Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

— Я всегда осторожен, — ответил Диром, не оборачиваясь.

Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

Он снова шёл по коридорам замка, и его шаги гулко отдавались от каменных стен. Теперь в них чувствовалась лёгкая поспешность — не потому, что он торопился, а потому, что у него появилась цель. А Диром не любил терять время, когда цель была обозначена.

Лестница, ступени, арка ворот. Стража, узнав его, молча расступилась. Дождь на улице не стих — он даже не думал стихать. Вода лилась с неба, как из бесконечного ведра, и воздух был таким влажным, что, казалось, можно было пить его, не открывая рта. Диром натянул капюшон — вода уже успела натечь за воротник, и холод пробирал до костей. Но он не обращал внимания. Мысли его были заняты другим: группировка, крупнее обычных, действует слаженно, будто у них есть цель. Что за цель? Зачем им здесь, на окраине Ихта, собираться, планировать, вести разведку? Город был невелик, ресурсы скудны, стратегического значения не имел. Или имел?

Диром шёл по ночному Ихту, и дождь хлестал его по лицу, смешиваясь с потом, который выступил на лбу от напряжения. Он прокручивал в голове возможные варианты: диверсия? убийство? попытка захватить власть? Всё это было возможно, но всё это было слишком мелко для организации, которая, судя по словам тана, умела планировать и координировать действия.

«Патри Экри, — подумал он. — Даже мёртвый, ты продолжаешь сеять смуту. Твои последователи — как тараканы. Выжжешь один угол — они выползают из другого».

Он шёл, и город вокруг него менялся. Центральные улицы, мощёные гладким камнем, уступали место более узким, более запутанным переулкам, где дома лепились друг к другу, как перепуганные путники, и где даже в свете фонарей царил полумрак. Здесь пахло иначе — не морем и рыбой, а сыростью, плесенью и дешёвым табаком. Здесь жили те, кто не мог позволить себе жильё в центре. Здесь ютились бедняки, ремесленники, подёнщики, шлюхи и воры. Здесь, в этой части города, было опасно появляться ночью даже тем, кто знал здесь каждый угол.

Диром не боялся. Он шёл, и его фигура — высокая, прямая, закутанная в чёрный плащ — выделялась на фоне покосившихся домов и грязных мостовых, как клинок из белого золота среди груды ржавого железа. Прохожие, если они попадались, шарахались от него в стороны. Не потому, что узнавали — просто чувствовали опасность. Так животное чувствует приближение хищника.

Он искал таверну. Ту самую, где, по словам информаторов тана, собирались головорезы. Не главное их логово, нет — так, место, где они иногда появлялись, пили, болтали, хвастались. Место, где можно было задать вопросы и, возможно, получить ответы.

Он нашёл её на окраине, там, где городские кварталы переходили в пустыри, заросшие бурьяном и колючим кустарником. Здание было старым, покосившимся, с черепичной крышей, кое-где провалившейся. Вывеска над дверью, изображавшая, видимо, когда-то весёлого гнома с кружкой пива, теперь была настолько грязной и облупившейся, что разобрать детали не представлялось возможным. Окна, затянутые грязной тканью, едва пропускали свет. Изнутри доносился приглушённый гул голосов — немного, человек пять-шесть, не больше.

Диром толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло рыбой и мокрой пенькой — запах, который въедается в стены портовых заведений и не выветривается даже через сто лет. Пиво здесь подавали тёмное, густое, с горьковатым привкусом соли. Трое посетителей сидели в углу, и их лица, освещённые единственной лампой, казались вырезанными из старого дерева — тёмными, обветренными, с глубокими трещинами морщин.

Посетителей было четверо. Трое сидели за столом в углу, что-то тихо обсуждая, и при появлении Дирома замолчали, провожая его настороженными взглядами. Четвёртый — трактирщик — стоял за стойкой, протирая кружки грязной тряпкой. Трактирщик был старым моряком — это выдавали руки: покрытые мозолями, с обломанными ногтями и татуировкой якоря на левом запястье. Он стоял за стойкой, покачиваясь, как будто палуба всё ещё ходила под ногами.

Диром подошёл к стойке и, не говоря ни слова, положил на неё серебряную монету.

Трактирщик поднял голову, окинул его быстрым, цепким взглядом — плащ, сапоги, меч на поясе, — и молча пододвинул ему кружку пива. Диром не притронулся к ней.

— Мне нужна информация, — сказал он тихо, но так, чтобы его голос перекрыл гул дождя за окном.

