Песнь Обреченного Мира: Преданные

На самом гребне одного из холмов, невидимая для любого наблюдателя снизу, стояла Элиза. Правой рукой она не была — она была мечом в руке Авеса Дорлинга. И сейчас этот меч был извлечён из ножен и направлен на Гиганттаун.

Она стояла неподвижно, как и её пять сотен солдат, рассредоточенных по обратным скатам и в узких лощинах. Её доспехи, в отличие от парадных, зеркальных лат Дорлинга, были матовыми, покрытыми слоем специальной смолы, поглощавшей свет. На её наплечниках не было изогнутых «погон» — только практичные, угловатые пластины. В руках она держала не двойное копьё, а стандартное, но с идеально отточенным, мерцающим фиолетовым ядом наконечником. Её чёрные глаза, лишённые белка, были прикрыты узкой прорезью шлема, но видели они всё.

Элиза не просто верила в идеалы Гондерфелла. Она была их плотью. Дочь солдата и ткачихи, рождённая на тесных улицах острова-осколка, она с молоком матери впитала простые истины: порядок превыше всего, общее благо важнее личного, сила — единственный язык, который понимает хаос. Для неё захват новых земель был не агрессией, а возвращением долга истории и расширением островка порядка в море варварства. Каждый камень, уложенный в Мирталисе, каждый колосок на новой ферме были для неё доказательством правоты её народа. Авес Дорлинг был для неё не командиром, а пророком, архитектором этого нового мира. И его приказ — взять под контроль Гиганттаун — был для не священным писанием.

Их лагерь был образцом военной эффективности. Ни костров, ни громких разговоров. Палатки были замаскированы под скальные выступы. Даже тракатиты, несколько особей которых они привели для быстрых рейдов, лежали в специальных углублениях, прикрытых брезентом, их стрекот заглушался. Их присутствие здесь было возможным благодаря лояльности — или точнее, холодному, взаимовыгодному нейтралитету — Элфтенхолда.

Король Патрир Экри. Элиза, как и все офицеры её уровня, изучала досье на местных правителей. Лесной эльф. Старший сын. Фигура, вызывающая у гондерфеллцев редкое чувство — уважение, смешанное с настороженностью. Он был и воином и политиком, но политиком железной воли. Он смог сделать то, что не удавалось никому: договориться с военным правительством Гондерфелла о чётких границах и правилах. Не о дружбе — о взаимном невмешательстве. Он приструнил своих тёмных сородичей, снизив вековую напряжённость внутри своего королевства. И он же, семнадцать лет назад, обагрил свои руки человеческой кровью в той Великой войне.

Элиза помнила отрывки из докладов. Война шла за старые земли, и эльфы, под предводительством тогда ещё принца Патрира, теснили людей. Но люди, эти беспокойные, изобретательные существа, нашли способ дать отпор. Во время обороны старой границы Патрир лишился левого глаза. Говорили, это был не стрелок, а какая-то адская машина, выстрелившая раскалённым металлом. Эта рана, физическая и, наверное, душевная, объясняла его нынешнюю политику. Он не любил людей. Но он уважал силу и порядок. И порядок, который несли гондерфеллцы, был ему ближе человеческого хаоса.

А ещё было восстание его младшего брата, Патри. Фанатик, ненавидевший тёмных эльфов. Восстание, которое рассыпалось в прах, как только Патрир взошёл на трон после смерти слабовольного отца. И самое странное — Патри и его головорезы не были схвачены или казнены. Они просто… исчезли. Спустились под землю, в самые дальние пещеры, или растворились в пограничных лесах. Тактическое отступление? Или трусливое бегство? Элиза склонялась к первому. Такой огонь ненависти, как у Патри, не гаснет просто так. Он тлеет, ждёт своего часа. И это делало картину в Элфтенхолде не такой уж стабильной, как казалось.

Но пока что это был надёжный тыл. Через его территорию они прошли скрытно, с молчаливого согласия королевских патрулей. Эльфы наблюдали, но не вмешивались. Их интересовало лишь одно: чтобы война осталась за пределами их лесов.

Мысли Элизы вернулись к Гиганттауну. Её разведчики работали уже неделю, рискуя быть пойманными либо догурцами, либо патрулями людей. Информация была скудной, но важной.

К её импровизированному командному пункту — выступу скалы с разложенной на нём шёлковой картой — подошёл разведчик. Его дыхание было ровным, несмотря на трудный подъём. Он отдал честь, касаясь кулаком к груди в области сердца — гондерфеллское военное приветствие.

