Обречённые Души: Пепел и Звёзды

На одном из мостов ей встретился патруль — двое всадников в золотых доспехах, с копьями наперевес. Они остановились, преграждая путь. Адель, не дожидаясь вопросов, достала кошелёк и протянула несколько серебряных монет. Старший патрульный, не глядя, сгрёб деньги, кивнул и тронул лошадь, освобождая дорогу. Ни слова. Ни вопроса. Только дань. Всё, как везде.

Она поехала дальше.

Цитадель ордена Кровавой Луны возвышалась в самом центре каньона, врезанная в скалу, которая служила опорой всему ущелью. Она была огромна, мрачна, с узкими окнами-бойницами и массивными воротами, украшенными гербом ордена — полумесяцем, залитым кровью. Рядом с ним, на соседнем флагштоке, висел флаг Гондерфелла — золотой жук на фиолетовом поле. Два символа, два хозяина, одна земля.

У ворот Адель остановилась. Здесь её уже ждали — двое стражников в тёмных доспехах, с гербом Кровавой Луны на груди. Они не были вампирами — просто люди, слуги ордена. Но их глаза смотрели холодно, оценивающе, без тени эмоций.

— Цель визита? — спросил один, и голос его прозвучал глухо, как из склепа.

— У меня дело к Ордену Кровавой Луны, — ответила Адель, не слезая с лошади. — Важные новости. Меня ждут.

Стражник переглянулся с напарником, потом кивнул.

— Следуйте за мной.

Она спешилась, передала лошадь конюху — такому же мрачному человеку с пустыми глазами — и вошла в цитадель.

Внутри было темно. Не просто сумрачно — именно темно, так, что глаза не сразу привыкали. Свет давали только редкие светильники — те же бледные грибы, но здесь они росли прямо на стенах, образуя причудливые узоры. Коридоры петляли, уходили вниз, вверх, разветвлялись. Адель шла за стражником, стараясь запомнить дорогу, но быстро поняла, что это бесполезно. Цитадель была лабиринтом, построенным так, чтобы чужаки в нём терялись.

Где-то впереди, в глубине этого лабиринта, её ждали те, с кем она собиралась говорить. Вампиры. Древние, могущественные, опасные. Те, кто правил Пантерхолдом из тени задолго до прихода Гондерфелла. Те, кто выжил, заключив сделку с завоевателями.

Она знала, с какими сомнительными личностями ведёт дела. Знала, что доверять им нельзя. Что любая услуга с их стороны будет иметь свою цену — и цена эта может оказаться слишком высокой.

Но выбора не было.

Она шла вперёд, в темноту, навстречу неизвестности.

Глава 6: Сделка с тенью

Коридоры цитадели Ордена Кровавой Луны были подобны внутренностям гигантского каменного зверя. Они петляли, разветвлялись, уходили вниз и вверх, пересекались в самых неожиданных местах. Стены, сложенные из тёмного базальта, были покрыты резьбой — сцены охоты, пиршеств, битв, жертвоприношений. Везде, куда падал взгляд, виднелся один и тот же символ — полумесяц, залитый кровью. Герб ордена.

Адель шла за стражником, и её шаги гулко отдавались под сводами. Она пыталась запомнить дорогу — поворот налево, лестница вниз, длинная галерея с колоннами, ещё один поворот — но быстро поняла, что это бесполезно. Цитадель была построена так, чтобы чужаки в ней терялись. Возможно, для того, чтобы они никогда не вышли обратно.

Но Адель не боялась. Она пришла сюда не как жертва, а как деловой партнёр. У неё было то, что нужно Ордену. И у Ордена было то, что нужно ей.

Она думала о том, как изменился Пантерхолд за эти годы. Когда-то, ещё каких-то пятнадцать-двадцать лет назад, Орден Кровавой Луны был легендой, страшной сказкой, которой пугали детей. Вампиры правили провинцией из тени — невидимые, неуловимые, всемогущие. О них знали только те, кому полагалось знать: наместники, старейшины, главы гильдий. Остальные лишь догадывались, шептались по углам, рассказывали истории о ночных исчезновениях и бледных фигурах, появляющихся в лунном свете.

С приходом Гондерфелла всё изменилось.

Маски пришлось скинуть. Но, как ни странно, Орден от этого только выиграл. Теперь им не нужно было прятаться. Они стали официальными наместниками завоевателей, их власть была признана, их статус — закреплён договорами и печатями. Они могли спокойно набивать карманы вместе с Гондерфеллом, собирая дань с населения, и одновременно творить те бесчинства, которые свойственны властным, бессмертным существам, не связанным человеческой моралью.

