А Снег Всё Шёл

А снег всё шёл

Снег валил третьи сутки — густой, настойчивый, словно небесная канцелярия решила списать за год все невыпавшие осадки. Город тонул в нём без паники, молча, как огромный корабль, у которого отказали все двигатели, но он ещё даже не накренился. Витрины светились размытыми жёлтыми пятнами, фары машин выхватывали из темноты мечущиеся белые хлопья, и в этом свете снег на секунду становился видимым, осязаемым, а потом снова растворялся в серой мгле. Вывески, фонари, светофоры — всё превратилось в размытые акварельные мазки, город утратил резкость очертаний и сделался похож на старую фотографию, которую забыли вынуть из проявителя. Звуки тоже изменились: гул машин стал глуше, шаги прохожих — мягче, и даже редкие автомобильные гудки доносились будто сквозь толстое ватное одеяло. Снег съедал шум, как время съедает память.

Георгий стоял в прихожей, застёгивая молнию на куртке до самого подбородка, и уже жалел, что вышел. Но дома оставаться было нельзя. Квартира — стандартная однушка на девятом этаже, двадцать шесть квадратных метров, которые он когда-то гордо называл «своим углом», — в этот вечер ощущалась склепом. Холодильник гудел свою бесконечную монотонную песню, за окном мельтешил снег, а он сидел на кухне и смотрел в одну точку уже битый час. В раковине — немытая кружка с остатками растворимого кофе. На столе — телефон с уведомлением от банка о списании квартплаты. На полу — тапочки, которые он машинально поставил ровно, хотя никто не оценит. И это «никто» вдруг навалилось всей своей бетонной тяжестью. Он натянул свитер, куртку, шапку — и почти выбежал. Не из дома — из тишины. Она была там такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Даже звук застёгиваемой молнии прозвучал как вызов этой тишине — резкий, металлический, почти героический.

Он шагнул на крыльцо, и снег сразу ударил в лицо — не злой, не колючий, а мягкий, почти ласковый, но до обидного равнодушный. Под ногами скрипнуло, и звук этот показался чужим, словно принадлежал другому человеку, который просто взял его имя. Георгий — нет, не Григорий — сунул руки в карманы и пошёл вдоль проспекта, никуда не торопясь. Карманы были пусты, если не считать мятой пачки сигарет, которые он так и не бросил, и зажигалки с полустёртым логотипом какого-то бара, где он не был уже года три.

Имя. Вот вечная заноза. Тридцать четыре года он носит это имя, и тридцать четыре года окружающие с упорством, достойным лучшего применения, переиначивают его на свой лад. Георгий. Победоносец. Змееборец. В паспорте чёрным по белому. Но коллеги, троюродные тётки, даже участковый врач в поликлинике — все с какой-то необъяснимой лёгкостью превращают его в Григория. Гриша, Гришенька, Григорий Иванович. Как будто быть Георгием — это привилегия, которую ещё надо заслужить, а он пока не дотянул. Как будто его настоящего недостаточно, и миру проще выдать ему запасную, более удобную для произношения личность. Он давно перестал поправлять. Только внутри каждый раз что-то сжималось — маленькая пружина одиночества, делающая ещё один виток. Сейчас эта пружина была сжата до предела. Он вспомнил вчерашний разговор с мамой по телефону. «Гришенька, ты там не мёрзнешь? Шапку-то надел?» Он ответил: «Надел», — и не стал поправлять. Что толку? Она звала его Гришей с детства, потому что так звали его отца, которого Георгий почти не помнил. Может, она видела в нём не сына, а продолжение мужа? Или просто привычка. Люди вообще редко вдумываются в слова. Имя — это звук, ярлык, не более. Но отчего-то каждый раз, когда его называли Григорием, он чувствовал себя стёртым, как монета, на которой уже не разобрать год чеканки.

Двор кончился, и он вышел на проспект. Улица была заполнена людьми, несмотря на снегопад. Все куда-то спешили, придерживая воротники, скользя по тротуару, пряча лица в шарфы. Каждый был сам по себе, как отдельная планета с собственной орбитой, и эти орбиты не пересекались. Георгий шёл сквозь толпу, и никто не смотрел на него. Он мог бы исчезнуть прямо сейчас — раствориться в снежной круговерти, — и никто бы не заметил. В этой мысли была странная свобода, почти успокоительная. Невидимка. Человек-невидимка, которого даже имя собственное не держит.

Он проходил мимо продуктового магазина. Окна светились резким неоновым светом, за стеклом толкались люди с корзинами, и на большом плакате красовалась акционная цена на гречку. Девяносто два рубля. В прошлом году — сорок. Зарплата выросла в два раза. Цены — в три. Он мысленно произвёл несложное арифметическое действие и понял, что стал беднее примерно на треть. Он вспомнил, как полгода назад сидел в кабинете начальника, и тот торжественно объявлял о повышении. «Вы этого заслужили, Георгий... э-э-э...» — начальник запнулся, глядя в бумаги, и Георгий с ужасом понял, что тот сейчас тоже ляпнет «Григорий». Но обошлось. Начальник просто не назвал его никак. А теперь эта прибавка к зарплате таяла быстрее, чем снег на ладони. Он пересчитывал бюджет в уме уже в сотый раз: аренда, еда, проезд, лекарства от давления, которые он покупал матери. Оставалось — кот наплакал. И ведь он не шиковал. Не покупал дорогих вещей, не ездил в отпуска. Просто жизнь сама по себе стала предметом роскоши. Инфляция — это не цифры в новостях, это когда твоя собственная жизнь обесценивается с каждым днём. Работаешь больше, а получаешь меньше. Уравнение, которое не сходится, сколько ни бейся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.