Обречённые Души: Пепел и Звёзды

Адель не нужно было спрашивать, кого она имеет в виду. Грид. Гридмер. Алхимик, который любил её больше жизни. Который погиб, пытаясь спасти её. Который ждал её там, за гранью, уже двенадцать лет.

Виталия огляделась и нашла в углу хижины небольшую вазочку с крышкой — старую, потрескавшуюся, но целую. Она взяла её, стряхнула пыль и протянула Адель.

— И ещё, — сказала она. — Перед тем как я вернусь к Гриду, у меня будет одна просьба.

— Какая? — голос Адель дрогнул.

— Отвези мой прах в Тайнкор. Пусть он вернётся домой.

Адель взяла вазочку. Её пальцы сжали холодную керамику, и она почувствовала, как к горлу подступает ком.

Виталия направилась к выходу из хижины. Её шаги были лёгкими, почти невесомыми, как будто она уже наполовину принадлежала иному миру. Но на пороге её остановила Адель — положила руку на плечо, не в силах отпустить.

— Вы в этом уверены? — спросила она, и голос её сорвался.

Виталия обернулась. В её глазах — зелёных, глубоких, тех самых, что когда-то заставляли людей идти за ней в огонь, — была тихая, спокойная печаль.

— Да, — сказала она. — Так будет правильно.

— Тогда... — Адель замолчала, чувствуя, как по щекам текут слёзы — первые за много лет. — Тогда передайте привет Гриду. Я крайне скучаю.

Виталия улыбнулась — кроткой, мягкой улыбкой, в которой не было ни горечи, ни сожаления. Только покой.

— Передам, — сказала она.

И вышла наружу.

На улице стоял солнечный день.

Яркий, тёплый, залитый золотым светом. Маковое поле вокруг хижины полыхало алым, и небо над ним было чистым, голубым, без единого облачка. Ветер гулял по цветам, заставляя их кланяться, и в этом движении было что-то почтительное — будто сама природа склонялась перед той, кто когда-то была королевой.

Виталия шагнула в этот свет.

И начала рассыпаться.

Это было не страшно — скорее, красиво. Её кожа, её волосы, её одежда — всё это обращалось в мелкий, серебристый прах, который подхватывал ветер и уносил в небо. Она не кричала, не плакала. На её лице застыла та самая кроткая улыбка — улыбка человека, который наконец-то обрёл покой.

Адель стояла в дверях хижины и смотрела. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Она видела, как прах Виталии поднимается в воздух, как ветер закручивает его в спираль, и — может, ей показалось, а может, так и было — на мгновение этот прах принял образ королевы. Тонкий, прозрачный, сотканный из света и пыли, он на секунду замер над маковым полем, а потом ветер подхватил его и понёс — прямо к Адель, в вазочку, которую она всё ещё сжимала в руках.

Прах закружился над вазой, как маленький смерч, и мягко опустился внутрь. Адель закрыла крышку. Завинтила. Прижала вазу к груди.

И упала на колени.

Всё, что она делала. Все эти годы. Все эти разъезды, сделки, риск. Всё это было зря.

Она надеялась на чудо. На то, что Виталия вернётся, возглавит сопротивление, вдохнёт новую жизнь в угасающее дело. Но королева выбрала иное. Она выбрала покой. Она выбрала его.

И Адель не могла её винить.

Она встала. Отряхнула колени. Подошла к лошади, которая терпеливо ждала у столба. Положила вазу в седельную сумку, туда, где раньше лежала колба со слюной вампира — теперь пустая, ненужная. Села в седло.

Теперь ей предстояло выполнить последнюю просьбу королевы.

Отвезти её прах в Тайнкор. Вернуть его домой.

Она тронула лошадь и поскакала на юг, туда, где за холмами и степями лежал старый каменный город, когда-то бывший сердцем свободного Стоунстейта. Ветер дул ей в спину, и маковое поле колыхалось вокруг, как море, провожая её в последний путь.