Адель знала, с кем имеет дело. Знала, что вампиры — больше не люди. Что их представления о добре и зле, о чести и справедливости отличаются от человеческих так же, как день отличается от ночи. Но ей было всё равно. Сейчас её интересовало только одно: получить то, за чем она приехала.

Она шла по коридорам в предвкушении исполнения своего плана. В предвкушении чего-то грандиозного, того, ради чего она вечно пропадала в разъездах, не объясняя никому, куда и зачем едет. Здесь, в этой цитадели, она получит то, с помощью чего сможет воплотить в жизнь свою цель. Цель, которая, по её мнению, способна изменить положение «Трёх Изумрудов». Дать им шанс. Настоящий шанс, а не жалкое существование в подполье.

Стражник остановился у массивной двери, украшенной всё тем же символом — полумесяцем, залитым кровью.

— Вас ждут, — сказал он и отступил в сторону.

Адель толкнула дверь и вошла.

Зал, в котором она оказалась, был погружён во мрак. Не в тот мягкий полумрак, что царил в коридорах, а в абсолютную, густую темноту, которую не могли разогнать даже керосиновые свечи на стенах. Все окна — высокие, стрельчатые, занимавшие почти всю дальнюю стену, — были наглухо завешаны тяжёлыми бархатными шторами тёмно-бордового цвета. Ткань не пропускала ни лучика света, и от этого зал казался склепом.

Посреди зала стоял длинный стол из тёмного, почти чёрного дерева. Он был уставлен свечами — десятками, если не сотнями, — и их неровное, дрожащее пламя было единственным источником света. Свечи были разной высоты: одни уже почти догорели, застыв лужицами воска на столешнице, другие только начинали свой путь. Они отбрасывали длинные, пляшущие тени на стены и потолок, создавая иллюзию движения — будто сам зал был живым существом, которое дышало и наблюдало за гостьей.

Адель села за стол. Стул был жёстким, неудобным — явно не рассчитанным на долгие посиделки. Она положила руки перед собой и стала ждать.

Ждать пришлось недолго.

Из абсолютного мрака дальней части зала, куда не достигал свет свечей, вышел он. Его появление было беззвучным — ни шагов, ни звяканья доспехов. Просто в какой-то момент темнота сгустилась, обрела форму, и вот он уже стоял у противоположного конца стола.

Мужчина, закованный в тяжёлые тёмные доспехи. Они были не просто чёрными — они казались вырезанными из самой ночи, из той субстанции, что обитает в глубинах пещер, куда никогда не проникал свет. Металл был покрыт тонкой гравировкой — узорами, напоминавшими то ли древние руны, то ли стилизованные языки пламени, то ли вены, по которым текла не кровь, а что-то иное. На плечах покоился красный плащ — тяжёлый, почти бархатный, ниспадавший до самого пола. Его цвет напоминал не о благородстве, а о крови — густой, тёмной, запёкшейся.

Лицо вошедшего скрывал глухой шлем с узкой прорезью для глаз. В этой прорези не было видно ничего — только темнота, но Адель чувствовала: оттуда смотрят. Оценивают. Взвешивают.

Он сел напротив. Его движения были плавными, текучими, лишёнными той угловатости, что свойственна людям в тяжёлой броне. Казалось, доспехи были не нагружены на него, а являлись частью его самого — второй кожей, сросшейся с телом за столетия. Его поза была спокойной и собранной: руки в латных перчатках сцеплены перед ним на столе, плечи расправлены, голова чуть наклонена. В этом спокойствии чувствовалось не просто дисциплина — чувствовалось хищное терпение. Терпение существа, для которого время не имеет привычного значения. Которое может ждать год, десять лет, столетие — и не почувствовать разницы.

Адель смотрела на него и пыталась представить, что скрывается под шлемом. Воображение рисовало лицо — слишком бледное, почти лишённое тепла, с чертами, холодными и застывшими, словно высеченными из камня. Глаза — неподвижные, пронизывающие, с едва уловимым отблеском чего-то нечеловеческого. Губы — тонкие, бескровные, редко растягивающиеся в улыбке, а если и растягивающиеся, то улыбка эта не сулила ничего хорошего.

— Леди Адель, — произнёс мужчина. Голос его был слегка хриплым, но внушительным, как раскат далёкого грома. — Именно так я вас себе и представлял.

