Мой сладкий

Глава 20.

Протираю спиртом, собираю двумя пальцами небольшую складку кожи и, приставив автомат с насаженной иглой, нажимаю кнопку. Щелчок.

А потом делаю вдох, и он со мной. Считаю про себя, как полагается, до десяти, вынимаю иглу,

– Ну вот, сделали!

– Спасибо! – за что благодарит?

– Это ж моя обязанность, – отворачиваюсь, сбрасываю иглу, убираю обратно в ящик все принадлежности.

– Забрать у меня половину боли?.. Это не входит в обязанности!

Надо повернуться к нему. Надо что-то ответить. Я сама не знаю, как сорвалось с языка! Даже подумать в тот момент не успела!

Всё же поворачиваюсь. Гляжу, а он совершенно серьёзен, и во взгляде нечто такое! Если бы я умела читать в глазах, то прочла бы надежду!

И мне становится совершенно ясно в эту самую минуту, чего не хватает этому избалованному богатому, ни в чём не знающему отказа, парню!

Тепла! Простого человеческого участия! Настоящей искренней заботы! Он, по сути, совсем одинок! И вот этот укол, который прекрасно мог сделать сам, или подставить мне что-нибудь нейтральное, да даже ягодицу, и есть тот знак доверия, которое он мне оказывает.

Принял меня за близкую, подпустил к себе! За что? Разве я дала повод? Ну, сказала, не шибко подумав, просто на эмоциях. Поиграла с ним в войнушку, будто нам лет по пятнадцать, а он повёлся на элементарное внимание, как наивный, ничего не знающий о людском коварстве, щенок потянулся бы за человеческой лаской.

В душе щемит от желания погладить тёмные вихры, прижать к груди этого большого обиженного ребёнка, а в голове иголочкой тыкает мерзкая мыслишка, что всё обычно так и начинается, буквально недавно проходили: сначала пожалеть, потом приласкать, потом полюбить и прирасти, а после этого жизнь полетит в тартарары. Тем более, что меня наняли на полгода на работу, а не руку и сердце на всю жизнь предложили.

– Лёш, пора спать, – капитулирую, он отдал, а я не взяла! Не решилась! И сделала вид, что не поняла!

– Да, конечно, – огонёк надежды моментально гаснет в красивых карих глазах, взгляд прячется за завесу пушистых длинных ресниц, голос становится чужим до официальности, – спокойной ночи.

– Не засиживайся, пожалуйста, допоздна, – касаюсь плеча напоследок. Под ладонью камень. Поздно проявлять заботу, теперь она выглядит слишком лживо. Я его разочаровала, растоптала только что слабый нежный росток…

Остаётся уйти.

Всё-таки испоганить вечер я сумела.

Захожу к себе, расстилаю постель, отправляюсь принимать водные процедуры, а сама всё об одном и том же: что не так-то? Что надо было сделать? Пожалеть? Не думаю, что ему нужна жалость. Поделиться любовью? А со мной много, кто делился? У меня лишней души нет и лишних нервов тоже. Да и любви лишней не припасла. Я совсем недавно с такой крутой горки скатилась, что теперь надо сильно постараться, чтобы поднять себя назад.

Кем я, в конце концов, прихожусь этому чужому парню? В должностной инструкции, приложенной к договору, который меня обязала подписать его деловая мамаша, ни слова не сказано, что я должна быть нянькой, жилеткой для соплей и купать её драгоценное чадо в лучах любви и ласки!

Уже в постели лежу, а всё подбираю себе аргументированные оправдания. С чего бы? Меня ж никто не винит! Ну, разве что сама себя! И не словами, не мыслями, а странной щемящей болью в груди, беспокойной тревожностью, которая, будь немного посильней, победила бы все аргументы и, сорвав с постели, погнала бы на другое крыло дома. Туда, где возможно, так же не может уснуть один кудрявый кареглазый парень с широкими плечами, сильными руками и теплой нежной кожей на животе.

