Песнь Обреченного Мира: Потеряв Всё

Диром шёл через лес, и его мысли возвращались к письму. Кто мог его написать? Кто-то богатый, судя по бумаге и золоту. Кто-то влиятельный, раз имел доступ к таким ресурсам. И кто-то, кто не разделял взглядов Патри, но был вынужден обратиться к его сторонникам за помощью. Что это за помощь? И почему он не мог попросить кого-то другого?

Лес постепенно редел. Деревья расступались, уступая место окраинным кварталам Ихта — тем самым, где ютились бедняки, ремесленники, подёнщики. Здесь уже было оживлённее — люди просыпались, открывали ставни, выходили на улицы. Кто-то нёс вязанку дров, кто-то тащил тележку с овощами, кто-то просто стоял на пороге, курил трубку и смотрел на прохожего.

Диром не обращал на них внимания. Он шёл быстро, но не бежал, и его фигура — высокая, прямая, закутанная в чёрный плащ — выделялась на фоне серых, покосившихся домов, как клинок из белого золота среди груды ржавого железа.

Замок тана показался через полчаса.

Он возвышался на скале, нависавшей над гаванью, и в лучах утреннего солнца казался почти красивым — не мрачным и угрожающим, как ночью, а величественным, древним, хранящим память о веках. Стены, сложенные из чёрного базальта, блестели после дождя, и капли воды, застрявшие в трещинах, переливались всеми цветами радуги.

У ворот его встретила та же стража, что и вчера. Тёмные эльфы в лёгких, но прочных доспехах, с длинными копьями в руках. Узнав Дирома, они почтительно расступились.

— Тан ждёт вас, — сказал один из них, и в его голосе прозвучало уважение — или, может быть, облегчение.

Диром кивнул и шагнул под арку ворот.

Внутри было так же темно, как и вчера. Коридоры замка, вырубленные в толще скалы, не знали дневного света, и факелы, горевшие в бронзовых бра, давали больше дыма, чем света. Диром поднимался по лестнице — ступени, широкие и пологие на нижних этажах, становились всё круче и уже по мере приближения к кабинету тана. Его шаги гулко отдавались от каменных стен, и эхо, многократно усиленное, разносилось по коридорам, как предупреждение: «Он идёт. Он идёт».

Кабинет тана был таким же, как вчера. Стены из чёрного базальта, карты, свитки, магические кристаллы под потолком. За столом, в высоком кресле с резной спинкой, сидел Мал'гадор — тан Ихта.

Диром вошёл, остановился у стола. На этот раз он не стал ждать приглашения сесть.

— Я сделал, — сказал он, выкладывая на стол письмо и мешок с монетами. — Лагерь уничтожен. Все, кто был внутри, мертвы.

Мал'гадор взял письмо, пробежал глазами по строкам. Его лицо оставалось непроницаемым, но Диром заметил, как дрогнули пальцы, сжимавшие бумагу.

— Неизвестный отправитель, — произнёс он, откладывая письмо. — И странные монеты. — Он взял мешок, развязал, высыпал на стол несколько золотых. Рассмотрел их, повертел в руках. — Рисунок… я не знаю такого герба. Это не наши монеты. Не эльфийские, по крайней мере, не те, что в ходу сейчас.

— Я заметил, — кивнул Диром.

Мал'гадор долго молчал, глядя на монеты. Потом убрал их обратно в мешок и поднял глаза на Дирома.

— Вы сделали больше, чем я просил, — сказал он. — Вы не только уничтожили группировку, но и нашли след. Это письмо… и эти монеты… они могут привести нас к заказчику. Тому, кто стоит за этими людьми.

— Заказчику, который не разделяет их взглядов, — добавил Диром. — Но вынужден к ним обратиться.

— Именно. — Мал'гадор кивнул. — Это странно. Это тревожно. Это… интересно.