— А вы, я так понимаю, Хром? — спросила она, сохраняя спокойствие.

— Верно. — Он чуть наклонил голову, и пламя свечей отразилось в тёмном металле его шлема. — Желаете выпить или сразу к делу?

Адель позволила себе лёгкую усмешку.

— Сегодня можно и выпить. Я давно не была так близка к успеху, поэтому отметить грядущее имеет смысл.

— Вино?

— Да, было бы неплохо.

— Отлично. — Хром помолчал, и в этой паузе было что-то зловещее, как затишье перед бурей. А потом он внезапно заорал, и его крик разорвал тишину зала, как удар грома: — ГАНС! ЖИВО СЮДА, МЕРЗКОЕ ТЫ ОТРЕБЬЕ!!!

Адель вздрогнула. Она не ожидала такого — не от вампира, не от существа, которое, казалось, должно было быть воплощением холодного спокойствия. Крик Хрома был полон такой ярости, такого презрения, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Казалось, сам воздух в зале содрогнулся от этого вопля, а пламя свечей на столе испуганно замерцало, готовое погаснуть.

Она ещё не успела прийти в себя, как из темноты, из той же дальней части зала, выбежал юноша. Он был молод — от силы лет двадцати, не больше. Одет в дорогую одежду цветов ордена: красный камзол с чёрными элементами, чёрные штаны, высокие сапоги. Ткань была качественной, явно дорогой, но на юноше она сидела как-то неправильно, будто он был не хозяином этой одежды, а её пленником.

На лице Ганса — а это был именно он — застыл явный, неприкрытый страх. Глаза бегали, руки дрожали, на лбу выступила испарина. Он подбежал к столу и замер, ожидая приказа.

Хром, который только что орал так, что, казалось, стены дрожали, вдруг заговорил спокойно, почти ласково:

— Ганс, сходи в погреб за вином и возьми два бокала.

Этот контраст — переход от бешеной ярости к светской учтивости — был настолько резким, что Адель почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она видела: перед ней сидит не просто вампир, не просто древнее существо. Перед ней — безумец. Безумец в доспехах аристократа.

Юноша, не сказав ни слова, развернулся и убежал обратно во тьму. Его шаги затихли в глубине зала.

Хром повернулся к Адель. Его голос снова был ровным, спокойным, почти дружелюбным — будто и не было только что этого жуткого крика.

— Как поживает Средне-Северная Империя? — спросил он таким тоном, каким спрашивают о погоде за чашкой чая.

Адель помолчала, обдумывая ответ. Она понимала, что вампир проверяет её, прощупывает, пытается понять, с кем имеет дело. И решила быть честной — по крайней мере, в этом вопросе.

— Буду честна: во многом лучше Пантерхолда. Захват Гондерфеллом сильно вас потрепал, и это ещё мягко сказано.

Хром издал звук, похожий на смешок — сухой, лишённый веселья.

— Нас? — переспросил он. — Ха-ха. Простых смертных, чья жизнь ни гроша не стоит, может, и потрепало. Орден — в сплошных плюсах. Ответственность за управление провинцией снизилась практически до нуля. Скрываться больше не приходится. Доход вырос в тринадцать раз. — Он сделал паузу, и в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная насмешка. — Поэтому могу ответственно сказать: вы не туда смотрите.

Адель почувствовала, как внутри закипает гнев. Она вспомнила старика на заброшенном поле, его пустые глаза, его рассказ о сыне, уведённом в рабство. Вспомнила казнь на площади — молодого парня, которому отрубили голову только за то, что он пытался помочь беглецам. Вспомнила мёртвые деревни, заброшенные поля, людей, которые боялись поднять голову.

— И вас вовсе не заботят проблемы ваших подданных? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы видели, во что превратилась их жизнь?

— Всем на свете не поможешь. Не так ли? — Хром пожал плечами, и его доспехи издали тихий, металлический звук.

— Да, но ведь вам по силам всё изменить! Вы — Орден Кровавой Луны! Вы правили этой землёй веками! Неужели вы не можете защитить своих людей?

— И мы изменили. — В его голосе появилась сталь. — Теперь нам не нужно прятаться, чтобы вести дела. Деньги текут рекой, а Орден на стороне победителей. Разве этого мало?

Адель поняла: спорить бесполезно. Этот вампир — каким бы могущественным он ни был — не видел в людях ничего, кроме ресурса. Для него они были скотом: полезным, пока даёт молоко и мясо, и подлежащим забою, когда перестаёт. Он не был жесток — он был равнодушен. И это было страшнее любой жестокости.