Адель не оглядывалась. Она смотрела вперёд. Туда, где её ждали живые.

Глава 9: Совет танов

Ихт, древнейший город тёмных эльфов, встретил рассвет серым, тяжёлым небом. Тучи, гонимые ветром с Эмейского моря, нависали над башнями из тёмного камня и причудливого дерева, обещая дождь. В гавани, укрытой в глубокой, защищённой скалами бухте, покачивались на волнах корабли — изящные эльфийские клиперы с чёрными парусами, торговые когги людей, драккары с севера. Город жил своей обычной жизнью: рыбаки выгружали улов, купцы раскладывали товары, стражники патрулировали улицы. Но в воздухе чувствовалось напряжение. Сегодня был особенный день.

В замке тана, высеченном в скале над гаванью, собирался Совет танов Тёмных земель.

Это случалось нечасто — раз в несколько лет, когда того требовали обстоятельства. Обычно каждый тан правил своим городом самостоятельно, не вмешиваясь в дела соседей. Но сейчас, когда весь остров бурлил, когда Империя на севере наращивала мощь, Гондерфелл на юго-западе высасывал ресурсы из захваченных провинций, а в горах Гиганттауна и вовсе творилось нечто невообразимое, — сейчас требовалось принять решение. Одно на всех. И каждый тан прибыл в Ихт, чтобы отстаивать свой взгляд на будущее Тёмных земель.

Зал Совета находился в самом сердце замка. Это было огромное круглое помещение, вырубленное в скале, с высоким сводчатым потолком, терявшимся в полумраке. Стены, сложенные из чёрного базальта, были украшены древней резьбой — сценами из истории тёмных эльфов, от прихода на остров до великих битв с людьми. В специальных нишах горели магические светильники — не факелы, а кристаллы, излучавшие ровный, холодный, сиреневый свет. Их мерцание придавало лицам собравшихся неестественный, почти потусторонний оттенок.

В центре зала стоял огромный круглый стол из чёрного дерева, инкрустированный серебряными рунами. Вокруг него, на одинаковом расстоянии друг от друга, располагались высокие кресла с резными спинками — по одному для каждого тана. Сейчас почти все они были заняты.

Морвейн, тан Ихта, сидела во главе стола. Не потому, что имела больше прав, чем остальные, — формально все таны были равны. Но Ихт был крупнейшим портом Тёмных земель, а сама Морвейн, несмотря на молодость (по человеческим меркам ей было около девятнадцати, по эльфийским — почти ребёнок), уже успела заслужить репутацию решительного и дальновидного правителя. Она заняла должность тана три года назад, когда предыдущий управитель — её наставник — погиб при загадочных обстоятельствах. И за эти три года доказала, что достойна своего места.

Рядом с ней, чуть позади, стоял её отец — Диром. Бывший глава Тёмного Ордена, маг фиолетовой стихии, человек, чьё имя когда-то произносили с трепетом и страхом. Теперь он был просто отцом — высоким, широкоплечим, с лицом, которое трудно было назвать красивым, но которое притягивало взгляд: волевое, мужественное, с лёгкой асимметрией, делавшей его живым, настоящим. В простых, но дорогих ножнах на его поясе висел меч с фиолетовым камнем в форме ромба на рукояти — тот самый, что когда-то принадлежал павшему Тёмному Ордену. Он не вмешивался в разговор, но одно его присутствие придавало Морвейн уверенности.

Остальные таны расселись вокруг стола. Морвейн обвела их взглядом, мысленно отмечая каждого.