Он встал, подошёл к сейфу, вделанному в стену, открыл его. Диром услышал звон монет — тан отсчитывал плату. Когда он вернулся, в руках у него был увесистый мешочек.

— Здесь вдвое больше обычного, как я и обещал, — сказал он, протягивая мешочек Дирому. — И ещё столько же — за то, что вы продолжите расследование. Узнаете, кто автор этого письма. Что ему нужно. И почему он обратился к сторонникам Патри.

Диром взял мешочек, не пересчитывая. Он знал: Мал'гадор не обманывает.

— Я согласен, — сказал он.

— Хорошо. — Тан снова сел в кресло, и его лицо стало задумчивым. — Эти монеты… они могут быть ключом. Найдите того, кто их чеканил. Кто их использует. Это может привести вас к отправителю.

Диром убрал письмо, мешок с монетами и свой гонорар в карманы плаща. Поклонился — коротко, почтительно, как того требовал этикет, — и направился к двери.

— Диром, — окликнул его Мал'гадор, когда он уже взялся за ручку.

Диром обернулся.

— Будьте осторожны. — В голосе тана звучала не просто просьба — приказ. — Эти… они играют по-крупному. И не остановятся ни перед чем.

— Я всегда осторожен, — ответил Диром и вышел.

Он снова шёл по коридорам замка, и его шаги гулко отдавались от каменных стен. В кармане лежало письмо — тонкая, хрупкая нить, ведущая к неизвестному отправителю. И мешок с монетами — странными, незнакомыми, с гербом, которого он никогда не видел.

«Кто ты? — думал он, спускаясь по лестнице. — Что тебе нужно? И почему ты обратился к тем, кого презираешь?»

Ответов не было. Только тишина, только холод, только запах камня и времени.

Но Диром знал: он найдёт эти ответы.

Рано или поздно.

Он вышел из замка, и утреннее солнце ударило в глаза, ослепив на мгновение. Город внизу жил своей жизнью — люди спешили по делам, торговцы открывали лавки, дети бежали в школы. Обычная, мирная жизнь. Жизнь, которую он защищал.

Он поправил плащ, затянул пояс с мечом и зашагал вниз, в город, в толпу, в неизвестность.

Впереди было новое дело. Новая загадка. Новые враги.

И он был готов к ним.

Глава 3: Друидская община

Ихт просыпался.

Город, который ночью казался вымершим, наполнялся звуками — сначала редкими, отрывистыми, как первые капли дождя после засухи, потом всё более частыми, пока наконец не слился в единый, многоголосый гул. Хлопали ставни — деревянные, рассохшиеся, с петлями, которые давно просили масла. Скрипели двери, открываемые сонными руками. Где-то в глубине квартала кто-то кашлял — глухо, надрывно, будто пытался вытолкнуть из лёгких саму тьму. Где-то ругались на непослушную лошадь — голос был хриплым, с металлическими нотками, знакомыми каждому, кто хоть раз имел дело с упрямым животным. А на башне ратуши, возвышавшейся над крышами, зазвонил колокол — его низкий, протяжный гул растекался над городом, проникая в каждый переулок, в каждую щель, в каждый ещё не проснувшийся разум. Он звал рабочих на утреннюю смену, и те, кто ещё минуту назад лежал в постелях, начинали шевелиться, натягивать одежду, хватать кусок хлеба на ходу.

Воздух, ещё час назад влажный и прохладный, наполнялся новыми запахами. Слышался аромат свежего хлеба — тёплый, чуть сладковатый, обещающий сытость. К нему примешивался более резкий, маслянистый запах жареного лука — его жарили в дешёвых забегаловках для рабочих, которым нужна была плотная, горячая еда перед долгим днём. А поверх всего этого — запах жизни: пота, дыма из труб, мокрых булыжников после ночного дождя, лошадиного навоза и моря. Особенно моря. Ихт был портовым городом, и соль, йод, водоросли и гниющие рыбы — всё это смешивалось в единый, ни с чем не сравнимый аромат, который витал над гаванью, поднимался вверх по узким улочкам и заползал даже в самые отдалённые кварталы.