— Информация стоит дорого, — ответил трактирщик, и в его голосе прозвучала та особая, скользкая интонация, которая бывает у людей, привыкших торговать чужими тайнами.

— У меня есть деньги, — Диром выложил на стойку ещё несколько монет.

Трактирщик посмотрел на них, потом на Дирома, потом снова на монеты. Его губы чуть дрогнули — то ли усмешка, то ли гримаса боли.

— Вы насчёт мародёров? — спросил он, и голос его стал тише.

— Насчёт мародёров, — кивнул Диром.

Трактирщик оглянулся на посетителей в углу — те сидели тихо, уткнувшись в свои кружки, и, казалось, не обращали на них внимания. Но Диром знал: они слушают. Каждое слово. Каждый звук.

— Пойдёмте, — сказал трактирщик, отодвигая створку в стойке и жестом приглашая Дирома за неё.

Диром обошёл стойку и оказался в небольшом закутке, где стояли бочки с пивом и висели полки с посудой. Трактирщик, слегка согнувшись, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок, прошёл к дальней стене, нагнулся и начал ковыряться пальцами в щели между досками, которыми был выложен пол.

— Она здесь, — пробормотал он, — я её припрятал… тогда, когда они ушли. Думал, не пригодится, но… на всякий случай.

Он вытащил из щели небольшой, смятый, обгоревший по краям клочок бумаги. Протянул его Дирому.

Диром взял бумагу. Она была тонкой, дорогой — не той, что продают в лавках для простых горожан, а той, что используют для официальных писем. Края обуглились, часть текста была утрачена, но то, что осталось, можно было прочесть:

«…временный лагерь в пещере… к северу от города… ждать дальнейших указаний… не привлекать внимания…»

— Один из них обронил, — тихо сказал трактирщик. — Неуклюжий такой, толстый. Напился, полез в драку, свалился со стула, а бумажка выпала. Я подобрал, когда они ушли. Думал, может, пригодится.

— Пригодится, — кивнул Диром.

Он сунул бумажку в карман, достал из-за пазухи ещё несколько монет и положил их на бочку. Трактирщик сгрёб деньги с той же поспешной жадностью, с какой вытаскивал бумажку.

— Удачи вам, — прошептал он, и в его голосе слышалось облегчение — эльф, который только что избавился от опасной улики, чувствовал себя в безопасности.

Диром вышел из-за стойки, прошёл через зал и толкнул дверь. Дождь всё ещё лил, но теперь он казался ему не таким холодным. В руке была зацепка — бумажка, которая могла привести к логову мародёров. Пещера к северу от города. Он знал это место — старые каменоломни, заброшенные много лет назад. Идеальное укрытие для тех, кто не хочет, чтобы его нашли.

Он уже собирался идти — ноги сами несли его на север, к окраине, к пустырям, к скалам, — но разум остановил его. Слишком поздно. Ночь, дождь, незнакомая местность, неизвестное количество противников. Он мог пойти, мог найти пещеру, мог даже проникнуть внутрь, но цена ошибки была слишком высока. Усталость, накопившаяся за день, давила на плечи. Глаза слипались. Он не спал уже почти сутки — сначала работа, потом дорога, потом этот дождь, этот разговор с таном, этот поиск.

«Завтра», — решил он. — «Завтра, когда рассветёт, когда дождь утихнет, когда я высплюсь и буду готов».

Он повернул обратно, к таверне. Трактирщик, увидев его, удивлённо поднял бровь.

— Комнату на ночь, — сказал Диром, бросая на стойку ещё одну монету.

— Есть, — кивнул трактирщик, и его лицо расплылось в угодливой улыбке. — На втором этаже, первая дверь направо. Постель чистая, одеяло тёплое. Ужин будет — я пришлю.

— Не надо ужина, — ответил Диром. — Только комната.

Он поднялся по скрипучей лестнице, нашёл дверь, открыл её. Комната была маленькой, тесной, с низким потолком и единственным окном, выходившим на пустырь. Мебель — кровать, стул, стол, умывальник. На кровати — тонкий матрас, набитый соломой, и шерстяное одеяло. Диром снял мокрый плащ, повесил его на спинку стула, скинул сапоги. Меч положил рядом с кроватью — так, чтобы можно было дотянуться в любой момент.

