успею! А к чаю сладости! – ну, совсем хорошо!

Не знаю, что и сказать? И её жалко, и…

– Ничего не делать! – раздаётся сверху, – я тоже хочу плова с бараниной! – задираем головы вверх.

Очередная белая футболка, ладно севшая по плечам и слегка свободная на талии, так отлично контрастирующая с его почти чёрной шевелюрой и тёмно-карими глазами, синие шорты чуть выше колен. Ноги… опять на ноги гляжу, в сланцах. И как мне теперь это развидеть?

Спускается.

Он издевается надо мной, что ли? Булку стащил, теперь плов ему подавайте! Зейнеп ханым смотрит вопросительно, а я даже не знаю, что делать? Зато он знает,

– Не расстраивайтесь, тётушка, всё будет отлично! – с чего бы? – у меня же фея есть, – усмехается прямо в глаза, – ангел хранитель приставлен, так что спасёт!

– Можно, я сама ему положу, Зейнеп ханым? – лучше уж так, а то она сейчас наворотит с горой от всего сердца.

– Да, конечно, дочка, – с облегчением, – клади, сколько нужно! А завтра я отдельно буду готовить для нашего дорогого гостя!

Дорогой гость пренебрежительно фыркает и усаживается, как барин, мол, давайте, мечите харчи на стол.

Накладываю примерно со стакан, а сама бы хоть полказана слопала, до чего же аппетитно пахнет и выглядит, стараюсь риса поменьше, мяса побольше, всё-таки, баранина не жирная, потом сжалившись, добавляю ещё пару ложек с верхом, и ставлю под нос.

– Тю-ю… и это всё? – а чего ждал-то?

– В овощах не ограничен, на сладкое даже не рассчитывай! – сразу даю понять, что на этом поблажки заканчиваются, дальше не уступлю. Но он – стервец всё изворачивает по-своему,

– В каком смысле, не рассчитывай? – и вот теперь я не понимаю, это намёк? Судя по лукавой хитринке во взгляде, точно не конфеты имел в виду.

Двусмысленность вопроса буквально повисает в воздухе, густеет, и уже осязаема. Кажется, абсолютно очевидным подтекст, причём, чем дольше тяну с ответом, тем очевидней.

– Во всех! – на всякий случай перекрываю все смыслы.

– Не больно-то и хотелось, – деланно равнодушно, ковыряясь при этом в тарелке, а потом ещё и вздох обиженный, – я привык к воздержанию.

Ничего не отвечаю. Если честно, то мне его даже жаль. Сейчас бы нарубался плова, напился чаю с какой-нибудь халвой-пахлавой и был бы счастлив. А так никаких радостей в жизни. Причём давно, Ирина Львовна сказала, что почти с начальной школы.

Но жалость снимает, как рукой, когда вижу смеющиеся глаза! Вот подсвинок!

Зейнеп ханым пытается хотя бы меня накормить, как надо, но я торможу её порыв,

– Всё, всё, мне достаточно! – не хватало ещё усесться напротив него с целой лоханью плова. Хозяйка вздыхает.

Глава 17.

Ужинаем молча. Но постепенно неловкость исчезает, Тётушка Зейнеп присаживается на уголок к столу, Алексей зовёт её покушать с нами, она отказывается, и просто тает от комплиментов в адрес своего произведения. Мы нахваливаем на два голоса! И не такой уж, оказывается, это маменькин сынок говнюк, умеет правильно себя вести.

Хозяйка разъясняет, как мы будем сосуществовать. Вся их большая семья проживает в соседнем доме, том, что я видела с балкона, но пока гостим, она будет приходить каждый день, готовить, убирать, стирать и, если нужно, может оставаться с ночёвкой в спальне рядом с кухней.

– Конечно, как Вам будет удобно! – тороплюсь согласиться, и только потом понимаю, что решать не мне. Не я же гостья.

Но Алексей не возражает. Напившись чаю без ничего, поднимается и, буквально поцеловав ручку кулинарке, говорит,

– Спасибо, плов божественный! – отбывает к себе.

Зейнеп ханым, успевает потрепать его уже высохшую кудрявую макушку напоследок прямо, как ласковая мамочка и, совершенно растаяв, сопровождает влюблённым взором. А он даже не взбрыкнул!