В этот момент из темноты снова появился Ганс. Он нёс бутылку вина — тёмного, в запылённой бутыли, явно очень старого и очень дорогого. Рядом с бутылкой на подносе стояли два хрустальных бокала. Юноша поставил поднос на стол и замер, ожидая дальнейших указаний.

— Ганс, налей нашей гостье, — спокойно произнёс Хром. — Не заставляй ждать её ещё больше.

Ганс открыл бутылку. Его руки дрожали, и Адель видела, каких усилий ему стоит не расплескать вино. Он наполнил бокал и пододвинул его к ней. Вино было густым, тёмно-рубиновым, с насыщенным ароматом, который она почувствовала даже на расстоянии.

— А вы? — спросила Адель, беря бокал. — Вы не пьёте?

Хром издал тот же сухой смешок.

— Отчасти. Вино действительно не пью, но ваш триумф я разделю. Ганс, я желаю выпить!

Лицо юноши исказилось. На нём отразилась целая гамма чувств — страх, отчаяние, покорность, — но он не посмел ослушаться. Медленно, будто надеясь, что приказ отменят, он опустил руку в карман камзола и достал странное устройство. Оно было металлическим, размером с ладонь, жуткое в своей утилитарной простоте: кран с вентилем, короткая трубка и острый наконечник на конце — нечто среднее между медицинским инструментом и орудием пытки. Адель смотрела на него, и её сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Ганс расстегнул камзол дрожащими пальцами — пуговицы выскальзывали, не слушались, — обнажив левую часть груди. Его кожа была бледной, почти белой, и на ней, чуть ниже ключицы, виднелись старые шрамы: круглые, рваные, багровые — следы предыдущих проколов, которые, казалось, не успевали зажить. Он поднял устройство, замахнулся, зажмурился — и с силой вонзил металлический наконечник себе в грудь, чуть выше сердца.

Звук, который он издал, был не криком — воплем. Высоким, пронзительным, полным такой муки, что, казалось, сам воздух в зале содрогнулся. Адель непроизвольно стиснула подлокотники кресла. Она видела, как остриё пробивает кожу, погружается в мышцы — медленно, сантиметр за сантиметром, — и как из раны начинает толчками выплёскиваться кровь. Алая, тёплая, она запузырилась вокруг наконечника, потекла по бледной груди, заливая рёбра и живот, пропитывая дорогую ткань камзола.

Ганс зажмурился, его лицо исказилось в гримасе невыносимой боли, из глаз хлынули слёзы, смешиваясь с потом, выступившим на лбу. Из горла вырывались сдавленные, животных звуки — полувсхлипы-полустоны, — но он не смел кричать в полный голос. Не после того, что услышал минуту назад.

Дрожащей рукой он взял со стола пустой бокал, поднёс его к устройству и открыл вентиль. В бокал полилась кровь.

Она была гуще вина, темнее, и пахла металлом и солью. Она наполняла бокал медленно, пульсирующими толчками — в такт биению сердца Ганса, которое, казалось, колотилось прямо в ране, пытаясь вытолкнуть чужеродный предмет. Юноша стонал, скулил, его ноги подкашивались, свободная рука судорожно вцепилась в край стола, чтобы не упасть. Адель видела, как его лицо становится всё бледнее, как губы синеют, как закатываются глаза. Но он держался — держался, потому что знал: упасть сейчас означало бы нечто худшее, чем эта боль.

Когда бокал наполнился до краёв, Ганс закрыл вентиль, поставил бокал на стол — и резким движением выдернул устройство из груди. Раздался влажный, чавкающий звук, и новая вспышка боли заставила его закричать снова — громко, отчаянно, уже не сдерживаясь. Кровь хлынула из открытой раны сильнее, заливая всё вокруг. Он зажимал её ладонью, но это не помогало — алая жидкость текла сквозь пальцы, капала на пол, на драгоценный бухарский ковёр, на его одежду.

— ТЕБЕ КТО ДАЛ ПРАВА ИЗДАВАТЬ ЗВУКИ?! — голос Хрома, ещё секунду назад спокойный и учтивый, взорвался такой яростью, что пламя свечей на столе испуганно пригнулось. Он встал — резко, стремительно, его плащ взметнулся, как крыло гигантской летучей мыши. — ТЫ, НИЧТОЖЕСТВО, СМЕЕШЬ ОСКВЕРНЯТЬ СЛУХ НАШЕЙ ГОСТЬИ СВОИМИ ЖАЛКИМИ ВОПЛЯМИ?!