Напротив неё, в кресле с подчёркнуто прямой спиной, сидел тан Корвин из Ундерспайра — города ремесленников и шахтёров, что лежал в глубине гор, вдали от моря. Корвин был самым старым из присутствующих — его возраст уже перевалил за двести лет. Его лицо, покрытое сетью глубоких морщин, напоминало потрескавшуюся кору древнего дерева, а глаза — маленькие, острые, цепкие — смотрели на мир с холодным, расчётливым прищуром. Он был консерватором до мозга костей. Всё новое вызывало у него подозрение, а любые перемены казались угрозой устоям, на которых держались Тёмные земли последнюю тысячу лет. Одет он был в строгие тёмные одежды без всяких украшений — единственной дорогой вещью при нём был массивный перстень с чёрным опалом, символ его власти.

Рядом с Корвином, чуть развалившись в кресле, сидел тан Ордок из Кармнила — города грибных рощ и подземных садов. Ордок был полной противоположностью Корвину: молодой (по эльфийским меркам — около восьмидесяти пяти лет), амбициозный, с вечной усмешкой на губах и блеском в глазах, который не предвещал ничего хорошего. Его одежда была яркой, вызывающей — тёмно-фиолетовый камзол с золотым шитьём, массивные перстни на пальцах, серьга с рубином в ухе. Он любил роскошь, любил власть и не скрывал этого. Говорили, что свой пост он получил не столько благодаря мудрости, сколько благодаря умению плести интриги и заключать выгодные союзы. Но нельзя было отрицать: Кармнил под его управлением процветал, и это давало ему вес в Совете.

Дальше, в кресле с высокой спинкой, сидела тан Элира из Мглистого Залива — приморского города, известного своими верфями и суровыми рыбаками. Элира была единственной женщиной-таном, кроме самой Морвейн. Ей было около девяносто лет, и она правила своим городом уже полвека. Лицо её, с резкими, почти мужскими чертами, было обветрено морскими ветрами, а руки, лежавшие на столе, были грубыми, как у простого рыбака. Она не любила политику, не любила долгие разговоры и не скрывала этого. Её интересовало только одно: чтобы её город жил в мире и чтобы торговля шла бесперебойно. Всё остальное было для неё пустой тратой времени.

Чуть поодаль сидел тан Аркен из Зайта — города-крепости на северной границе Тёмных земель, у самого перевала, ведущего в Лесные земли. Аркен был воином до мозга костей: высокий, жилистый, с лицом, покрытым шрамами, и глазами, которые, казалось, никогда не теряли бдительности. На нём не было парадных одежд — только практичный дорожный костюм из плотной ткани, усиленный кожаными вставками, и меч на поясе, с которым он, похоже, не расставался даже во сне. Он видел слишком много битв. И он знал: новая война не за горами. Его задачей было защитить северные рубежи, и он был готов к этому.

Рядом с Аркеном расположился тан Велон из Тал'мера — города, стоявшего на пересечении торговых путей, связывавших все города Тёмных земель. Велон был дипломатом по призванию: мягкий в обращении, с неизменной доброжелательной улыбкой и внимательным, изучающим взглядом. Его одежда была богатой, но не вызывающей — тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой. В разговоре он всегда старался сгладить острые углы, найти компромисс, примирить враждующие стороны. Это делало его полезным посредником, но некоторые считали его слабым и нерешительным. Впрочем, сам Велон относился к этому с философским спокойствием — он знал, что мягкость тоже может быть оружием.

И наконец, последней среди танов была тан Мордра из одноимённого города Мордра — самого южного форпоста Тёмных земель, граничившего с территорией, захваченной Гондерфеллом. Мордра была воином, как и Аркен, но совершенно иного склада. Если Аркен был холоден и расчётлив, то Мордра — горяча и порывиста. Её лицо, красивое и хищное, было покрыто тонкими ритуальными шрамами, обозначавшими высокий статус. Она правила городом, который сама же и основала, и назвала его в свою честь — что было древней традицией, восходящей к первым векам тёмноэльфийской истории. Она говорила мало, но каждое её слово било точно в цель. И она не боялась никого — ни людей, ни гондерфеллцев, ни собственных сородичей.

