Соль и Порох

— Скрипачом. Из больницы. Передал записку. Сказал, если я не пойду в комиссариат, он сам пойдёт.

Вот ведь дрянь.

Мишель резко поднялся. В голове сразу стало слишком много всего: скрипач, пропуск, Розалия, ящики, Гендель, Летти, Руджеро. И посреди всего этого — белая морда де Вира, который опять оказался прав.

Маттео, воспользовавшись заминкой, вылетел на улицу. Какого дьявола вампир его отпустил?!

У Мишеля внутри что-то коротко и зло рванулось. Он сжал флягу так, что металл погнулся. Сверху скрипнула доска.

Мишель вскинул пистолет. Лоран поднял голову одновременно с ним. На сеновале, там, где свет фонаря уже не доставал до балок, что-то сдвинулось. Сено посыпалось вниз. Потом вниз упала капля.

На досках распустилось тёмное пятно.

Кровь.

Потолок треснул, на головы посыпалось сено и труха с перекрытий. Из провала свесилась рука. Узкая, белая, с темными пятнами на пальцах.

Мишель выстрелил.

Пуля ударила в балку, щепки брызнули в разные стороны. В темноте что-то завизжало — не по-человечески, высоко и дико. Лошади взбесились окончательно. Фонарь качнулся. Свет рванулся по стенам, по мордам животных, по белому лицу Лорана.

Когда Мишель добрался до перекрытий, наверху уже никого не было. Только чёрная тряпичная перчатка, набитая соломой, болталась на верёвке у расколотой балки; с пальцев её капала кровь, настоящая и ещё тёплая. Приманка. Простая, глупая, сработавшая безукоризненно. Мишель сорвал её, выругался так, что внизу Бьянки судорожно втянул воздух, и бросился к чердачному окну.

Створка была распахнута настежь. За ней темнела мокрая черепица, блестел железный жёлоб, а по крыше уходила цепочка следов — не ног, не сапог, скорее длинных смазанных пятен, как от ладоней и коленей. Лоран оказался рядом почти сразу, бесшумный и бледный в дрожащем свете фонаря, который Мишель держал над плечом.

— Оно ушло туда, — де Вир кивнул на крышу депо, где из трубы валил густой пар.

— Живое? — Ренар уже перелезал через подоконник.

— К сожалению, да.

Погоня заняла меньше минуты и не дала ничего, кроме сорванной кожи на ладонях, разбитой черепицы и злости, от которой у Мишеля дёргался глаз. Лоран шёл впереди: скользнул по жёлобу, перескочил через узкий провал между конюшней и пристройкой, на мгновение застыл у кирпичной трубы, потом вдруг потерял всю свою уверенность.

Там, у трубы, след оборвался. Не истончился, не ушёл дальше, не спрятался в обычном человеческом запахе. Просто исчез, раздавленный горячим паром, угольной гарью, машинным маслом и известковой пылью, которую ночной ветер гнал со стороны депо. Даже вампир опустился на одно колено, коснулся пальцами черепицы, поднёс их к лицу и ничего не сказал.

Маттео нашли на плоской крыше над сбруйной, куда вела наружная пожарная лестница. Он лежал лицом к небу, одной рукой всё ещё сжимая край водосточного желоба, будто пытался удержаться или позвать на помощь. Горло у него не было разорвано, как у скрипача; шея ушла в сторону под неправильным углом, на серой рубахе чернели четыре узкие полосы, а возле уха засохла тёмная струйка. Убили быстро. Не кормились, не мучили, даже не задержались. Мишель присел рядом, проверил пульс машинально, без всякой надежды, и медленно разжал пальцы мертвеца. В ладони Маттео остался кусок серой ткани с синим краем церковной печати.

Внизу уже кричали люди Бьянки, лошади били копытами по доскам, из депо снова донёсся свист, и этот свист показался Мишелю почти издевательством. Летти исчез. Гендель, если ещё был жив, тоже не давал о себе знать. А то, что убило Маттео, не оставило за собой ничего, кроме пара, сломанной шеи и тёплой крови на тряпичной приманке.

Мишель поднялся, сунул обрывок ткани во внутренний карман рядом со свинцовой пломбой святой Розалии и посмотрел на Лорана. Тот стоял у края крыши, неподвижный, напряжённый, с лицом человека, впервые услышавшего в темноте не добычу, а ответный шаг охотника. До рассвета оставалось слишком мало времени, чтобы лезть в старые подвалы. Зато у них были ключ с римской тройкой, жетон с цифрой четыре и название склада, куда кто-то этой ночью увозил длинные ящики с живым содержимым.