Он лёг на кровать, и солома под ним жалобно заскрипела. Потолок над головой был тёмным, с трещинами, в которых, возможно, прятались пауки. За стеной кто-то кашлял — глухо, надрывно. Где-то внизу трактирщик переставлял посуду. Дождь барабанил по крыше, и этот звук, монотонный и убаюкивающий, постепенно заполнял всё пространство.

Диром закрыл глаза.

Мысли — о мародёрах, о пещере, о тане, о завтрашнем дне — кружились в голове, но постепенно они угасали, уступая место темноте. Той самой, глубокой, исцеляющей темноте, которая приходит только после долгого, трудного дня.

Он заснул.

За окном всё так же лил дождь, и ветер выл в щелях, и где-то далеко, на севере, в скалах, ждала пещера. Ждали люди, которые верили в мёртвого принца и были готовы умереть за его идеи. Ждала новая работа. Но это будет завтра. А сегодня — только тишина, только холод, только запах дождя и старого дерева. И мысль, которая не давала покоя: «Семена взошли. Рано или поздно они взойдут».

Глава 2: Северная пещера

Солнце ещё даже не подумало показываться из-за горизонта, когда Диром открыл глаза.

В комнате было темно — окно, выходившее на пустырь, не пропускало света, и только узкая щель под дверью, откуда сочилось тусклое, жёлтое сияние масляной лампы в коридоре, напоминала о том, что мир за пределами этой тесной каморки всё ещё существует. Дождь стих. Не перестал — стих, постепенно, словно уставший музыкант, который наконец опустил смычок. Тишина, наступившая после него, была почти оглушительной. Только редкие капли срывались с карниза и падали в лужу под окном, и этот звук — мерный, успокаивающий — был единственным, что нарушало безмолвие.

Диром сел на кровати, свесил ноги. Солома под ним жалобно скрипнула — жалоба старого, видавшего виды матраса. Он потянулся, хрустнув позвонками, и провёл ладонью по лицу. Щетина за ночь отросла, и пальцы нащупали колючую, жёсткую щетину — мелочь, но напоминание о том, что он не молод, что годы берут своё, что даже его, закалённое десятилетиями тренировок и боёв, тело требует отдыха и ухода.

Он встал. Пол под ногами был холодным, неотёсанные доски, казалось, впитали в себя всю сырость прошедшей ночи. Плащ, повешенный на спинку стула, высох — вернее, перестал быть мокрым, но всё ещё хранил в себе запах дождя и влажной шерсти. Диром накинул его на плечи, затянул ремень с мечом, нащупал в кармане смятую бумажку. Она была на месте.

Он вышел из комнаты, спустился по скрипучей лестнице в общий зал. Трактирщик — тот самый, с татуировкой якоря на запястье, — уже был на ногах. Он протирал стойку, и его маленькие, цепкие глаза скользнули по Дирому, оценивая, запоминая, взвешивая.

— Уходите? — спросил он, и в его голосе не было удивления.

— Ухожу, — ответил Диром, бросая на стойку ещё одну монету — плата за постой.

— Удачи вам, — произнёс трактирщик, и на этот раз в его словах не было той скользкой, угодливой интонации. Только усталая, привычная вежливость человека, который желает удачи всем, кто уходит, потому что не знает, вернутся ли они.

Диром кивнул и вышел.

Улицы Ихта были пусты. Не той пустотой, что бывает ночью, когда город спит, а другой — предрассветной, когда сон уже отступает, но жизнь ещё не проснулась. Воздух был влажным, прохладным, и в нём чувствовался тот особый, утренний запах, который бывает только после долгого дождя — запах мокрой земли, свежей листвы и чего-то ещё, неуловимого, обещающего новый день. Фонари на перекрёстках уже погасли — кто-то, видимо, обходил их в предрассветный час, гася один за другим, — и город погрузился в серый, молочный полумрак.

Диром шёл быстро, но не бежал. Он знал: спешка — плохой советчик в делах, требующих тишины и скрытности. Его сапоги ступали по мокрому камню почти бесшумно — он умел двигаться так, чтобы не привлекать внимания, даже когда вокруг никого не было. Старая привычка, выработанная годами службы сначала в Лесном, а потом и в Тёмном Ордене. Привычка, которая спасала ему жизнь не раз и не два.

Город постепенно заканчивался. Каменные дома, лепившиеся друг к другу, как перепуганные путники, становились всё ниже, всё более покосившимися, всё более похожими на руины, в которых ещё теплилась жизнь. Улицы превращались в тропы, тропы — в просёлки, просёлки — в грязные, размытые дождём колеи, уходящие в лес. Диром свернул на северную дорогу — ту самую, что вела к старым каменоломням.