Все эти мысли кружатся, рвутся на маленькие клочки, путаются и, в конце концов, исчезают в туманности сна, всё-таки срубившего меня после длинного, сумбурного дня. Первого дня моей новой, так не похожей на прежнюю, жизни…

Утром просыпаюсь от того, что кто-то монотонно бубнит рядом. Лежу, вслушиваюсь, но ничего не понимаю. Приоткрываю глаз, солнышко уже вовсю старается, с балкона лёгкий ветерок колышет прозрачный тюль, и «ту-ту-ту-гу-гу-гу» тоже доносится оттуда. Поднимаюсь неслышно, тихонько подкрадываюсь и наблюдаю такую картину: птичка, похожая на голубя, но помельче и бежевая, а не сизая, с тёмным ободком сзади на шее, гладкая, изящная, как статуэтка, неторопливо расхаживает по полу балкона, а на перилах выступает гоголем такая же, чуть побольше и поярче оперением. Наверное, у пернатых тут свидание назначено, не спугнуть бы. Точно, самец за самочкой ухаживает. Крылышки расправляет, хвостик пёрышками кверху топорщит, а сам «гу-гу-гу»! Вдруг, как скакнёт вниз и выдал впечатляющее «вах»!

А ей хоть бы что, топает мелко по полу, словно невеста в каком-нибудь горском танце, типа лезгинки, и помалкивает. Самец голову книзу и «гу-гу-гу», а она ни гу-гу. Он заходит на новый круг, и всё повторяется.

Вот что значит, в природе отношения толково устроены! Женское дело – помалкивай, да выбирай женихов, а мужское – шевелись, пока не увели избранницу. И всё по-честному. Уж если ухаживает, то всерьёз, налево не полетит, как некоторые. И букой сидеть не станет, как другие некоторые. А может, этим другим некоторым самочка-то и не приглянулась! Вот пойми тут! Это ж не птицы.

Голубок, меж тем, приближается к подруге, выпячивая грудь, покачивая головой и снова громко выкрикивая своё «вах», будто сова ухает! Думаю, уболтает девку.

Глава 21.

Пора умываться и отправляться к Зейнеп, кажется, слышу возню на нижнем этаже, наверняка хлопотливая хозяйка уже вся в заботах, а я – бездельница так и позабыла обсудить диету, по которой ей придётся готовить ближайшие шесть месяцев.

А ещё очень хочется увидеть море! И хотя бы побродить немного по воде босиком, наверное, купаться ещё холодно, но ноги я бы намочила точно! А как много интересного вчера показывал Шариф! Вот бы везде побывать!

Собираюсь, привожу себя в порядок, надеваю трикотажный костюмчик: шортики и маечка весёленькой лимонной расцветки, волосы в высокий хвост, и готова. И думаю: к сожалению, я на работе. Вот, если мой подопечный возжелает, тогда возможно и удастся что-то увидеть, а так сиди, Маша, и помалкивай в тряпочку.

Как-то так получается, что, выйдя из своего номера, вместо того чтобы спуститься к Зейнеп, пересекаю холл мимо лестницы и тихонько пробираюсь к дверям соседа. И какой чёрт меня несёт туда? Сама не знаю, только очень хочется убедиться, что хорошо всё у Лёшки, а ещё… хочу увидеть, как он спит. Не знаю, зачем мне это, но видимо, зачем-то нужно.

Для подстраховки немного скребусь в дверь, чисто чтобы соблюсти приличия и не ломиться, куда не следует без спроса. Но, как и думала, в ответ, вместо «не заперто» – тишина. Очень осторожно выжимаю ручку двери вниз, исхитрилась практически без щелчка, а у него и правда, не заперто! Нос сунула, ни звука, только сквозняком потянуло, тоже с открытым балконом заснул. Аккуратно придерживаю дверь, а то сейчас ветром захлопнет со всего маху, притворяю и не дышу, будто от моего дыхания может зависеть громкость защёлки.

Фу-ух! Получилось тихо. Крадусь в спальню, хорошо, что дверь нараспашку и, остановившись у самого входа, замираю.

Спит, конечно, беспробудным сном, наверняка полночи играл в свои игрушки, а теперь покрывало на полу, растянулся в позе бегуна и обнимает подушку.

И мне тут же вспоминается, как мы с девчонками на работе обсуждали, почему некоторые люди, даже повзрослев, не расстаются с детскими привычками, когда компаньоном в кровати являлась мягкая игрушка. Помнится, я сама очень долго спала с плюшевым мишкой, да и Кузин Тедди бывал в моей постели.

И договорились до того, что Лариска предложила,

– Спросим у Гугла! – мы тогда смеялись ещё,

– А Гуглу-то, откуда знать ответ на такой важный вопрос?

– Так ему британские учёные всё докладывают! – не отступалась Лариска, а потом, действительно нашла психологическую статейку, уж не знаю, какие учёные доложили, но ответ был таков:

Если человек во время сна чаще всего обнимает подушку, то это может значить не что иное, как чувство незащищенности, другими словами, такому человеку позарез нужна дополнительная ласка, любовь, а также моральная поддержка.