Зато я теперь могу спокойно насладиться рулетом с нугой и орехами.

– Вы – пара? – спрашивает тихонько, когда хлопает дверь наверху.

– Не-ет, что Вы, мы только сегодня познакомились, – я просто медсестра при пациенте.

– А я вот чувствую, что ток между вами пробегает, – улыбается таинственно, – знакомьтесь, знакомьтесь…

– Спасибо, Зейнеп ханым, всё было очень вкусно, – пора закруглятся. Не нужен мне этот ток, не к добру, – надо проконтролировать кое-что, а потом поговорим о диете…

Поднимаюсь на второй, и каждая ступенька – шаг в неизвестность. Он притягивает меня и отталкивает одновременно. И цепляет, и дистанцирует. Вот интересно, укол сделал? Может, обижу, если проверять приду! Но ведь это теперь моя забота.

Стучусь.

– Не заперто! – это типа: войдите!

Захожу. Развалился вальяжно в кресле, опять в планшете своём ковыряется.

– Алёш, ты кольнулся перед ужином? – стараюсь быть очень вежливой, прямо елейной. Дежурная шприц-ручка у него всегда при себе.

– А ты-то на что? – нагло так, с вызовом. Неужели, забыл? Или нарочно? Чего взъелся? Только что всё хорошо было! – или думаешь, в сказку попала?

– Честно говоря, была такая мысль! – мне тоже палец в рот не клади, ответить сумею, – думала, что за прынц такой распрекрасный? – а на самом деле, засранец, думаю!

– Вместо урода, за которым горшки убирать и штаны менять? – от него аж заискрило! И гаджет на пол кинул! Хорошо хоть ковёр ворсистый, – не скрою, свербела мысль навалить в штаны, чтобы тебе было, чем заняться! Давай, отрабатывай зарплату! Да вот не смог, не настолько же придурок!

– Ты слышал? – как такое возможно? Достаточно далеко, плюс стена, хоть и стеклянная, но всё-таки, преграда! – Ирина Львовна тоже?

– Нет! Мама нет, только я, – бурчит под нос, опустив голову.

– Но, как?

– У меня слух феноменальный, и по губам понятно, – вроде, немного сбавил накал. Но неудобно, жуть!

– Ты прости меня, Лёш! Я же ничего не знала! Я вообще, в сердцах была! – подхожу к нему, оправдываюсь. Обидела! Знаю, что сильно зацепила! Я бы уж давно всё вывалила, а он ещё держался столько, – ты классный, красивый, никакой не инвалид, и уж точно, не урод! – нельзя парням такие комплименты делать, моды не имею. Но, как мириться то? – впрочем, сам про себя всё знаешь. Простишь? – набираюсь наглости и кладу ладонь на его руку, которой он в подлокотник вцепился, так что пальцы побелели.

– Ты, прости, – тут же успокаивается, как будто я нащупала заветную кнопку на его кисти, – чего-то понесло меня не туда.

– Всё нормально, – отпускать не хочется, рука тёплая, мягкая, я как приклеилась. Он сосредоточенно смотрит, на мою сверху. Не пойму, хочет, чтобы сняла? – давай кольнёмся? – всё-таки, убираю.

– Да я всё сделал, – уже спокойно.

– Сахар проверим?

– Валяй!

– Где глюкометр? – теперь на меня смотрит мальчишка-хулиган,

– Найди! – и как мне привыкнуть к этим его перепадам? Перескокам.

Иду к бюро, выдвигаю ящик. Угадала, достаю,

– Ничего сложного.

– В другой раз подготовлюсь! – усмехается.

– Измеришь? – подаю всё в руки, а он не берёт,

– А, что это я за тебя твою работу делать буду? – ох, какой же, всё-таки, противный! Как он меня нервирует!

– Но перед ужином-то проверял! – смотрю на последнее показание.

– А сейчас твоя очередь! – ну ладно, хоть по очереди.

Манипуляция взятия крови на анализ несложная, элементарная, но для меня становится испытанием.

Разовые спиртовые салфетки – удобная штука. Особенно, когда надо волнение скрыть. Пока упаковку откроешь, пока вытянешь за уголок, оборвёшь, крышку снова защёлкнешь.