— Командор. Данные подтверждены.

Элиза кивнула, не отрывая глаз от карты, где были нанесены условные знаки.

— Сообщайте.

— Людское присутствие в регионе минимально. Один укреплённый город в центре долины — собственно, Сарск. Циклопические стены, старые, но прочные. Одна деревня к востоку, у подножия ледника. Не более трёхсот жителей, в основном пастухи. И одно поселение догурцев. Здесь. — Он ткнул пальцем в точку у самого подножия Спящего Пика. — Оно не похоже на временный лагерь. Строения из камня, встроены в скалы. И есть… ещё одна активность.

Элиза подняла на него взгляд.

— Какая?

— Следы. Не людей и не догурцев. Меньшего размера, чем догурские, но не человеческие. Идут из глубины гор, из старых пещер, и сходятся у догурского поселения. Как будто… кто-то к ним присоединился.

Морд. Мысли Элизы работали мгновенно. Подземные тени, о которых упоминалось в сводках. Значит, догурцы объединились со своими спящими братьями. Это усложняло задачу. Но не делало её невозможной. Наоборот — это означало, что все яйца в одной корзине. Удар должен быть точечным и сокрушительным.

— Дракон? — спросила она.

— Без изменений. Лежит в каменном цирке. Дышит. Иногда шевелится. Но не летает. Похоже, восстанавливается.

Хорошо. Значит, время ещё есть, но оно ограничено. Когда дракон поднимется, баланс сил изменится катастрофически. Нужно было действовать до этого момента.

Элиза обвела взглядом карту. Один город. Одна деревня. Одно поселение догурцев.

— Деревню игнорируем, — отчеканила она. — Никакой тактической ценности. Только лишний шум. Город… — Она посмотрела на символ Сарска. Крепкий орешек. Штурм в лоб, даже с их дисциплиной и ядом, был бы самоубийством и привёл бы к огромным потерям. Это противоречило философии Гондерфелла — эффективности.

— Наша цель — поселение догурцев, — заключила она. — Уничтожить его, пока они не объединились с городом или не получили полную поддержку от дракона. Это ослабит их, деморализует городских жителей и покажет нашу мощь. После этого город, оставшийся без союзников-монстров, будет более сговорчив.

Она знала, что Авес Дорлинг одобрил бы такой расчёт. Разделяй и властвуй. Бей по самому слабому, но ключевому звену. И делай это безжалостно и быстро.

— Отдайте приказ ротам, — сказала она разведчику. — Ночью выдвигаемся на сближение. Цель — догурское поселение у подножия Пика. Тактика — «Молот и Наковальня». Первый удар — отравленными стрелами с возвышенностей, чтобы вызвать панику. Второй — штурмовые группы с копьями с флангов. Тракатиты — для преследования бегущих. Я хочу, чтобы к рассвету от этого поселения остались только камни и пепел. Понятно?

— Так точно, командор!

Разведчик исчез так же бесшумно, как и появился. Элиза осталась одна на ветру. Она смотрела в сторону Спящего Пика, где лежал дракон, и дальше — на тёмный силуэт Сарска в долине. В её чёрных глазах не было ни сомнения, ни жалости. Была только холодная, стальная уверенность в правильности выбранного пути. Она была инструментом порядка. И сейчас этот инструмент был направлен на то, чтобы выжечь очередной очаг хаоса на этой земле. Ради Гондерфелла.

Глава 19: Испытание молчания

Поселение догурцев у подножия Спящего Пика жило в странном ритме, балансирующем между ожиданием и подготовкой. Каменные жилища, выросшие из самой скалы, казались естественным продолжением горы. Днём слышался стук молотов — точили оружие, чинили доспехи, выбивали заготовки для будущих построек. Ночью — тишина, нарушаемая лишь свистом горного ветра и мерным шагом патрулей. Но это была не спокойная тишина, а напряжённая, прислушивающаяся.

Догурцы ждали. Их вожди, теперь объединённый совет из пришлых и клана Морд, знали, что их присутствие не останется незамеченным. Они ждали вылазки из Сарска. Ждали, что люди, набравшись смелости или отчаяния, попытаются выбить их с этих священных склонов. Все их планы, все маршруты разведчиков, все приготовления были заточены под войну с людьми. Никто всерьёз не рассматривал угрозу с юга, от тех, кто хозяйничал в Мирталисе. Те были слишком далеко, слишком заняты своими «мануфактурами» и «порядком». Ошибка.