— Итак, — произнесла Морвейн, и её голос, чистый и твёрдый, разнёсся под сводами зала. — Совет танов Тёмных земель объявляю открытым. Все мы знаем, зачем собрались. Положение на острове ухудшается с каждым месяцем. Империя на севере крепнет. Гондерфелл на юго-западе высасывает ресурсы из захваченных провинций. Догурцы в Гиганттауне готовятся к войне. А мы, Тёмные земли, остаёмся зажатыми между этими силами, как орех в тисках. Мы должны решить, что делать дальше. Ждать, пока нас раздавят? Или взять судьбу в свои руки?

Она сделала паузу, обводя взглядом собравшихся.

— У меня есть предложение. Основанное на многомесячных расчётах. Мы можем провозгласить независимость от Элфтенхолда. Полную. Окончательную. И, если понадобится, сменить правящую династию Экри, которая тысячу лет держит нас в подчинении.

Тишина, повисшая после её слов, была оглушительной.

А потом зал взорвался.

— Безумие! — Корвин стукнул кулаком по столу, и его старческий голос зазвенел от возмущения. — Ты хочешь разорвать союз, который держался двадцать лет, а до этого ещё тысячу? Из-за каких-то расчётов? Из-за твоих фантазий?

— Это не фантазии, тан Корвин, — спокойно ответила Морвейн. — Это трезвый анализ. Экри правят нами, но не защищают нас. Они заняты своими распрями с лесными эльфами, своей грызнёй за власть, а мы остаёмся беззащитными перед внешними угрозами.

— И что ты предлагаешь? — Ордок подался вперёд, и его глаза блеснули. — Провозгласить независимость и надеяться, что нас не сожрут? Или свергнуть Экри и посадить на трон… кого? Тебя?

— Я не претендую на трон, — отрезала Морвейн. — Я предлагаю, чтобы Тёмные земли управлялись Советом танов. Без короля. Без династии. Каждый город сам решает свою судьбу, а общие вопросы мы решаем вместе.

— Анархия, — буркнул Корвин. — Ты хочешь анархии.

— Я хочу свободы, — возразила Морвейн. — Свободы от гнёта лесных эльфов, которые считают нас низшей расой. Свободы от династии, которая использует нас как пешек в своих играх. Неужели вы этого не видите?

— Я вижу другое, — вмешалась Элира. Её голос, грубый, как скрежет корабельного днища о камни, прозвучал неожиданно громко. — Я вижу, что наши порты работают. Что торговля идёт. Что люди живут и не жалуются. Зачем нам рисковать всем этим ради каких-то абстрактных свобод? Что они нам дадут?

— Они дадут нам право самим решать свою судьбу, — ответила Морвейн. — Сейчас нашу судьбу решают за нас. Король Патрир Экри. Совет старейшин Элфтенхолда. Лесные эльфы, которые смотрят на нас как на грязь под ногами. Вы хотите и дальше жить под их пятой?

— Я хочу, чтобы мои рыбаки спокойно выходили в море, — отрезала Элира. — Чтобы мои верфи работали. Чтобы мои люди не боялись завтрашнего дня. А ты предлагаешь мне ввязаться в авантюру, которая может стоить нам всего этого.

— Авантюру? — Морвейн вскинула голову. — Ты называешь авантюрой наше право на существование?

— Я называю авантюрой то, что ты предлагаешь, — парировала Элира. — Потому что ты молода и горяча. Ты не видела, что бывает, когда такие, как ты, рвутся к свободе. Я видела. Пятьдесят лет назад. Когда подняли восстание в Зайте. Помнишь, чем это кончилось, тан Аркен?

Аркен, сидевший молча всё это время, поднял голову. Его лицо, покрытое шрамами, было бесстрастным.

— Помню, — сказал он коротко. — Король прислал карательный отряд. Восставших перебили. Город горел три дня.