Не знаю, чего меня потряхивает? Я ж медсестра, всё умею, а тут никаких премудростей. Но, когда он доверчиво подаёт руку, и я беру её тёплую в свою, возникает безумное желание прижать к щеке. Словно наваждение. Мотаю головой, отгоняя странные желания. Начинаю обтирать мягкую подушечку безымянного, у него очень красивые длинные аристократические пальцы, правда, подушечки все в мелких точках проколов. Приставляю автоматическую иглу и, закусив губу и затаив дыхание, делаю ещё один.

По-моему, он тоже не дышал, только глядел в это время не на палец, а на меня, такую сосредоточенную, потом выдохнул.

– Нормальный результат, – тестирую анализ в аппарате. Надо же, всё у него под контролем, даже с учётом срывов диеты. Зачем я понадобилась. Но работодательница ждёт отчёта, – возьму на минутку? – спрашиваю про глюкометр. Надо сфоткать и отправить ей показания, а телефон в номере.

– Да, пожалуйста! Можешь доложить, что жертва материнской любви чувствует себя прекрасно! – фыркает недовольно. Вот, что за человек? Нет бы, благодарить мать, за то, что создаёт такие условия! А он недоволен!

– Спасибо, – ухожу, пускай дуется дальше.

Странный парень, красивый, обеспеченный, беззаботный, но что-то с ним не то. Ему бы самое время девок кадрить, пользоваться свободой и материальной в том числе. Уж, безусловно, мамуля для своего чадушка ничего не жалеет.

А в нём обиды сидят. И нервозность, и ранимость такая, будто нет никакого охранительного барьера, будто кожи нет. Счастлив ли? Непонятно. Из-за болезни такое поведение вряд ли возможно, за столько лет адаптировался бы уже сто раз.

Не парень, а загадка…

Глава 18.

Придя к себе, частично заполняю дневник «Самоконтроля для диабетиков», который мне положила вместе со всем арсеналом Ирина Львовна. По идее, самоконтролем должен заниматься сам диабетик, но как он там выразился: я не в сказке.

Потом фотографирую показания глюкометра, свежие записи из дневника и отсылаю банкирше. В ответ приходит сухое «спасибо» и вопрос,

– Как долетели, как Алёша?

Пишу длинную подробную ответную речь, опуская момент с ужином, зачем ей знать, что Зейнеп слегка запамятовала, что такое «Стол №9».

Получаю изображение большого и указательного пальцев, соединённых колечком, значит, всё ОК.

Потом делаю несколько фоток внутри номера и с балкона: зелень сада, бассейн, соседний дом. Уже темновато, солнышко вот-вот скатится за гору, но ещё ничего, завтра красоты им пошлю. А сейчас так пока. Набираю маму, она тут же принимает звонок,

– Машуля, ну как ты там?! – в голосе тревога.

– Отлично, мам, здорово! – и начинаю по порядку рассказывать, как летели, как ехали с Шарифом, как замечательно нас встретили, плов – просто чудо!

Мама, включив громкую связь, ахает, а папа довольно добавляет вполголоса,

– Ну, я ж говорил, Верунь, нечего было так волноваться, – а я всё слышу. А ещё чувствую некоторую заминку по поводу Кузи, которого мои доброхоты отправили в аэропорт по горячим следам. Но они молчат об этом, и я молчу. В конце концов, сама виновата, что не рассказала им ничего. Мои дорогие думали сделать, как лучше, а получилось, как всегда.

Дав подробный отчёт, уже собираюсь прощаться, всё-таки, международный тариф, чего впустую деньги тратить, но мама ставит меня в тупик,

– Дочка, а как инвалид? Очень тяжёлый? Проблемный? – и что отвечать? Подумав пару секунд, рассказываю, как есть,

– Только диабет, руки, ноги, голова – полный порядок!

– Маленький, что ли? – маме, конечно, надо знать всё!

– Примерно моего возраста, – что сейчас будет!

– Так зачем ты тогда ему нужна-то? – папа зрит в корень! Мне бы тоже хотелось понять зачем!

– Ну, инсулин колоть, глюкозу в крови измерять, за диетой следить и режимом, – даже смешно, но родители в этом вопросе не сильно просвещены, так что вроде верят,

– Ты там хорошо следи за ним, чтобы мама его была довольна! – эх, дорогие вы мои, даже не представляю, чем была бы довольна его мама.