Молчаливый Воин был душой этой обороны. Он не отдавал приказов. Он просто был. Его фигура в страшной маске и с изогнутым двуручным мечом за спиной стала постоянной деталью пейзажа у главного входа в поселение — узкого каменного прохода между двумя скальными выступами. Он стоял неподвижно, как истукан, часами. Его немое присутствие было сильнее любых речей. Он был живым бастионом, воплощённой волей к защите. Патрули, проходя мимо, замедляли шаг, и их чёрные глаза, полные врождённой свирепости, смягчались на мгновение — не благоговением, а признанием той жертвы, что стояла перед ними. Он был их щитом. И они готовы были стать его мечом.

Атака началась не так, как ожидали. Не с рёва ярости и топота сотен ног по склонам. Она началась с тихого, едва слышного свиста в ночном воздухе.

Первая отравленная стрела вонзилась в горло догурского часового на дальнем посту. Он даже не вскрикнул, лишь схватился за шею, почувствовав жгучую боль и стремительное онемение, прежде чем рухнуть. Сигнала не было.

Вторая и третья нашли цели среди патрулей на склонах. Только когда один из догурцев, умирая, сумел швырнуть камень в сигнальный гонг, поселение встрепенулось.

Но гондерфеллцы уже были здесь. Они не шли строем. Они просачивались — тёмные, бесшумные тени в матово–золотых доспехах, появляясь из-за валунов, спускаясь по верёвкам с уступов. Их атака была хореографией смертельной эффективности: небольшие группы, вооружённые копьями с фиолетовыми наконечниками, захватывали ключевые точки, отрезая пути отхода, забрасывая ядовитыми дротиками застигнутых врасплох догурцев.

Первые минуты были хаотичными и кровавыми. Догурцы, проснувшиеся от криков тревоги, хватали оружие и бросались в бой с врождённой яростью. Их сила и свирепость были огромны — один догур мог разнести в щепки щит и свалить двух-трёх гондерфелльцев. Но те не вступали в честный бой. Они отступали, заманивая в ловушки, осыпая стрелами с флангов, используя рельеф. Это был не бой — это была зачистка.

Именно тогда в эпицентр хаоса шагнул Молчаливый Воин. Он вышел из тени скальных ворот не бегом, а той же неторопливой, неотвратимой походкой. Первая группа гондерфелльцев, увидев эту одинокую, громоздкую фигуру в странной маске, восприняла её как очередную мишень. Три копья полетели в него одновременно.

Он даже не попытался уклониться. Копья ударили в его пластины доспеха (простого, но невероятно толстого, доставшегося от предыдущего носителя Маски) и… отскочили. Звеня, как о наковальню. Ядовитые наконечники оставили лишь царапины на металле.

На лице одного из гондерфелльцев, офицера, промелькнуло неподдельное изумление. Их яд, их сталь, пробивавшая человеческие латы, оказалась бесполезной.

Молчаливый Воин двинулся вперёд. Его шаги были тяжёлыми, но быстрыми. Он не бежал — он наступал, как ледник. Его огромный изогнутый меч, казалось, весил ничего в его руках. Первый взмах — и гондерфеллец с щитом был рассечён пополам вместе со своим защитным снаряжением. Не крика, только звук рвущейся стали и плоти. Второй взмах — отрубленная рука с копьём взлетела в воздух. Третий — рассечённый шлем и то, что под ним.

Это был не бой. Это было уничтожение. Сила, которую давала Маска, была чудовищной. Он не просто был силён — он был несокрушим. Стрелы отскакивали от него. Попытки окружить заканчивались тем, что окружение превращалось в груду окровавленных обломков. Его маска, прекрасная и ужасная, оставалась бесстрастной, в то время как вокруг неё творилась бойня. Он был нем, но его меч кричал за него — рёвом рассекаемого воздуха и хрустом ломающихся костей.

Паника, которую гондерфеллцы сеяли среди догурцев, теперь перекинулась на них самих. Их безупречная тактика дала сбой, столкнувшись с чем-то, что не поддавалось логике. Их дисциплина дрогнула перед лицом этого немого, неостановимого ужаса.

Элиза, наблюдая с командной позиции, почувствовала ледяной укол в сердце. Это было не в планах. Разведка не сообщала о таком… существе. Его броня противостояла их яду. Его сила превосходила всё, с чем они сталкивались на этом острове. Она видела, как целое звено её лучших бойцов было уничтожено за считанные секунды.