Диром шёл по городу, и его мысли были заняты монетами.

Он нёс их в кармане — тяжёлый, увесистый мешок, перетянутый грубой верёвкой. Монеты позвякивали при каждом шаге — негромко, почти незаметно, но этот звук, тихий и настойчивый, казался ему насмешкой. Двенадцать золотых кружков. Двенадцать маленьких кусочков металла, которые могли рассказать о том, кто их отчеканил, если бы он умел их слушать. Но они молчали, и это молчание было тяжелее любого крика.

«Герб, — думал он, вспоминая незнакомого зверя на аверсе. — Чей он? Я никогда не видел такого раньше. Ни в книгах, ни на монетах, ни на знамёнах. Это что-то древнее? Или чужое? Может быть, вымерший вид? Или существо из другого континента?»

Пункты обмена валюты в Ихте были разбросаны по всему городу, как щепки после шторма. В портовом квартале, где швартовались корабли со всего острова — от лёгких эльфийских клиперов до грузных гномьих барж, — их было больше всего. Купцы, прибывавшие из дальних земель, часто меняли деньги, и местные менялы наживались на этом неплохо. В центре, где жили аристократы и богатые торговцы, пунктов было меньше, но они были солиднее — с каменными стенами, железными решётками на окнах и вооружённой охраной, которая скучающе переминалась с ноги на ногу у входа. А на окраинах, в рабочих кварталах, где ютились бедняки и подёнщики, менялы работали на свой страх и риск — их лавки чаще всего были просто деревянными будками, где за толстым, мутным стеклом сидел тощий эльф с весами и лупой.

Диром начал с портового квартала.

Первый пункт находился на углу Рыбной улицы и Набережной. Здесь воздух пах особенно сильно — солью, водорослями и чем-то ещё, кислым, напоминавшим прокисшее вино. Мостовая была мокрой, скользкой, и сапоги Дирома то и дело соскальзывали с булыжников, покрытых зелёной слизью. Лавка «Золотой скат» была небольшой, приземистой, с покосившейся крышей, на которой росли пучки пожухлой травы. Вывеска, изображавшая рыбу, глотающую монету, была нарисована яркими, но выцветшими красками — когда-то она, наверное, привлекала внимание, но теперь лишь напоминала о былом величии. Стекла были грязными, и сквозь них едва угадывались очертания внутреннего помещения. Дверь, обитая ржавым железом, скрипнула, когда Диром толкнул её.

Внутри было тесно и темно. Единственный источник света — масляная лампа, стоявшая на стойке, — давал больше дыма, чем света. Пахло старым деревом, плесенью и ещё чем-то кислым, напоминавшим уксус. Стены были заставлены деревянными полками, на которых в беспорядке лежали стопки монет, какие-то бумаги, старые весы. В углу, на табурете, сидел меняла — сухой, жилистый эльф с длинными седыми волосами, которые свисали сальными прядями. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, как потрескавшаяся земля, а маленькие, цепкие глаза смотрели на мир с той особой, настороженной хитростью, которая бывает только у тех, кто привык торговать чужими тайнами.

Диром достал одну монету и протянул ему.

Меняла взял её, повертел в руках, поднёс к свету — к дрожащему пламени лампы. Пошевелил губами, будто пробуя металл на вкус. Затем понюхал — коротко, по-звериному.

— Не знаю такой, — сказал он наконец, возвращая монету. Голос его был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь. — Рисунок незнакомый. Может, древняя чеканка? Но я таких не видел. Простите, господин.

Диром забрал монету и вышел. Свет ударил в глаза, и на мгновение он ослеп — после полумрака лавки даже серое утро казалось ослепительным.