— Вот именно, — кивнула Элира. — И ты хочешь, чтобы мы повторили это? Сейчас, когда вокруг нас сжимается кольцо?

— Ситуация изменилась, — возразила Морвейн. — Тогда мы были одни. Теперь у нас есть союзники.

— Союзники? — Ордок рассмеялся. — Кто? Империя, которая нас же и сожрёт при первой возможности? Гондерфелл, который видит в нас только ресурс? Догурцы, которые вообще не разговаривают с людьми и эльфами?

— У нас есть мы, — твёрдо сказала Морвейн. — У нас есть наши города, наши ресурсы, наша армия. И у нас есть право на самоопределение. Разве этого мало?

— Мало, — отрезал Корвин. — Потому что ты забываешь о самом главном: о стабильности. Тысячу лет мы жили под властью Экри. Тысячу лет у нас был порядок. Да, не идеальный. Да, нас не всегда уважали. Но у нас был мир. А ты хочешь разрушить всё это ради какой-то призрачной свободы, которую, скорее всего, мы не сможем удержать.

— Порядок? — Морвейн встала, и её голос зазвенел от гнева. — Ты называешь порядком то, что происходит сейчас? Когда наши братья и сёстры в других провинциях гибнут под гнётом чужаков? Когда Гондерфелл выкачивает ресурсы из Пантерхолда и Флеттенхолда, а мы сидим и ждём, когда наступит наша очередь? Когда Империя на севере наращивает мощь, а мы даже не можем договориться между собой? Это ты называешь порядком, тан Корвин?

Корвин побагровел, но не успел ответить — его перебил Ордок.

— Ты забываешь ещё об одном варианте, — сказал он, и его усмешка стала шире. — О том, о котором никто не хочет говорить вслух.

— О каком? — спросила Морвейн.

— О второй гражданской войне, — произнёс Ордок, и в зале повисла мёртвая тишина. — О том, чтобы выжечь лесных эльфов с нашей территории. Раз и навсегда. Пусть убираются обратно в свои леса или сгорят в них. Геноцид, если называть вещи своими именами.

— Ты сошёл с ума, — прошептала Элира.

— Нет, — Ордок покачал головой, и его глаза горели холодным, опасным огнём. — Я просто смотрю правде в глаза. Лесные эльфы нас ненавидят. Они всегда ненавидели. Они считают нас грязью, ошибкой природы, низшей расой. И они никогда не перестанут нас ненавидеть. Так почему бы не решить проблему радикально?

— Потому что это приведёт к войне со всем Элфтенхолдом! — воскликнул Корвин. — Ты хочешь, чтобы нас уничтожили?

— Я хочу, чтобы мы перестали быть жертвами! — отрезал Ордок. — Хватит прятаться! Хватит надеяться на милость короля! Да, это будет война. Но мы можем её выиграть. У нас есть ресурсы, у нас есть армия, у нас есть маги. И у нас есть право на месть за столетия унижений!

— Месть? — Аркен вдруг заговорил, и его голос, низкий и хриплый, заставил всех замолчать. — Ты говоришь о мести, тан Ордок. Но я скажу тебе, что такое месть. Я видел месть. Я видел, как мой город горел пятьдесят лет назад. Я видел, как убивали моих людей — мужчин, женщин, детей. Ради чего? Ради того, чтобы доказать, что мы сильнее? Мы не сильнее. Мы — выжившие. И наша сила не в оружии, не в магии, не в числе. Наша сила в том, что мы умеем ждать. Мы умеем терпеть. Мы умеем выживать там, где другие гибнут. И если ты хочешь бросить всё это в топку войны — ты глупец.

Ордок вспыхнул, но сдержался. Аркена уважали даже те, кто не соглашался с ним. Его слово имело вес.