— Тракатитов! — скомандовала она, и её голос, обычно такой ровный, звучал резко. — На этого… вещь! Остальным — отход на вторую линию! Перегруппироваться!

Из укрытий с рёвом вырвались две гигантские блохи. Их длинные лапы отталкивались от скал, неся их чудовищные тела прямо на Молчаливого Воина с пугающей скоростью.

Он встретил первую атаку. Не уклоняясь. Он повернулся и встретил тракатита ударом меча в прыжке. Лезвие вонзилось в хитиновый панцирь, но не пронзило насквозь. Существо, визжа от боли, отбросило его мощным ударом лапы. Воин отлетел на несколько шагов, врезался в камень, но тут же поднялся. На его доспехах появилась вмятина, но он был цел.

Второй тракатит атаковал сбоку, пытаясь схватить его длинными конечностями. Молчаливый Воин, движением, полным нечеловеческой ловкости, увернулся и нанёс удар по суставу. Раздался сухой треск. Тракатит заскулил и отпрыгнул, волоча повреждённую лапу.

Это был момент. Догурцы, воодушевлённые яростью своего защитника, перешли в контратаку. Их дикая, неорганизованная ярость теперь обрушилась на гондерфелльцев, которые отступали, пытаясь сохранить строй. Хаос, который они принесли, теперь обернулся против них.

Элиза поняла. Штурм провалился. Цена за взятие этого поселения теперь стала неприемлемо высокой. Она сжала рукоять копья, её чёрные глаза горели холодным огнем не поражения, а переоценки.

— Отступаем! — её команда, переданная сигнальными свистками, пронеслась по склонам. — По плану отхода! Прикрывать друг друга!

Гондерфеллцы начали отходить — не бегством, а организованно, отстреливаясь, забрасывая дымовыми шашками (редкая и ценная алхимия, которую берегли для особых случаев) и прикрывая раненых. Их дисциплина сработала теперь на отход.

Когда последние тёмные силуэты исчезли в предрассветной мгле, в поселении воцарилась тяжёлая, кровавая тишина. Дым шашек рассеивался, смешиваясь с запахом крови, яда и смерти. Догурцы, выжившие, стояли среди тел своих соплеменников и странных, золотых доспехов захватчиков. Они победили. Они отстояли свой дом. Но цена…

Они смотрели на Молчаливого Воина. Он стоял посередине поля боя, его меч был покрыт тёмной, чужой кровью и светло-зелёными пятнами яда тракатита. На его доспехах были вмятины и царапины. Он тяжело дышал, пар вырывался из-под маски в холодный воздух. Но он стоял. Нерушимо.

Старейшины вышли к нему. Они видели, что он невредим. Но они также видели десятки своих мёртвых. И они видели, что враг был не тем, кого они ждали. Это была не человеческая орда. Это была стальная машина, которая пришла, увидела неожиданное сопротивление и… ушла. Не разбитая, а отступившая, чтобы перегруппироваться. И эта мысль была страшнее любого людского гнева.

Один из старейшин Морд, заменивший Кхаэля, подошёл и положил руку на плечо Воина. Под пальцами он чувствовал напряжение мышц, дрожь после нечеловеческого усилия.

— Они вернутся, — прошептал старец, больше для себя. — И в следующий раз будут готовы. У них есть яд, которого мы не знаем. И дисциплина, которой нам не хватает. Им нужен был лишь пробный удар.

Молчаливый Воин медленно повернул к нему свою маску. В пустых глазницах не было ответа. Только тишина. Но его стоячая здесь фигура была ответом сама по себе. Пусть возвращаются. Он будет ждать.

А на востоке, над горами, занималась заря. Но свет её не сулил мира. Он освещал новую реальность: война на острове Родера перешла на новый виток. И у догурцев появился новый, куда более страшный и методичный враг, чем люди из Гиганттауна. Враг, который только что получил свой первый, жестокий урок о том, что на этой земле есть сила, которую не сломить простым порядком и ядом.

Глава 20: Корабельный вопрос

Тайнкор встретил их тем же, чем и провожал — серым небом, моросью, запахом сырости и печного дыма. Но теперь этот запах был для Виталии, Грида и Дарлиона запахом дома. Пусть и сломанного, уродливого, оккупированного чужим порядком, но дома. Город, над которым теперь не реял фиолетовый флаг с золотым жуком, но где в каждом переулке чувствовалась тяжёлая поступь имперского гарнизона.