Ещё там говорилось, что подобная поза во время глубокой фазы сна означает, что эти люди спокойные и уравновешенные по природе и чётко знают, чего хотят, оценивая адекватно свои возможности, имеют конкретную цель и знают, как её достичь.

Вот тут я пока ничего не могу сказать, может изначально по природе, Алексей и таков, но его неожиданные выпады никак не укладываются в эту концепцию, а чего он хочет, вообще не знаю.

А ещё в той статейке было, что любители обнимать подушку являются очень нежными и ласковыми любовниками, уважают чувства своих партнеров, к тому же из них получаются прекрасные жены или мужья и хорошие родители. Вот этот момент я отлично запомнила! Интересно, предположение о том, что он ласковый и нежный любовник, верно?

Но была и другая версия: они беззащитны и очень слабы, не хотят расставаться с детскими годами. Такие натуры являются довольно чувствительными и импульсивными, у них частые перепады настроения.

И вот последняя мысль кажется наиболее здравой в отношении Лёшки, по крайней мере, впечатление из вчерашнего сложилось. То, что ему нужна дополнительная ласка, любовь и поддержка, я очень хорошо почувствовала. И одно другого не исключает.

А может, он спит в обнимку с подушкой, просто потому что это дело привычки? Даже не знаю.

По крайней мере, сейчас герой-любовник дрыхнет так сладко, как ангелок безгрешный, хотя и очень соблазнительный в натянувшихся на попе боксёрах, выгодно представив моему взору свои тылы, демонстрируя идеальные длинные ноги, широкую трапецию плеча и спрятав лицо в подушку. Вижу только хаотичный разброс тёмных кудрей на белом фоне. Как он там не задохнулся?

Ловлю себя на том, что поступаю некрасиво и, устыдившись порыва, с которым не сумела совладать, потихоньку отползаю. Пускай ещё немного поспит зайка…

На первом этаже вовсю кипит жизнь. И разливается сногсшибательный аромат кофе! Густой натуральный запах свежесваренных молотых кофейных зёрен с ноткой шоколада и карамели. Я ещё только спускаюсь, но уже иду за этим шлейфом и исхожу на слюну, как собака Павлова!

Я вообще к кофе неравнодушна, пробую разные рецепты дома сама, иногда заглядываю в кофейни. Хотя это и дорогое удовольствие, потому как уважающее себя заведение, не подчующее посетителя тёмной бурдой под громкими названиями Капучино или Американо, а предлагающее истинно качественный напиток, спрашивает за него недёшево. По крайней мере, с зарплатой медицинской сестры завсегдатаем не станешь, точно! Не так уж часто я себе позволяю подобную роскошь. Но сейчас особенно умопомрачительно пахнет!

Глава 22.

– Доброе утро! – явление меня народу. Именно народу, потому что кроме Зейнеп, хлопочущей у плиты, за столом завтракает Шариф,

– Доброе утро, Маша! – вскакивает радостно и немного неловко, будто госпожа застала работника за неблаговидным и предосудительным делом.

– Здравствуй, Машенька! Как спалось? – Зейнеп – сама доброта и забота.

– Отлично! – рапортую, – как упала, ударилась о подушку, так сразу сознание и потеряла! – она хохочет, видно не слыхала такого выражения.

А Шариф цветёт, как маков цвет и глядит своими чёрными глазищами так, будто вместо завтрака съесть решил,

– А ты чего вскочил-то? – спрашиваю, – я ж тебе не Английская королева!

– Гостья! – отвечает довольно, не сводя глаз. Может, напрасно я шорты с майкой нацепила? Хотя вчера пока ехали до дома, не заметила, чтобы народ сильно в паранджи кутался.

– Машенька, ты кофе какой любишь? – Зейнеп спрашивает, а сама уже подаёт красивую расписную чашечку на таком же блюдечке и стакан воды.

– А вот, как Вы сварили, Зейнеп ханым, такой и хочу попробовать! – нисколечко не льщу, – пахнет м-м! Офигенно! Я могу ингаляции делать над Вашим напитком!

– Это по-турецки! – поясняет Шариф, – мама варит замечательный кофе. Он густой, и его полагается запивать водой.

– А ещё вот! – на столе появляются свежие булочки с разной начинкой, ломкий творожный сыр в каких-то травках и семенах, пиала с персиковым вареньем и до кучи ко всему, Зейнеп наливает из пузатого чайника большую чашку довольно крепко заваренного чёрного чая.

– Это всё мне? – не привыкла я столько на завтрак. Пара печенюшек, наспех заглоченных с бокалом растворимого суррогата. И бегом на работу! Вот моё обычное утреннее меню.