Второй пункт находился в Купеческом квартале, на улице Шёлковых парусов. Здесь было просторнее, богаче. Дома стояли вплотную друг к другу, но были сложены из светлого, почти белого камня, и их окна были забраны не мутным стеклом, а настоящими витражами — с цветами, птицами, кораблями. Мостовая была ровной, чистой, и сапоги Дирома ступали по ней почти бесшумно. Лавка «Королевская монета» была заставлена стеклянными витринами, в которых на бархатных подушечках лежали золотые и серебряные изделия — цепочки, кольца, броши, а также старые монеты в аккуратных рамках. Хозяин — пухлый, лысеющий эльф с маслеными глазками и влажными, пухлыми губами — встретил Дирома с подобострастной улыбкой, от которой у самого терпеливого человека зачесались бы кулаки.

— Чем могу служить, господин? — пропел он, потирая руки. — Обмен? Покупка? Продажа? У нас есть отличные экземпляры — редкие, коллекционные...

— У меня есть монеты, — перебил Диром, выкладывая на прилавок одну из них. — Мне нужно узнать, что это за монеты.

Меняла взял монету, повертел, поднёс к увеличительному стеклу — массивной линзе в медной оправе, стоявшей на столе. Его улыбка увяла, как цветок, лишённый воды.

— Хм... — протянул он, и его брови поползли вверх. — Странно. Очень странно. Рисунок... я не помню такого. Герб... это не наш герб. Не эльфийский, по крайней мере, не тот, что в ходу сейчас. Может, подделка?

— Не подделка, — сказал Диром. — Золото настоящее.

— Золото настоящее, это да, — кивнул меняла, с сожалением возвращая монету. — Но рисунок... увы, я не знаю. Простите, господин.

Диром забрал монету и вышел.

Третий пункт — на улице Трёх Фонтанов. Здесь было шумно — фонтаны, в честь которых назвали улицу, били круглосуточно, и их журчание смешивалось с голосами торговцев, зазывавших прохожих. Лавка «Серебряный ключ» оказалась ещё меньше первой, зато хозяин — молодой, нервный эльф с бегающими глазами — сразу предложил Дирому выпить чаю, от чего тот вежливо отказался. Монету он вертел долго, даже попробовал на зуб, но в итоге развёл руками.

— Не знаю, — сказал он. — Никогда не видел.

Четвёртый пункт — на площади Золотых Весов. Это было самое оживлённое место в Ихте — сюда стекались купцы со всего порта, здесь же находилась биржа, где заключались крупные сделки. Лавка «Монеты мира» была просторной, светлой, с высокими потолками и витринами, в которых на вращающихся подставках демонстрировались монеты разных эпох. Хозяин — старый, но бодрый эльф с окладистой седой бородой, заплетённой в косички, — долго рассматривал монету, даже зачем-то взвесил её на аптекарских весах, но в конце концов покачал головой.

— Простите, господин, — сказал он, возвращая монету. — Мне это не знакомо. Может быть, вы попробуете в лавке древностей на окраине? Там старик торгует, он всякую всячину знает.

Диром уже начал терять надежду, когда он добрался до пятого пункта.

Он находился на самой окраине портового квартала, там, где улицы становились узкими, грязными и кривыми, а дома лепились друг к другу, как пьяные матросы, ищущие опору. Здесь было бедно, людно и шумно — но какой-то другой, не такой, как в центре. Здесь не было витрин и фонтанов. Здесь были только камни, грязь и запах отчаяния. Лавка была маленькой, неприметной, зажатой между рыбной лавкой и мастерской сапожника. Вывеска, на которой было выведено «Монеты всех времён», висела криво, и буквы на ней облупились. Стекла были пыльными, дверь — покосившейся, и при каждом шаге прохожих она тихонько постукивала.