Для Джона Кливиона этот город был лишь точкой на карте его прошлого, местом, откуда он начал бегство. Теперь он вернулся сюда, ведя за собой остатки своей команды — два десятка потрёпанных, но закалённых моряков, у которых за спиной был не только взрыв корабля, но и кровавая резня в эльфийском борделе. Они смотрели на мокрые крыши и узкие улицы без восторга. Это была суша. А они были людьми моря, теперь — без моря.

Гридмер, пользуясь своими связями и деньгами, организовал их размещение с холодной эффективностью, которая впечатлила даже Дарлиона. Команда Кливиона, вместе с ядром повстанцев — бывшими стражниками и гвардейцами, — была расселена по безопасным домам в самых гнилых трущобах у старой городской стены. Места были тесными, вонючими, но незаметными. Здесь они могли отдохнуть, перевязать раны и ждать приказов. Дарлион, с его опытом и железной волей, стал их неформальным командиром. Старый управитель и морские волки нашли неожиданный общий язык — язык людей, которые слишком долго жили в тени и знали цену тишине и внезапному удару.

Сам же Джон Кливион получил иное пристанище. Грид не предложил, а приказал ему остановиться в поместье-лаборатории. «Ты — наш единственный специалист по морю и кораблям. Твоя голова сейчас ценнее золота. И её нужно держать в безопасности и в тепле», — заявил алхимик, и в его голосе не было места для возражений. Джон, слишком уставший и опустошённый после потери «Мести», чтобы спорить, согласился.

В кабинете Грида, среди тихо булькающих реторт и полок с фолиантами, на стол был вывален тяжёлый мешок. Джон развязал его, и на полированную древесину с глухим стуком высыпались имперские талеры с причудливой чеканкой и несколько слитков серебра. Они лежали там, немые свидетели убийства Бенжемина Ор’нимна.

— Это всё, что удалось вынести, — хрипло сказал Джон, откидываясь в кресле. Он смотрел на золото без жадности. Оно было для него лишь пеплом от его корабля, платой за кровь его людей. — Хватит, чтобы вооружить и содержать отряд месяцев на шесть. Но не на войну. И уж точно не на новый корабль.

Грид, стоя у окна и глядя на дождь, задумчиво постукивал стальным перстом по подоконнику. Его острый профиль был напряжён.

—Корабль — приоритет, — констатировал он. — Без мобильности мы крысы в капкане. Мы можем устраивать диверсии здесь, но не сможем ударить по Императору там, где он не ждёт. Не сможем связаться с другими очагами сопротивления, если они есть. Не сможем эвакуироваться, если всё пойдёт прахом.

Джон мрачно кивнул.

—Я знаю. Но «Месть» была уникальна. Такие корабли не продают на рынке. Их строят годами. А у нас есть… — он махнул рукой на кучу золота, — …это. На новую «Мести» этого не хватит. На хороший, быстрый бриг или шхуну — хватит. Но где его купить? Все портальные верфи под контролем Императора или гондерфеллцев. Попытка купить там вызовет вопросы, за которыми придёт допрос с пристрастием.

В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тихим шипением автоклава в соседней лаборатории. Потом Джон выпрямился. В его глазах, потухших после потери корабля, мелькнул старый, знакомый огонёк — огонёк азарта и риска.

— Есть одно место, — сказал он медленно. — Где вопросы задают только после сделки. И где можно найти корабль не просто хороший, а… особенный.

Грид повернулся к нему.

— Где?

— Междуречье, — выдохнул Джон. — Есть у меня там один знакомый. Сейчас он старый, ворчливый бизнесмен, но раньше, когда он ещё жил на островах Пиратского братства. Он один из тех кто помог мне сделать карьеру на морской охоте. У него есть огромный корабль, конечно он был оснащён не так хорошо как «Месть», но в принципе тоже хорошее судно.

Грид нахмурился.

—Междуречье. Логово Картеля. Ты же сам сказал, что ушёл оттуда, оставив не лучшие воспоминания. Лестер, твой «друг», теперь глава. Это самоубийство.

— Не обязательно, — парировал Джон. — Картель — это бизнес. Чёрный, грязный, но бизнес. У них нет личных обид, есть только контракты и выгода. Я приду не как беглый ученик, а как покупатель. С серьёзными деньгами. — Он ткнул пальцем в золото. — А Лестер… если он действительно стал главой, то он прагматик. Он поймёт, что живой Кливион с золотом выгоднее мёртвого Кливиона из принципа.