– Тебе, дорогая, тебе! – подтверждает, – надеюсь, не на диете?

– Неа! Какая уж тут диета, когда красота такая и вкуснота! – но сначала всё же кофе. Пью его запах и вкус одновременно и наслаждаюсь. Он ещё довольно горяч, но уже не жжётся, так что могу распробовать весь букет. Млею! – Вы волшебница, Зейнеп ханым?

– Да, мама – волшебница! – подтверждает Шариф, однако, всё это время не сводящий глаз с меня, а не с мамы. А она довольна,

– Кушайте на здоровье!

Перепробовала всё и всё оценила,

– Я в раю, что ли? Или в сказке? – настроение на верхней планке, вот-вот зашкалит! Впереди шесть месяцев такой беззаботной сладкой жизни!

– Можешь желания загадывать! – это Шариф предлагает.

– Море хочу увидеть поближе! – это пока первое, – ну и город посмотреть не из окна автомобиля.

– И это – желания? – хмыкает, – проще простого! Хоть сейчас! Я сегодня абсолютно свободен! – весь расплылся от уха до уха, – Правда, ана? – я так понимаю, это означает «мама». Но для меня-то не проще, я ж не отдыхать явилась,

– Ну, уж только не сейчас! – торможу его прямо в полёте, – Зейнеп ханым, мы ведь вчера о диете Алексея так и не поговорили, – и улыбка с довольного лица парня стекает, как-то сама собой.

Шариф начинает хмурить свои невероятные брови, что крайне ему не идёт. Самое красивое в лице этого парня – угольно-жгучие, словно спелые мокрые черносливины, глаза. И вот когда они светятся радостью, то преображают неидеальность черт в бездну обаяния. А когда он сдвигает вместе, нависающие над ними кусты, сразу же сливающиеся в единую мохнатую монобровь, то видок немного пугает. Надо ему посоветовать, разрядить что ли, эту дикую поросль.

– Да! Вот что я тут подумала! – подсаживается тётушка Зейнеп, отнимая моё внимание у сына. И дальше мы начинаем обсуждать продукты, нормы углеводов, сахарозаменители, виды хлеба и круп, которые немного, но можно, предпочтительные способы приготовления, содержание глюкозы и хлебные единицы.

Парню всё это абсолютно по барабану, но он упорно высиживает за столом, ожидая, когда закончим.

– Я буду есть тоже самое, что и Алексей, – завешаю нашу деловую беседу, затянувшуюся минут на сорок.

– Но почему?! – возмущению его нет предела. – Это он больной, а ты-то здорова!

– Потому что парню нужна поддержка! – с пониманием отвечает за меня Зейнеп, вот что значит, тонкое женское понимание сути, – он не должен чувствовать себя обделённым! – но всё же, и она даёт слабину, – я найду, когда тебя побаловать! – подмигивает многозначительно.

Я уже было собираюсь ударить себя пяткой в грудь, что это на полном серьёзе, без поблажек, но только успеваю открыть рот, как наверху хлопает дверь, и мы умолкаем. Хозяйка резво убирает со стола остатки соблазнов и выставляет варёные яйца, ещё сыра, тонко, почти до прозрачности на просвет, порезанный зерновой хлеб, баночку с яблочным джемом,

– На сорбите, – отчитывается мне шёпотом.

– А я всё слышу! – ещё бы! Уникум-то наш! – Здравствуйте!

– Доброе утро, сынок! Как спалось? – сколько же доброты в этой женщине? В глазах неподдельная забота.

– Прекрасно! – а по лицу и не скажешь.

– Здрасьте! – буркает недовольно Шариф, ведь мы не успели обсудить с ним, как мне попасть на море. Поняв, что так и не поговорим, он поднимается и под осуждающим материнским взглядом уходит на улицу. Хозяйка снова принимается варить кофе персонально для нашего господина, а я тоже говорю,

– Привет! – смотрю, на голове у него взрыв на макаронной фабрике, щёки подёрнулись тёмной щетиной, не той трёхдневной, что придаёт особого мужского шарма, а только проступившей, неопрятной. Да и отлежал одну сторону так, что красная складка от виска до подбородка. И взгляд недовольный, – Хмурое утро!

– Привет, Весёлый паровозик, – парирует беззлобно, стащив с тарелки кусочек сыра.

– Почему паровозик?

– Ну, если я – Хмурое утро, то ты – Весёлый паровозик! Мультик посмотри, узнаешь.

Надо будет глянуть, а то, на что он намекает? Что я толста, как паровоз?