Внутри пахло старым пергаментом, воском и чем-то ещё — тем особым, сладковатым запахом, который бывает в местах, где хранятся древности. Запахом времени. Пол был деревянным, скрипучим, и под ногами что-то хрустело — то ли осколки керамики, то ли засохшие травы. Стены были заставлены стеллажами, на которых в хаотичном порядке лежали книги, свитки, какие-то странные предметы — амулеты, статуэтки, обломки посуды. В углу, под толстым слоем пыли, стоял глобус — чёрный, с потускневшими континентами.

Хозяин лавки оказался старым, очень старым эльфом. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, как кора древнего дуба, а глаза — выцветшие, бледно-голубые — смотрели на мир с той особой, отстранённой мудростью, которая бывает только у тех, кто прожил не одну сотню лет. Он сидел в кресле-качалке, медленно покачиваясь, и курил трубку — длинную, изогнутую, из тёмного дерева. Дым, ароматный и терпкий, вился вокруг него, как призрак.

Диром выложил перед ним монету.

Старик открыл глаза. Посмотрел на монету. Потом на Дирома. Потом снова на монету.

— Где вы это взяли? — спросил он, и голос его, скрипучий, как несмазанная дверь, прозвучал странно — в нём не было ни любопытства, ни страха. Только удивление. Глубокое, почтительное удивление человека, который узнал старую знакомую.

— Неважно, — ответил Диром. — Что это за монеты?

Старик не торопился. Он взял монету в руки — не двумя пальцами, как предыдущие менялы, а всей ладонью, словно взвешивая её душу. Повертел, поднёс к свету — не к тому, что падал из окна, а к маленькой, масляной лампе, стоявшей на столе. В её жёлтом, дрожащем свете рисунок на монете казался живым — зверь, выбитый на аверсе, словно шевелился, дышал, смотрел на Дирома своими каменными глазами.

— Это эльфийские золотые, — сказал старик, и в его голосе зазвучали нотки, которых раньше не было. Ностальгия. Печаль. — Но не те, что в ходу сейчас. Эти вышли из оборота почти семьсот пятьдесят лет назад. Их чеканили в последние годы правления короля Эл'тарина, до того, как началась чехарда на троне, когда каждый второй объявлял себя наследником и печатал свои монеты.

— Семьсот пятьдесят лет? — Диром нахмурился. — И почему они вышли из оборота?

Старик усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, почти печальное — как у эльфа, который вспоминает молодость и понимает, что она не вернётся.

— Их переплавили. Практически все. До единой. Новый король — кажется, его звали Мар'фарион, или что-то вроде того — решил, что старые монеты — это напоминание о смутных временах, и приказал собрать их и перелить в новые. Символ, так сказать, обновления. Заодно и свою рожу на монетах отчеканил. — Он помолчал, выпустил клуб дыма. — Говорят, тогда было уничтожено почти девяносто процентов всех монет старой чеканки. Те, что остались, хранятся в частных коллекциях — у тех, кто успел припрятать. Или...

Он замолчал, глядя на Дирома. В его глазах, выцветших и бледных, загорелся какой-то странный огонёк.

— Или? — переспросил Диром.

— Или они были у тех, кто не хотел, чтобы их нашли. — Старик пожал плечами. — Контрабандисты, воры, убийцы. Или просто люди, которые не доверяли новому королю. В любом случае, такие монеты сейчас — большая редкость. Я могу предложить вам за них в три раза больше обычного эльфийского золота. Это щедрое предложение, господин. Очень щедрое.

— Я не продаю, — ответил Диром. — Мне нужна информация. Откуда они? Кто мог их чеканить?

— Чеканить? — Старик покачал головой. — Их чеканили при короле Эл'тарине, как я уже сказал. Но если вы спрашиваете, кто мог владеть этими монетами сейчас, спустя семьсот пятьдесят лет... — Он развёл руками, и его длинные, костлявые пальцы с жёлтыми ногтями мелькнули в воздухе. — Это могут быть потомки тех, кто их припрятал. Или те, кто нашёл клад. Или те, кто получил их в наследство. Или... — он сделал паузу, понизив голос почти до шёпота, — ...те, кто имеет доступ к архивам старой королевской казны.