— Это колоссальный риск, — констатировал Грид, но в его голосе уже звучало не отрицание, а взвешивание шансов.

— Вся наша затея — колоссальный риск, — усмехнулся Джон без веселья. — Без корабля шансов ноль. С кораблём — один из ста. Я выбираю один из ста.

Диалог длился ещё час. Они обсуждали детали: какую сумму выделить, какую историю придумать, как обеспечить связь. Грид, в конце концов, согласился. Его рациональный ум признал логику Джона. Они были в отчаянном положении, и отчаянные меры были единственным выходом.

На следующий день у особняка Грида остановилась карета. Не роскошная придворная колымага, но солидная, прочная, с закрытым кузовом и парой крепких лошадей. Кучером был один из доверенных людей Дарлиона, бывший гвардеец, умевший держать язык за зубами и владеющий кнутом и клинком с равным мастерством.

Джон, облачённый в свой серый пиратский камзол, вышел из дома. В его глазах была решимость. За спиной у него был лёгкий ранец с самым необходимым и тяжёлый, неприметный пояс с зашитыми внутрь золотыми монетами. Остальное золото оставалось у Грида — на случай, если Джон не вернётся.

Грид вышел проводить его. Дождь уже кончился, небо было свинцовым.

— Кодовая фраза для сообщений — «Пепельный батат дал всходы», — тихо сказал Грид, пожимая ему руку. Рука алхимика была сильной, с мозолями от работы со склянками. — Жду вестей через две недели. Не больше.

— Постараюсь, — кивнул Джон. Он взглянул на верхние окна, где, как он знал, за занавеской могла стоять Виталия, и наглухо закрытые ставни в крыле, где отходила от перепоя и душевной раны Адель. Потом он шагнул в карету.

Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул языком, и карета тронулась, её колёса зашуршали по мокрой брусчатке. Для Джона Кливиона, семь лет не знавшего иного транспорта, кроме палубы своего корабля, это было странное ощущение. Мягкие покачивания, запах кожи и дерева, тихий стук копыт. Он сидел в относительной тишине и комфорте, впервые за долгие годы позволяя себе быть пассажиром, а не капитаном. Он смотрел в узкое окошко на проплывающие улицы Тайнкора, на лица людей, на имперских патрулей в синих плащах. Он думал о «Мести». О своих людях, сгоревших заживо в пещере. О жирной роже Бенжемина Ор’нимна и чёрном кинжале принцессы. И о Лестере. О том, что ждёт его в Междуречье.

Путь до границы Стоунстейта занял день. Карета миновала заставы, благодаря заранее подготовленным Гридом поддельным торговым документам. Они ехали по проселочным дорогам, минуя крупные поселения. Ночь они провели на постоялом дворе, где Джон, прикидываясь торговцем тканями, не вызвал подозрений.

На второй день пейзаж начал меняться. Суровые холмы Стоунстейта сменились болотистыми низинами, изрезанными бесчисленными речушками и протоками. Воздух стал влажным и тяжёлым. Это было Междуречье. Земля, где не было сильных правителей, только вечное противостояние банд, кланов и тайных обществ. Земля, где законом был клинок, а единственной честью — соблюдение условий контракта.

Карета остановилась у широкой, мутной реки, через которую был перекинут шаткий понтонный мост. На той стороне виднелись строения — убогие хижины и пара каменных домов с решётками на окнах. У этого конца моста стоял столб с потускневшей табличкой, на которой едва читалось: «Владения Картеля Междуречья. Чужакам — остерегаться».

Здесь дорога для карет заканчивалась. Кучер, не оборачиваясь, сказал сквозь окошко:

— Далее пешком, хозяин. Мне приказано ждать здесь трое суток. Если вы не вернётесь — уезжать.

Джон кивнул, хотя его и не видели. Он взял свой ранец, поправил пояс с золотом под плащом и вышел из кареты. Воздух Междуречья ударил в лицо знакомым, неприятным запахом — стоячей воды, гниющих растений и чего-то ещё… металлического, словно крови.

Он ступил на шаткие доски моста. Они прогнулись под его тяжестью. С каждым шагом он чувствовал, как оставляет за спиной относительно понятный мир войны, политики и повстанцев. Впереди был мир теней, договоров и старых, неоплаченных долгов. Он шёл медленно, его рука лежала на рукояти кортика под плащом. Его глаза, привыкшие всматриваться в горизонт в поисках гиперионов, теперь сканировали каждую тень на том берегу, каждое движение в воде.