Лес встретил его тишиной.

Деревья здесь были не такими, как в глубине Элфтенхолда — высокими, древними, с могучими стволами и кронами, смыкавшимися над головой в плотный, почти непроницаемый для света полог. Здесь, на окраине, у самого города, лес был молодым, чахлым, с редкими берёзами и осинами, чьи листья, пожелтевшие и опавшие, устилали землю мокрым, шуршащим ковром. Ветки, голые и чёрные, тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и в этом безмолвии, среди этой серой, промозглой осенней красоты, Диром чувствовал себя чужим. Не потому, что боялся — он не боялся ничего. А потому, что лес этот был не его. Он принадлежал другим — тем, кто родился здесь, кто вырос среди этих стволов и ветвей, кто умел слышать его дыхание.

Диром шёл, и его мысли возвращались к бумажке, лежавшей в кармане. «…временный лагерь в пещере… к северу от города…» Он знал это место. Старые каменоломни — заброшенные, забытые, заросшие кустарником. Идеальное убежище для тех, кто не хотел, чтобы его нашли. Идеальное место для засады. «Будьте осторожны», — сказал тан. Диром всегда был осторожен. Но осторожность не означала бездействие.

Он шёл около часа, когда лес начал редеть. Деревья расступались, уступая место каменистым россыпям, поросшим редким, цепким кустарником. Земля здесь была неровной, изрытой, и Дирому приходилось то и дело перешагивать через глубокие рытвины, оставшиеся после того, как много лет назад здесь добывали камень. Воздух стал холоднее, в нём появился новый запах — запах металла, сырости и чего-то ещё, неуловимого, что он не мог определить. Или не хотел.

А потом он услышал голоса.

Сначала они были едва различимы — обрывки фраз, смех, редкие, отрывистые слова. Диром остановился, прислушался. Голоса доносились откуда-то справа, из-за гряды невысоких скал, поросших мхом и лишайником. Он осторожно, стараясь не шуметь, двинулся в ту сторону, прячась за стволами деревьев, за кустами, за каждым камнем, который мог служить укрытием.

Их было двое. Лесные эльфы. Они стояли у входа в пещеру — тёмного, зияющего провала в скале, откуда тянуло холодом и сыростью. Над входом, прикреплённый к длинному шесту, висел флаг. Диром узнал его — герб Патри Экри, тот самый, под которым когда-то шли в бой его сторонники: чёрный дракон, терзающий оленя, на алом поле. Флаг был старым, потрёпанным, с выцветшими красками, но он всё ещё реял на ветру, как напоминание о том, что идеи мёртвого принца живы.

Стражники были одеты в броню старого образца — ту самую, что носили эльфы во время войны с людьми девять лет назад. Лёгкая, золотистая, с изящными, почти воздушными наплечниками, она скорее украшала, чем защищала, но Диром знал: под ней была кольчуга, сплетённая из тысяч мелких, острых звеньев, похожих на крылья птицы. Такая кольчуга не брала ни стрела, ни меч, если удар не был точен. Он видел эту броню на полях сражений. Он знал её слабые места.

Стражники не заметили его. Они стояли, опершись на длинные копья, и о чём-то тихо переговаривались, изредка поглядывая на дорогу. Они не ждали гостей — особенно таких, как Диром.

Он вышел из-за дерева.

Не крадучись, не прячась — просто вышел, как если бы прогуливался по вечернему городу. Спокойно, неторопливо, с видом эльфа, который никуда не спешит и которого ничего не пугает.

Стражники заметили его. Заметили, но не сразу поняли, что происходит. Слишком неожиданным было его появление — из леса, на рассвете, без оружия наголо, без криков и угроз. Он просто шёл к ним, и в его походке не было ни вызова, ни страха. Только спокойная, уверенная сила.

Первый стражник опомнился быстрее. Он выкрикнул что-то на своём гортанном, лесном наречии — Диром не разобрал слов, но уловил смысл: угроза, приказ остановиться, предупреждение. Второй поднял копьё, изготовившись к броску.

Диром не остановился.

Он поднял руку — плавно, почти небрежно, — и воздух вокруг его пальцев сгустился, замерцал, приобретая тот самый, знакомый до боли фиолетовый оттенок. Фиолетовая стихия. Сила, которую он носил в себе, которую выучился пробуждать много лет назад, когда ещё служил Тёмному Ордену. Сила, которая не черпала энергию извне — она пробуждала её внутри, в самой сердцевине существа, в той точке, где воля сталкивалась с возможностью.