— Кто имеет доступ?

— Никто, — усмехнулся старик, и в его усмешке промелькнуло что-то хищное. — Архивы сгорели. Или были уничтожены. Или... — он снова понизил голос, — ...может быть, кто-то их припрятал для себя. Такое тоже бывало.

Диром молчал. Информация была ценная, но недостаточная. Он знал теперь, что монеты старые, редкие, что они вышли из оборота и что их почти не осталось. Но кто их прислал — оставалось загадкой. Старик смотрел на него выжидающе, и Диром понял, что больше он ничего не скажет. Не потому, что не знает — потому, что не хочет. Или боится.

— Спасибо, — сказал он, убирая монету в мешок.

— Если передумаете продавать — приходите, — крикнул старик ему вслед, когда Диром уже взялся за дверную ручку. — Я буду ждать. Всегда жду.

Диром вышел на улицу. Солнце уже поднялось высоко, и город купался в его лучах — серый, шумный, живой. Рыбаки тащили сети, торговцы раскладывали товар, дети бежали в школу. Обычный день в Ихте. Никто не знал, что в кармане у прохожего лежат монеты, которым семьсот пятьдесят лет. Никто не знал о письме. Никто не знал о загадочной друидской общине.

Диром шёл по улицам, не разбирая дороги. Ноги сами несли его обратно к замку — отчёт перед таном, новые указания, возможно, новый след. Но он не дошёл.

Тёмный переулок, в который он свернул, чтобы сократить путь, был узким, грязным, с мусорными баками и вонючими лужами. Стены домов здесь смыкались почти вплотную, и даже в полдень здесь царил полумрак — густой, маслянистый, почти осязаемый. Воздух был спёртым, тяжёлым, и пахло здесь не так, как на главных улицах. Здесь пахло мочой, прелыми тряпками и чем-то ещё — сладковатым, приторным, отвратительным. Запахом разложения. Крысы шуршали в мусорных баках, и их красные глаза сверкали в темноте, как маленькие угольки.

Диром не любил такие места — слишком много теней, слишком много мест для засады. Но он спешил и надеялся пройти быстро.

Он почти миновал переулок, когда из тени выступила фигура.

Человек — если его можно было назвать человеком — появился из-за груды ящиков, сложенных у стены. Он был невысоким, коренастым, с бычьей шеей и руками, которые, казалось, могли гнуть подковы. Его лицо, покрытое шрамами и щетиной, было грубым, почти звериным — широкие скулы, приплюснутый нос, маленькие, глубоко посаженные глаза. Одет он был в потрёпанную кожаную куртку, засаленную на локтях и груди, штаны, заправленные в высокие сапоги с железными набойками, которые стучали по камню при каждом шаге. На поясе у него висела булава — ржавая, но, судя по размеру, смертоносная. Её рукоять была обмотана потёртой кожей, и на ней темнели пятна — возможно, кровь.

Он вышел на середину переулка и замер, перегораживая дорогу. Его поза была расслабленной, почти ленивой — как у человека, который уверен в своей силе и не сомневается в исходе встречи.

— Не лезь в чужие дела, — сказал он, и голос его, хриплый и низкий, прозвучал в тишине переулка как удар камня. — Иначе будет хуже.

Диром остановился. Он не испугался — он вообще редко боялся. Но в словах этого человека было что-то, что заставило его напрячься. Не угроза — угрозами его было не запугать. А тон. Тон уверенности. Тон человека, который знает, что говорит, и не сомневается в своей правоте.

— Ты уверен в своих словах? — спокойно спросил Диром.

Человек усмехнулся — зло, криво, обнажив гнилые зубы. Его улыбка была похожа на оскал хищника, готового к прыжку.

— Если ты не хочешь услышать, — сказал он, — то я объясню тебе силой.