Замах — и рука в латной перчатке обрушилась на лицо Ганса. Пощёчина была такой чудовищной силы, что юношу буквально оторвало от пола. Он отлетел на несколько футов, врезался спиной в стену и рухнул на пол, как сломанная кукла. Из разбитого рта хлынула кровь — теперь уже его собственная, смешанная с той, что он только что отдал хозяину. На скуле мгновенно вспух багровый рубец.

— ПОШЁЛ ВОН ОТСЮДА, ТУПОРЫЛОЕ ТЫ УЁБИЩЕ!!! — заорал Хром. Его голос, усиленный акустикой зала, гремел как гром, отражаясь от стен и сводов. Казалось, сам камень дрожит от этого крика. — ЧТОБЫ ГЛАЗА МОИ ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛИ, БЕЗМОЗГЛЫЙ ТЫ КУСОК ДЕРЬМА!!!

Ганс лежал на полу, не в силах встать. Его лицо было залито кровью, губы разбиты, один глаз заплыл, второй смотрел на Хрома с выражением животного ужаса. Он попытался подняться на локтях, но руки скользили по гладкому каменному полу, размазывая кровавые пятна.

— ТЫ МЕНЯ ВООБЩЕ НЕ СЛЫШИШЬ, ГОВНОЕД ТЫ ДРЯХЛЫЙ?! — Хром шагнул к нему, замахнулся ногой в латном сапоге и с силой пнул юношу в живот. Раздался влажный, хрустящий звук — что-то хрустнуло внутри, то ли рёбра, то ли что похуже. Ганс сплюнул кровью — теперь уже изо рта, — и, собрав последние силы, пополз во тьму, из которой пришёл. Его движения были медленными, мучительными, тело содрогалось от боли, он оставлял за собой кровавый след, но не смел остановиться.

Хром проводил его взглядом, потом развернулся и вернулся к столу. Его дыхание — если он вообще дышал — было абсолютно ровным, будто ничего не произошло. Он сел, поправил плащ, взял бокал с кровью Ганса. Слегка приподнял забрало шлема — ровно настолько, чтобы можно было поднести бокал к губам, но лицо осталось скрытым, — и отпил. Медленно, со вкусом, как пьют дорогое вино. Глоток за глотком. Потом опустил забрало обратно и произнёс всё тем же спокойным, учтивым тоном:

— Извините за это недоразумение. Сами видите, с какими идиотами приходится работать.

Адель смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Только что, у неё на глазах, этот вампир — это древнее, могущественное существо — избил собственного слугу до полусмерти только за то, что тот посмел закричать от боли, которую сам же Хром ему и причинил. Он орал на него, унижал, пинал, а через минуту уже сидел напротив и светским тоном извинялся за «недоразумение».

Это было не просто двуличие. Это было безумие — холодное, расчётливое, абсолютное безумие, рядящееся в доспехи аристократа. С одной стороны — учтивый вельможа, ведущий светскую беседу. С другой — дикий зверь, готовый растерзать любого, кто вызовет его неудовольствие.

— Возможно, — ответила Адель максимально нейтрально. Она не собиралась ни осуждать его, ни соглашаться. У неё была цель, и она была слишком близка к ней, чтобы рисковать.

Она отпила вино из бокала. Вкус был превосходным — терпким, глубоким, с нотками вишни и дуба. Контраст между этим изысканным напитком и тем, что только что произошло в этом зале, делал его почти тошнотворным.

— А теперь давайте к делу, — сказала она, ставя бокал на стол.

Адель протянула через стол целый мешок золота — увесистый, туго набитый имперскими талерами. Рядом с ним легла небольшая стеклянная колба — простая, без украшений, с притёртой пробкой.

Хром взял колбу. Его движения были точными, экономными — ни одного лишнего жеста. Он открыл пробку, снова приподнял забрало шлема — ровно настолько, чтобы поднести колбу к лицу. Адель не видела его губ, не видела, что именно он делает, но через несколько секунд услышала тихий, влажный звук — кап, кап, кап.

Семь капель. Ровно семь.

Он опустил забрало, закрыл колбу пробкой и протянул её Адель. Та взяла её — стекло было прохладным на ощупь, — спрятала в потайной карман на поясе. Хром тем временем взял мешок с золотом, взвесил его в руке и удовлетворённо кивнул.