Потом мы прощаемся, отпускаю звонкий чмок в трубку, они смеются, и думаю, теперь будут спать спокойно.

Спохватившись, что не обсудила с хозяйкой диету, скорей бегу вниз.

– Ой, Машенька, а я уж сама хотела к тебе подняться, но вдруг ты заснула? Всё-таки, с дороги, как-никак.

– Да я вроде бы и не устала, в самолёте поспала, – гляжу, она намыла большое блюдо каких-то жёлтых фруктов. Не груши, не яблоки, – а что это, Зейнеп ханым?

– Мушмула, детка, попробуй! Шарифа специально отправила на базар, пока не закрылся. Алёшу побаловать хоть чем-то, а то остался парень без сладкого, – и опять мне чудится намёк, хотя в словах хозяйки его точно быть не может.

Беру маленькое яблочко, фрукт очень на него похож, только размером с крупный абрикос и по цвету такой же. Пробую. Вкус даже не могу объяснить: достаточно сладкий, сочный, чем-то и правда смахивает на абрикос и на яблоко сразу, очень приятный. Но сомневаюсь,

– А, можно ли ему? Ну, один-два-три – это куда ни шло…

– Да, что ты, дорогая моя, – всплёскивает руками, – медлар – это у нас на родине так называется, как раз полезен! Помнится, сосед наш Расул только на него и налегал, а он диабетик со стажем!

И всё же посоветуюсь с Гуглом. Набираю название и получаю среди прочего:

«Мушмула рекомендована при сахарном диабете. Тритерпены, входящие в состав, стимулируют выработку в крови инсулина. Потому полезно употребление мушмулы диабетикам: вкусно, разнообразит небогатый рацион, снижает уровень сахара…»

Не знаю, что такое тритерпены, опасаюсь не стать бы этим тритерпеном самой. С таким-то пациентом действительно терпение придётся помножить на три, но понимаю, что мне сейчас хорошо на душе,

– Ну, так я отнесу? – отсыпаю в глубокую пиалу половину, и тороплюсь порадовать капризулю.

– Беги-беги, пускай мальчик побалуется! – Зейнеп ханым солидарна со мной.

Это мы его просто жалеем по-бабски? Или что?

Даже не знаю. Хозяйка, наверное, как мать, а мне очень хочется снова увидеть задорную мальчишескую улыбку на лице этого буки. Когда он смеётся или улыбается, становится необъяснимо легко и приятно.

Стучусь. Как обычно,

– Не заперто! – думай, что хочешь, то ли можно войти, то ли нет!

– Лёш, – всё-таки, вторгаюсь, у него почти темно, рубится в планшете в какую-то игралку, – тут тётя Зейнеп побаловать тебя решила! – торжественно преподношу пиалу с фруктами. Присматривается, потом берёт в руку один,

– Аа, мушмула. Полезна таким, как я для выработки инсулина, – откусывает, жуёт, – ничего, неплохая, – добавляет с уверенностью опытного эксперта.

А я вот думаю, всё-то он знает о болезни своей, о том, что полезно, что вредно, уверена, даже больше меня, всё может контролировать сам,

– Лёш, ответишь на один вопрос? – стою напротив, опершись на бюро и наблюдаю, как он весь в азарте шустро жмёт кнопки. А я тут мешаюсь с глупыми вопросами.

– Если знаю ответ, то конечно, – соглашается, не отрываясь от игры.

– Зачем я тебе нужна? – делаю небольшую паузу и жду. Он останавливает увлекательное занятие и поднимает удивлённый взгляд, а я добавляю, – ты – взрослый человек можешь прекрасно обходиться без няньки и соглядатая. Зачем я тебе понадобилась?

– Не знаю… – смотрит недоумённо, будто только сейчас задался вопросом, – медик для сопровождения. Мама сказала: для страховки, если что-то пойдёт не так…

– Если что-то пойдёт не так, тебя госпитализировать придётся, как и меня, например, если что-то не так. Остальное и сам сможешь. Тогда нанимала бы уж сразу врача! – он призадумывается, в потёмках не понимаю выражения лица,

– Наверное, потому что она мне не доверяет, – хмыкает, – я бываю очень недисциплинированным пациентом. Сказала: поедешь с медиком, я не стал спорить.