Он выхватил булаву — быстро, но не слишком — и, не тратя времени на предупреждения, обрушил её на ногу Дирома. Удар был сильным, точным, и ржавое железо впилось в бедро, разрывая кожу, мышцы, задевая кость. Боль была мгновенной, острой, всепоглощающей — такой, что мир перед глазами померк, а в ушах зазвенело. Диром взвыл — не от страха, а от неожиданности и от того, что боль была настоящей, живой, как огонь, пожирающий плоть.

Он не упал. Он устоял. И в ту же секунду его рука взметнулась, и фиолетовая стихия, сконцентрированная в кулаке, ударила обидчика в грудь. Волна сжатого воздуха, усиленная магией, была такой силы, что тело человека разорвало на части — кровавое месиво, которое отлетело к стене и рухнуло на землю, забрызгав камни кровью и ошмётками плоти. Кровь была тёплой, липкой, и её брызги попали Дирому на лицо.

Диром зашипел, прикусив губу, и опустился на одно колено. Боль в ноге была невыносимой — булава, оставшаяся торчать из раны, казалось, горела огнём. Он стиснул зубы так, что хрустнула челюсть, сжал бедро рукой и, сосредоточившись, направил фиолетовую энергию в рану. Стихия не исцеляла — она притупляла боль, блокировала нервные окончания, позволяя думать и действовать, несмотря на повреждение. Этого было достаточно. По крайней мере, чтобы добраться до замка.

Он поднялся, опираясь на стену — холодную, шершавую, покрытую мхом и плесенью, — и, шатаясь, подошёл к тому, что осталось от нападавшего. Тела, как такового, не было. Были только куски — руки, ноги, ошмётки кожи, разбросанные по переулку, как игрушки нерадивого ребёнка. Туловище, разорванное пополам, лежало у самой стены, и из него всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с грязью и мусором.

Диром перешагнул через лужу, наклонился и обыскал останки. В кармане куртки — левом, внутреннем, — он нашёл бумагу.

Она была такой же, как та, что дал ему трактирщик, — тонкой, дорогой, из того же пергамента. Пропитанная кровью, она потемнела по краям, но текст, написанный тем же каллиграфическим почерком, что и в письме, можно было прочесть. Буквы были чёткими, изящными, с завитушками — явно рука образованного человека, привыкшего держать перо.

«Сэм, — говорилось в записке. — Тебе нужно в Ихт. Там ты найдёшь странного широкоплечего тёмного эльфа. Его рост почти два метра, а на поясе у него меч с фиолетовым кристаллом. Проще говоря, его ты ни с кем не спутаешь. Тебе нужно объяснить ему, чтобы не лез в дела Друидской общины. Можно применять насилие, а если придётся — можно и убить. Мы верим в тебя. С уважением — Е.»

Диром перечитал записку дважды. Потом спрятал её в карман, рядом с письмом и монетами.

«Друидская община? — подумал он, и в его голове зашевелились смутные, тревожные догадки. — Что это? Кто это? И кто такой Е?»

Ответов не было. Только боль в ноге, только запах крови и гниющего мусора, и где-то вдалеке — крики чаек, круживших над портом. Он поднял голову: стены переулка смыкались над ним, как челюсти капкана. В вышине, между крышами, виднелась полоска неба — серого, равнодушного.

Он вышел из переулка и зашагал к замку.

Каждый шаг давался с трудом. Нога ныла, пульсировала, и даже фиолетовая стихия, притуплявшая боль, не могла заглушить её полностью. Дирому казалось, что он идёт по раскалённым углям. Пот заливал лицо, смешиваясь с кровью, которая всё ещё сочилась из раны, пропитывая бинты, штаны, сапог. Он шёл, опираясь на стену, и прохожие шарахались от него в стороны — окровавленный, бледный, с рваной раной на бедре и горящими фиолетовым светом глазами, он был похож на призрака, восставшего из могилы.