— Я с трудом могу представить себе подобное, но я соглашусь с Аркеном, — неожиданно произнесла Мордра. Её шрамы на лице, казалось, стали глубже в сиреневом свете. — Я живу на границе с землями Гондерфелла. Я знаю, что такое враг, который не уходит. Мои патрули каждую неделю находят их следы. Мои люди гибнут в стычках. И я знаю одно: война на два фронта нас уничтожит. Если мы ударим по лесным эльфам сейчас, Гондерфелл воспользуется этим и ударит с юга. А Империя — с севера. Нас сотрут в порошок.

— Так что же ты предлагаешь? — спросил Ордок с вызовом. — Сдаться?

— Я предлагаю выждать, — ответила Мордра. — Гондерфелл и Империя рано или поздно столкнутся. И когда это произойдёт, им будет не до нас. Вот тогда мы и ударим. Не по лесным эльфам — по тем, кто действительно нам угрожает.

— Разумно, — кивнул Велон, подавая голос впервые за всё время. Он сидел, сложив руки на столе, и его лицо выражало спокойную, почти безмятежную доброжелательность. — Очень разумно. Но есть одна проблема: мы не знаем, когда они столкнутся. Это может случиться завтра, через год или через десять лет. А до тех пор нам нужно как-то жить. Торговать. Защищаться.

— Именно поэтому, — продолжил он, — я предлагаю компромисс. Мы не провозглашаем независимость открыто. Мы не свергаем Экри. Но мы начинаем действовать так, как будто мы уже независимы. Укрепляем армию. Расширяем торговлю. Заключаем союзы — тайные, неофициальные, но реальные. А когда придёт время — мы будем готовы.

— Компромисс? — фыркнул Корвин. — Это не компромисс. Это откладывание неизбежного.

— Это мудрость, — возразил Велон. — Мудрость, которая позволяет выжить.

— Мудрость или трусость? — подала голос Мордра. — Ты предлагаешь прятаться, тан Велон. Прятаться и ждать, пока другие решат нашу судьбу. Я не согласна. Мы должны действовать. Но не так, как предлагает Ордок, и не так, как предлагает Морвейн. Мы должны ударить первыми. Не по лесным эльфам — по Гондерфеллу.

В зале поднялся шум. Даже Корвин, казалось, был потрясён.

— Ты сошла с ума, — выдохнула Элира. — Напасть на Гондерфелл? В одиночку?

— Не в одиночку, — возразила. — Мы можем заключить союз с Империей. Они ненавидят Гондерфелл не меньше нашего. Если мы предложим им нашу помощь в обмен на признание нашей независимости...

— Империя нас сожрёт, — оборвал её Аркен. — Они не признают ничьей независимости. Для них есть только Империя и всё остальное.

— Тогда с догурцами, — не сдавалась. — Они воюют с Гондерфеллом уже много лет. Им нужны союзники.

— Догурцы не разговаривают с эльфами, — напомнил Велон. — Они вообще ни с кем не разговаривают.

— Мы можем их заставить, — упрямо сказала. — Если покажем, что мы готовы сражаться...

— Хватит! — Морвейн ударила ладонью по столу, и все замолчали. — Мы ходим по кругу. Каждый из вас предлагает свой путь — и каждый отвергает пути других. Корвин хочет сохранить статус-кво. Элира хочет мира любой ценой. Ордок хочет войны с лесными эльфами. Аркен хочет обороняться. Велон хочет компромисса. Мордра хочет наступать. И никто не хочет слушать друг друга.

Она обвела взглядом собравшихся.

— Я предложила вам план. План, основанный на расчётах, на фактах, на анализе. Вы его отвергли. Что ж, это ваше право. Но я не отступлю. Я продолжу готовить Ихт к независимости. И когда придёт время — а оно придёт, — я буду готова. С вами или без вас.

Она встала.

— Совет объявляю закрытым.