Адель поднялась. Дело было сделано. Она получила то, за чем приехала. Теперь нужно было убираться отсюда как можно скорее, пока вампир не решил, что одной сделки недостаточно.

Она уже направилась к двери, когда голос Хрома остановил её:

— Используй дар с умом. — В его тоне не было угрозы, скорее — предостережение. — В ином случае это может привести к проблемам.

Адель обернулась. Вампир сидел в той же позе — спокойный, собранный, руки в латных перчатках сцеплены перед ним. Пламя свечей отражалось в тёмном металле его шлема, и в этом отражении было что-то гипнотическое.

— Я учту, — ответила она и вышла.

Дверь закрылась за ней с глухим стуком. Коридоры цитадели встретили её всё тем же полумраком и тишиной. Но теперь эта тишина казалась ей угрожающей. Она шла быстрым шагом, не оглядываясь, и думала только об одном: скорее наружу, скорее на свежий воздух, скорее прочь из этого каменного склепа.

Когда она наконец вышла из ворот цитадели, когда холодный ветер ударил в лицо, а над головой раскинулось серое, но всё же настоящее небо, она позволила себе выдохнуть.

Конюх подвёл ей лошадь. Она вскочила в седло, развернула лошадь и поскакала прочь из Телэрена — вверх по извилистой дороге, через мосты, мимо мрачных жителей, которые провожали её всё теми же пустыми взглядами.

Только когда город остался позади, когда каньон сменился холмами, а воздух — свежим ветром с востока, она позволила себе остановиться. Достала из потайного кармана колбу. Внутри, на донышке, поблёскивали семь капель вязкой, тёмной жидкости, похожей на загустевшую кровь. Семь капель слюны вампира.

Она смотрела на них и чувствовала, как сердце бьётся чаще. Это была не просто редкая субстанция. Это был ключ. Ключ к тому, что могло изменить всё.

Вампиризм — странная, пограничная стадия между жизнью и смертью. Не совсем мёртвый, но уже и не совсем живой. Бессмертный. Слюна вампира была единственным способом передать эту сущность другому существу — через внутренний контакт, через кровь. Она могла заразить как живого человека, так и уже мёртвого, только что испустившего последний вздох. Для вампиризма не имело значения, бьётся ли ещё сердце носителя или уже остановилось. Важно было лишь одно: успеть до того, как кровь в жилах высохнет.

Двенадцать лет она искала этот ингредиент. Двенадцать лет она моталась по всему острову, собирая слухи, наводя справки, ведя переговоры с сомнительными личностями и древними существами. И вот теперь, наконец, он был у неё.

Что она собиралась с ним делать — она не рассказывала никому. Даже Торн, её правая рука, не знал, зачем ей понадобилась слюна вампира. Это была её тайна. Её план. Её надежда.

Она убрала колбу обратно в потайной карман, поправила меч с кунцитовой рукоятью и тремя изумрудами на поясе и тронула лошадь. Впереди был долгий путь обратно — в Стоунстейт, в Тайнкор, в подполье, к своим.

К «Трём Изумрудам».

К делу, которое ещё не было окончено.

Глава 7: Трещина

Адель скакала на север уже пятый день. Позади остались мрачные ущелья Пантерхолда, патрули Гондерфелла, публичные казни и цитадель Ордена Кровавой Луны. Впереди лежала граница, за которой начинались земли Империи — ухоженные, упорядоченные, почти родные.

Она гнала лошадь быстрее, чем следовало, но не могла иначе. Колба со слюной вампира, спрятанная в потайном кармане, жгла бедро, как раскалённый уголёк. Семь капель. Семь крошечных капель, ради которых она потратила двенадцать лет. Которые стоили ей бессонных ночей, опасных связей, рискованных путешествий в земли, куда нормальный человек не сунулся бы и под страхом смерти.

И вот теперь они у неё.

Она думала о том, что будет дальше. План, который она вынашивала годами, наконец-то обретал реальные очертания. Раньше это была просто мечта, абстрактная и далёкая. Теперь у неё был ключ. Осталось только найти замок.

Границу она пересекла на рассвете шестого дня.

Переход был таким же резким, как и в прошлый раз, только теперь он ощущался иначе. Там, в Гондерфелле, земля была мёртвой — заброшенные поля, разрушенные деревни, люди с пустыми глазами. Здесь, в Империи, жизнь била ключом. Дороги были ровными, поля — возделанными, деревни — живыми. Из труб вился дымок, на улицах играли дети, у колодцев судачили женщины.