Волна сжатого воздуха, усиленная магией, ударила первого стражника в грудь. Тот не успел даже вскрикнуть — его тело, отброшенное назад, с размаху врезалось в скалу. Раздался глухой, влажный хруст — звук ломающихся костей, смешанный с плеском крови. Эльф рухнул на землю, и его лицо, ещё мгновение назад полное ярости, теперь было просто маской — безжизненной, пустой, разбитой о камень.

Второй стражник не побежал. Он бросился в атаку, и его копьё, длинное и острое, описало в воздухе смертоносную дугу, целя в шею Дирома. Но Диром был быстрее. Его меч, выхваченный из ножен быстрее, чем глаз успел заметить, встретил копьё на полпути, отбил его в сторону, и тут же, в том же движении, обрушился на противника — не рубящим ударом, а режущим, по диагонали, от левого плеча к правому бедру. Лезвие, усиленное фиолетовой стихией, прошло сквозь золотистую броню, как нож сквозь масло. Кольчуга, сплетённая из острых, как крылья птицы, звеньев, рассыпалась, не выдержав удара. И эльф, ещё мгновение назад живой и полный сил, распался на две части, которые с глухим стуком упали на мокрую землю.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Диром вытер меч о плащ убитого — машинальное движение, отработанное до автоматизма, — и шагнул в пещеру.

Внутри было темно. Глаза, привыкшие к предрассветным сумеркам, не сразу смогли разобрать очертания стен и сводов. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — тем особым, сладковатым запахом, который бывает в местах, где живут люди, но не живут по-настоящему. Запахом отчаяния. Запахом страха.

Диром зажёг магический светлячок — маленький, пульсирующий шар фиолетового света, повисший над его плечом. Этого было достаточно, чтобы видеть на несколько шагов вперёд, но не больше.

Пещера была неглубокой — когда-то здесь добывали камень, но за прошедшие годы запасы истощились, и шахту забросили. Основной туннель, широкий и прямой, уходил вглубь, разветвляясь на несколько ответвлений. Диром пошёл по центральному — туда, где, как он чувствовал, были люди.

Первые двое попались ему через несколько минут. Они сидели у костра — небольшого, почти бездымного, сложенного из сухих веток и обломков старых ящиков. На них была такая же броня, как у стражников у входа, — золотистая, с кольчугами из острых звеньев. Они не заметили его приближения — слишком были увлечены едой, которую вытаскивали из рюкзаков: чёрствый хлеб, вяленое мясо, какие-то соленья.

Диром не стал церемониться.

Фиолетовая стихия ударила снова — на этот раз не широкой волной, а узким, сфокусированным лучом, который пронзил первого эльфа насквозь. Тот даже не успел вскрикнуть — только захрипел, схватился за грудь, откуда хлестала кровь, и рухнул на землю. Второй вскочил, потянулся за мечом, но Диром уже был рядом. Один удар — короткий, точный, в основание черепа. Эльф обмяк и осел, не издав ни звука.

Дальше — больше.

Пещера была лабиринтом, и в каждом ответвлении, за каждым поворотом, его ждали новые враги. Трое в боковом туннеле — их Диром застал врасплох, когда они чистили оружие. Четверо в большом зале, где когда-то, видимо, была главная штольня — они сидели вокруг карты, разложенной на грубо сколоченном столе, и о чём-то спорили. Пятеро в самом конце, у дальней стены, где горел единственный факел и пахло чем-то горелым, кислым, неприятным — возможно, они что-то варили или курили.

Диром убивал быстро, почти беззвучно. Фиолетовая стихия делала его неуловимым — он появлялся из тени, наносил удар, исчезал, и враги, даже если успевали заметить, не понимали, откуда пришла смерть. Меч в его руке порхал, как тростинка, и каждый взмах уносил чью-то жизнь. Он не чувствовал ни жалости, ни раскаяния. Только холодную, отрезвляющую ясность. Эти люди пришли сюда с оружием. Они верили в идеи Патри Экри — идеи, которые уже убили тысячи. Они были врагами. А врагов нужно уничтожать.

И вот, наконец, он добрался до самого дальнего зала.

Здесь было просторнее, чем в других. Стены были укреплены деревянными балками, пол выложен камнем, а в центре стоял массивный стол, заваленный картами, свитками и какими-то бумагами. За столом, в высоком кресле, сколоченном из досок, сидел эльф.