Глава 23.

– Лёш, – начинаю старую песню, – ты не… – обрывает, не дав договорить,

– Не забыл! – хмурится, но в отличие от Шарифа, его недовольная мордаха не пугает, а напрашивается на поцелуй той самой намятой розовой складки на колючей щеке, – хватит проверять! Мне не пять лет, чтобы ты долбила постоянно, как дятел! – он дуется, а я сижу и улыбаюсь. И он видит это, вскинув глаза в своём праведном недовольстве,

– Ты чего? – на всякий случай проводит ладонью по лицу, – что-то не так?

В это время Зейнеп ставит перед ним кофе,

– Вот, сынок, попробуй! – и он, вдохнув волшебного аромата, добреет, и недовольная морщинка между бровей сразу исчезает.

– Теперь всё так! – успокаиваю.

Прихлёбывает напиток богов мелкими короткими глотками, смакуя наслаждение,

– Потрясно, тётя Зенеп! – а она просто тает от короткого комплимента,

– Для тебя старалась, дорогой мой! – вот чужой же парень! А у неё это «дорогой» выходит так нежно, так искренне, что невозможно поверить, чтобы она чувствовала по-другому. И Алёшка доволен, в ответ расцветает благодарная счастливая улыбка, которая очень ему к лицу.

И теперь мы все втроём сидим и улыбаемся. Наш господин, тем временем, уплетает за обе щеки всё, что ему дадено, как и полагается молодому полноценному мужчине. Как здорово, что Зейнеп успела убрать лишнее!

Когда трапеза подходит к завершению, задаю вопрос,

– Лёш, какие планы на сегодня? – глядит недоумённо, мол, какое тебе дело до моих планов?

Но я-то имела в виду общие!

– Не хочешь до моря прогуляться? Шариф может показать нам достопримечательности, – и тут я понимаю, что только что допустила непростительную ошибку,

– Вот и отправляйся с Шарифом! – всю благость с лица, как ветром сдуло! Опять превратился в человека – говно! – я никуда не собираюсь!

Я даже растерялась, поднимаю глаза на Зейнеп, сразу же отступившую к раковине. Она только головой качает. Естественно мне. Да что же за парень-то такой вредный! Не хочет, ну и не надо!

– Было бы предложено! Нравится сидеть в четырёх стенах, пожалуйста! – что я с ним теперь церемониться буду, что ли? – а я поеду! Можешь мамочке своей доложить, что рядом не сижу, как пристёгнутая! – вскакиваю со стула и бегу к себе,

– Спасибо большое, Зейнеп ханым, – кричу уже с лестницы, в ответ слышу,

– На здоровье, дочка! – и одновременное,

– Вот, дура! – понятно от кого.

А мне уже плевать! Я закусилась! Сейчас, как наряжусь, как наведу красотищу! И к тебе, поросёнку этакому, перед уходом загляну обязательно, так сказать, образ запечатлеть, чтобы скучал не шибко!

Или, наоборот, чтобы стены тут грыз, что отказался! И «дуру» припомню!

Исполнившись праведного гнева, прихожу в свои апартаменты, сходу распахиваю шкаф, я всё самое лучшее с собой привезла, как знала! Не гляди, что за недоделком сопливым ехала ухаживать!

Так-так! Чем бы нам поразить в самое мурчало некоторых злых котиков?

Пожалуй, красный топик в белый горошек с открытой спиной с шортиками наоборот белыми, очень подойдёт! Тем более, сидит это костюмчик на мне, как влитой, и при желании, может поработать купальником, хотя вряд ли мы с Шарифом задержимся на пляже. Ну что ж, поправляю высокий хвост, выпустив из него игриво прядку на виске, немного косметики, не чтобы как на вечеринку в клуб, а чисто оживить белизну. Потемнила бровки, тронула реснички тушью, губки розовым блеском, чуток того же блеска под скулы, слегка растёрла и… я – красотка! Самой себе нравлюсь!

Примерила каблучки, но потом, всё-таки сжалилась над ногами и ограничилась бежевыми сандалетами-ремешками и маленькой сумочкой-кошельком в тон. Последний взгляд в отражение, идеальна: нигде ничего не выпирает, спасибо отсутствию аппетита в последние недели после Кузиного предательства. Боже, как давно это было! На фига мне сдался тот Кузя? А теперь талия узкая, ножки ровные, достаточно длинные, сама, как куколка и анфас, и профиль, и со спины, если обе дверцы с зеркалами открыть разом и извернуться, то можно увидеть. Ну, держись, Гольдман, я уже иду!