– И даже было не интересно, что за медика к тебе прикомандировали? – хочется понять, он заодно с мамулей?

– Да я ехать-то не хотел!.. – потом его мысль делает неожиданный вираж, – а тебе было интересно, кого ты сопровождать собиралась? Какого инвалида-урода? – похоже, памятлив! Теперь чуть что, так и будет носом тыкать.

Молчу, что тут скажешь, крыть нечем. Поворачиваю на выход.

Вдруг получаю между лопаток лёгкий удар, не больно, но что-то ударяется сначала в спину, а потом едва слышно об пол, покрытый ковром. Резко разворачиваюсь, и инстинктивно ловлю мушмулу,

– Ах, ты так?! Вот тебе! – бросаю прямо в него. Он хохочет, получив в плечо,

– Войнушка?!

– А, то! – быстро нагибаюсь, снаряд пролетает мимо, резво подбираю первый и пуляю в Лёху, – и пленных не берём!

– Это мы ещё посмотрим! – заявляет обнадёживающе, и опять я чувствую в его словах подтекст…

Однако, очень быстро об этом забываю, потому что сука – Гольдман довольно метко бомбардирует меня мушмулой. Ему-то проще, у него пиала со снарядами под рукой, а мне остаётся только подбирать их, путаясь в ворсе ковра почти в потёмках!

Наконец, наступает время возмездия! Чаша опустела, а я при ядрах! Палю целыми очередями. Теперь его время ползать по полу! Но этот паразит задумал другое!

В три шага, не сильно увёртываясь от расстрела, добрался до меня и, пользуясь превосходством в силе, быстро захватил в плен!

– Попалась, птичка!

Я ещё брыкаюсь, сопротивляюсь, не веря, что это всерьёз, бормочу, что-то вроде,

– Пусти! Так нечестно! – мозг ещё продолжает воевать, но тело! Тело очень неохотно исполняет его приказы, и мои барахтанья всё меньше и меньше напоминают сопротивление, скорее наоборот, эта возня провоцирует, чтобы он ещё теснее прижал к горячей груди.

И вот, совсем отвязавшись от веления разума, затихаю. Соперник тоже. Стоит и держит в плену рук, дышит тяжело и не знает, что делать дальше! А я предупреждала, что пленных не надо брать, если чётко не понимаешь, что потом с ними делать: казнить, миловать или… целовать!

Глава 19.

Растерялся. И вот так мы и стоим в растерянности, он не отпускает, а я не ухожу. И не хочу никуда уходить, наоборот, организм требует «продолжения банкета»! А у него? Непонятно, замер и молчит.

Но бесконечно такое состояние продолжаться не может, нарастает неловкость, из которой сбегаю первой. Просто делаю небольшое движение, то ли вдох поглубже, то ли немного шевелю рукой, но вполне достаточно, чтобы он опустил свои. Отступаю.

В комнате темно, густая турецкая ночь незаметно нахлобучила на нас свою чёрную бархатную феску, в наступившей тишине отчётливо слышен стрёкот цикад. Лиц почти не видно, и мы всё не можем выйти из неловкого ступора.

Мобилизуюсь первой,

– Лёш, уже поздно, надо сделать укол.

– Д-да, – сбивается и отвечает подозрительно хрипло, – я помню, – уже собранней.

Включаю свет, начинаем, не глядя друг на друга, приводить в порядок себя и поле боя, молча собираем мушмулу по ковру, ползаем по углам, под кроватью. Неловкость потихоньку отпускает, и мы уже снова можем смеяться, перебрасываясь ещё немного жёлтыми ядрами. Потом моем их в ванной, и сидя в креслах на балконе, жуём.

Некоторое время продолжается молчаливое созерцание чёрных силуэтов деревьев в саду и окон противоположного дома, в которых горит свет. Но и это сделано, отчётливо понимаю: больше нет ни единого повода задержаться. Надо отчаливать. Поднимаюсь,

– Ну, я пошла, – не останавливает. В темноте выражения его лица не видно. Делаю контрольный выстрел в голову,

– Про укол помнишь? – недовольный вздох,

– Помню, помню! – явно не нравится мой повышенный контроль, но что делать? Я ещё не совсем в нём уверена. И, всё-таки, кажется, сегодня мы заметно сблизились, и не такой уж противный этот господин Гольдман.