Он был старше остальных — лет под двести, не меньше. Его лицо, худое и бледное, с глубокими морщинами у глаз и губ, было изрезано шрамами. Длинные седые волосы, собранные в хвост, спускались ниже плеч. Одет он был не в броню, как его подчинённые, а в простой тёмный камзол, на котором тускло поблёскивал герб Патри Экри — чёрный дракон, терзающий оленя. В руках он держал меч — длинный, изогнутый, с рукоятью, украшенной чёрным камнем.

Увидев Дирома, он не удивился. Не испугался. Он медленно поднялся из-за стола, и в его глазах, тёмных, глубоких, загорелся холодный, зловещий огонь.

— Ты, — произнёс он, и голос его прозвучал тихо, но отчётливо. — Я знал, что ты придёшь. Диром. Убийца нашего пророка.

— Твой пророк мёртв, — спокойно ответил Диром. — И те, кто идёт по его стопам, последуют за ним.

— Ты не сможешь остановить нас, — эльф усмехнулся, и в этой усмешке было что-то безумное, отчаянное. — Семена взошли. Рано или поздно они взойдут. Так сказал Патри. И я верю ему.

— Это твоё право, — ответил Диром, поднимая меч. — Но сейчас ты умрёшь.

Они сошлись.

Бой был коротким, но яростным. Эльф — главарь, как понял Диром, — оказался искусным фехтовальщиком. Его изогнутый клинок мелькал в воздухе, нанося удары с неожиданной скоростью и точностью. Он не пытался блокировать атаки Дирома — он уклонялся, кружил, заставлял противника тратить силы. Он знал, что Диром сильнее. Он знал, что его шансы невелики. Но он сражался.

Диром позволил ему выплеснуть ярость. Он парировал, уходил в сторону, отступал, но не атаковал. Он изучал. Он ждал. И когда эльф, выдохнувшись, замедлился на долю секунды, Диром нанёс свой удар — не мечом, а магией. Фиолетовая волна ударила в грудь противника, отбросила его к стене. Эльф рухнул на колени, выронив оружие. Из его рта потекла кровь.

— Убей… — прошептал он, поднимая глаза на Дирома. В его взгляде не было страха. Только вызов. — Убей меня. И иди к своим… продажным танам. Но мы вернёмся. Всегда возвращаемся.

Диром подошёл к нему, занёс меч. И одним ударом отсёк ему голову.

Тело обмякло и рухнуло на пол. Голова, отделившись от туловища, откатилась к стене и замерла, уставившись пустыми глазами в потолок.

Диром вытер меч, убрал его в ножны и подошёл к столу.

Бумаги, разложенные на столе, были бесполезны — отчёты, списки, какие-то заметки, не имевшие значения. Но в одном из ящиков, задвинутом вглубь, он нашёл то, что искал.

Письмо.

Оно было написано на тонкой, дорогой бумаге — такой же, как обгоревший клочок, который дал ему трактирщик. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим — явно не рука воина. Диром пробежал глазами по строкам.

«Я не разделяю ваших взглядов, — писал неизвестный отправитель. — Я не верю в то, во что верил Патри Экри. Но обстоятельства вынуждают меня обратиться за помощью именно к вам. Ваши люди умеют действовать в тени, а мне нужны именно такие. Вот моя плата — мешок эльфийских золотых монет. Они необычны, но вы сами это увидите. О сути просьбы — позже. Ждите гонца».

Ни подписи, ни печати. Только этот текст.

Рядом с письмом, в том же ящике, лежал мешок — старый, потрёпанный, затянутый верёвкой. Диром развязал её, заглянул внутрь. Монеты были золотыми, эльфийской чеканки, но… странными. Рисунок на них отличался от того, что он привык видеть. Герб — не знакомый ему, с каким-то невиданным зверем, — был выбит с одной стороны, а с другой — странные, угловатые руны, которых он не мог прочесть.

«Кто ты? — подумал Диром, пряча письмо и мешок в карманы. — И что тебе нужно от этих безумцев?»

Ответов не было. Только тишина, только запах крови и сырости, и где-то далеко, у входа в пещеру, ветер шелестел флагом с чёрным драконом.

Он покинул пещеру так же, как вошёл — быстро, бесшумно, оставляя за собой только мёртвых. На улице уже рассвело. Солнце, огромное и бледное, поднималось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Дождь кончился окончательно, и воздух был чистым, прозрачным, полным обещания нового дня.