Вечером, когда последние таны покинули Ихт, Морвейн стояла у окна в своих покоях и смотрела на гавань. Корабли покачивались на волнах, огни фонарей отражались в тёмной воде. Город затихал, готовясь ко сну. Но в душе её не было покоя.

Диром вошёл бесшумно, как всегда. Она не слышала его шагов, но почувствовала его присутствие — знакомое, родное, успокаивающее.

— Тяжёлый день? — спросил он, останавливаясь рядом.

— Невыносимый, — ответила она, не оборачиваясь. — Они ничего не хотят слушать. Каждый твердит своё. Корвин — «традиции, традиции». Элира — «стабильность, торговля». Ордок вообще предложил геноцид. Аркен хочет сидеть за стенами и ждать, пока враг сам уйдёт. Велон предлагает компромисс, который ничего не решает. Мордра хочет напасть на Гондерфелл в одиночку. И никто из них не хочет признать, что прав может быть кто-то другой.

Диром кивнул. Он знал их всех — старых, упрямых, осторожных. Знал, что переубедить их почти невозможно.

— Они не готовы, — сказала Морвейн, и в её голосе зазвучала горечь. — Никто из них не готов. Они видят угрозу, но не хотят действовать. Они ждут, что всё решится само собой. Но оно не решится, отец. Оно никогда не решается само собой.

— Ты права, — ответил Диром.

— Тогда почему? — Она обернулась, и в её глазах, тёмных, глубоких, с вертикальными зрачками, стояли слёзы — не от слабости, от бессильной ярости. — Почему они не видят? Почему они такие… упёртые бараны? Они не готовы идти на компромиссы! Каждый из них уверен, что только его путь — правильный. И никто не хочет уступить ни на шаг!

Диром усмехнулся уголками губ.

— Потому что они боятся.

— Чего?

— Перемен. Потерь. Ответственности. — Он пожал плечами. — Ты молода, Морвейн. Ты не видела того, что видели они. Ты не пережила восстание в Зайте. Ты не помнишь, как горели дома, как гибли люди. Они помнят. И этот страх сидит в них глубоко, как заноза, которую не вытащить.

— Но это было пятьдесят лет назад! — воскликнула она. — Мир изменился! Мы изменились!

— Мир изменился, — согласился Диром. — А они — нет. И это не их вина. Они такие, какие есть. Консерваторы. Прагматики. Осторожные. Они не плохие правители. Они просто… не лидеры. Лидер — тот, кто ведёт, когда остальные боятся. Тот, кто берёт на себя ответственность, когда остальные прячутся. Ты — лидер, Морвейн. Поэтому тебе так тяжело с ними.

Она отвернулась, снова глядя на гавань.

— Я устала, отец. Я так устала. Каждый день — борьба. С танами, с чиновниками, с купцами, с собственным народом. Я пытаюсь их убедить, пытаюсь показать, что есть другой путь. А они… они не слушают. Или слушают, но не слышат. И никто не готов идти на компромисс. Все стоят на своём, как стадо упрямых баранов, и ни на шаг не сдвинутся.

— А ты продолжай, — сказал Диром. — Не останавливайся. Даже если они не слышат сейчас — они услышат потом. Когда придёт время. Когда страх перед будущим перевесит страх перед переменами.

— А если не перевесит?

— Тогда мы будем действовать сами. — Он положил руку ей на плечо. — Как всегда.

Морвейн вздохнула, прижалась щекой к его ладони. На мгновение она снова стала не таном Ихта, не лидером, не стратегом — просто дочерью, которой нужен был отец. И он был рядом. Всегда.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Диром ничего не ответил. Он просто стоял рядом, глядя на ночную гавань, на огни кораблей, на тёмную воду. И в его молчании было больше поддержки, чем в любых словах.

Где-то далеко, за морем, за горами, за лесами, зрела буря. Война, которой они так боялись, приближалась с каждым днём. И когда она наконец разразится, Тёмным землям придётся выбирать: сдаться, бежать или сражаться.