Соль и Порох

— Мне нечем вас порадовать, синьор. Я пришёл за именами.

Лоран снял перчатку, вынул из кармана золотую монету и положил на край стола. Агрести покосился на неё без всякого восторга.

— Вы переоцениваете силу денег.

Лоран добавил вторую.

— А теперь?

Агрести спрятал обе в ящик стола и открыл тетрадь.

— Говорите.

— Кто в последние недели перестал появляться? И что вы слышали о ночных перевозках с церковными печатями?

Агрести откинулся на спинку кресла и посмотрел на него с явным раздражением.

— Это уже не простой разговор.

— Я не говорил, что будет просто, — Лоран улыбнулся уголком губ, и в полумраке блеснул край клыка.

— Не пытайтесь напугать меня, господин де Вир. У меня такие же, — в ответ Лоран лишь со смешном покачал головой. — Мальчик мой, с вами ужасно трудно! Вы никогда не просите простого.

Он перелистнул несколько страниц, остановился, провёл ногтем по строкам.

— Двое, — сказал он. — Оба обращённые. Не из тех, кто представляет интерес. Первый — Ринальдо Гендель. Актуариус, в последнее время крутился при церковном хозяйстве. Второй — Карло Летти. Курьер. Возил бумаги, поручения, иногда людей в Красные Дома. Исчез позже.

— Когда?

— Гендель — недели три назад. Летти — дней десять или двенадцать. Точно не скажу.

Агрести коротко усмехнулся.

— А кто станет? Оба жили одни, покровителей за ними не водилось. Удобные люди. Пока работают — нужны. Перестали появляться — про них быстро забыли.

Лоран молча смотрел на раскрытую тетрадь.

— Церковное хозяйство, — повторил он. — Где именно?

— Если бы я знал точно, я бы сидел не здесь, — сухо ответил Агрести. — Но имя святой Розалии всплывало. Склады, счета, кухня, доноры. Обычная церковная скука.

Лоран поднял глаза:

— До тех пор, пока не пропадают вампиры. А повозки?

На этот раз Агрести долго молчал, с преувеличенным интересом уставившись в тетрадь. Потом подошёл к двери, приоткрыл её. Убедился, что мальчишка в лавке занят делом, и только после этого вернулся за стол.

— Ночные церковные повозки видели несколько раз, — сказал он тише. — На служебных улицах. Закрытый верх, плотные занавески. Один раз — у бокового двора святой Розалии. Второй — у старой прачечной за хозяйственными складами. Везли длинные ящики. Что в них было, не имею понятия.

— Кто видел?

— Разные люди. Но вы вряд ли их разговорите.

— Они так дорого стоят?

Агрести фыркнул в редкие усы, внимательно посмотрел Лорану в глаза, и вдруг развеселился:

— Полагаю, настоящий некромант, если он существует, действительно берёт не мало!

Люди были мертвы. Лорану были нужны свидетели. Те, кто мог бы рассказать ему больше, уже никому ничего не скажут.

Лоран натянул перчатку.

— Мне нужен адрес Генделя.

Агрести нахмурился.

— С какой стати?

— С той, что вы уже взяли мои деньги.

— Деньги были за разговор, — лавочник вновь улыбнулся, теперь уже сам продемонстрировав крупные, обычные для обращенного клыки.

— Не жадничайте.

Агрести вздохнул, вырвал из блокнота лист и размашисто выписал пером несколько строк.

— Если вас там прирежут, я, конечно, огорчусь, — он подтолкнул бумажку через стол. — Но ненадолго.

— Ваше участие трогает.

— Не обольщайтесь.

Они распрощались. Сложенный вчетверо лист лёг во внутренний карман жилета. Уже когда вампир взялся за ручку двери, Агрести окликнул его:

— Синьор де Вир.

Лоран обернулся:

— Что?

Агрести потёр пальцем край тетради.

— Если полезете к святой Розалии, не идите туда в таком виде. Вас слишком легко запомнить.

Тонкие пальцы, обтянутые светлой перчаткой, тронули нашейный платок цвета индиго.

— Я приму к сведению.

За спиной раздался тяжелый обреченный вздох.

На улице окончательно стемнело. Под стеклянными колпаками горели газовые рожки, а над перекрёстком, от которого широкая дорога текла в сторону богатых кварталов, уже вспыхнули две новые электрические лампы — резкий желтый свет дрожал на вытоптанной до гладкости мостовой.

По рельсам на другой стороне улицы с дребезгом прошёл конный трамвай. Уставшие лошади тянули его, низко опустив головы, а с открытой площадки лениво переругивались пассажиры. Чуть дальше, у часовой мастерской, сопел маленький уличный паровой насос — через медную трубку он качал воду в резервуар для пожарной колонки. Из трубы валил сизый дым, пахло углём и горячим железом.

На смену дневных лавок и кафе пришли ночные торговые палатки и бары, постепенно наполнявшиеся людьми и вампирами вперемешку. Ночная жизнь сменила дневную. Лоран прошёл под блестящими масляными фонарями на навесе жестянщика. Остановился, заглядевшись на тихо посвистывающий на спиртовке чайник. Хмыкнул, отметив настоящие колокольчики на колпаке Арлекино, машущего рукой, пока вода в чайнике кипела. Когда чайник снимут, Арлекино сядет на крышку и выставит ножку в шутовском башмаке, служащую носиком для воды. Прелестная безделушка.

На соседней витрине среди заводных ключей и карманных хронометров лежал сломанный пневматический протез кисти, выставленный, вероятно, для привлечения клиентов. Мимо катились экипажи. Одни — обычные, конные, с облезлыми боками и грязными колёсами. Другие — новые, дорогие, с узкими кузовами, маленькими паровыми котлами под задним сиденьем и медными трубками по бокам. Такие машины ехали почти беззвучно, только шипели иногда паром на поворотах, как раздражённые кошки.

Свернув в сторону центра, Лоран заглянул в бумажку с адресом и вновь спрятал в карман. Он дважды сворачивал, один раз остановился у витрины с часами, где в глубине тикал целый строй маятников, ещё раз — у газетчика, купил вчерашний выпуск и тут же оставил его на подоконнике рядом с афишами кукольного театра и рекламой нового зубного эликсира. Если за ним следили, пусть запоминают лишнее.

Святая Розалия жила свою обыкновенную жизнь. С парадной стороны туда ещё везли больных — крытые фиакры один за другим подкатывали к ступеням, на камне белели накидки сиделок. Святая Розалия принадлежала Церкви Баланса и принимала людей и вампиров, сирот кормили, приюты держали в чистоте, а донорские пункты работали четче, чем часы на Кватро Канти.

Чем дальше от парадного фасада, тем меньше оставалось белого камня и ровных ступеней. За больничным корпусом начинались хозяйственные дворы и склады с угольными ящиками и прачечной. Между двумя каменными стенами тянулся узкий проезд. По одной стороне шли толстые медные трубы, от которых время от времени срывались горячие капли. Камень под ними всегда был мокрый. Из-под ворот прачечной тянуло щёлоком, паром и мокрой тканью.

Лоран задержался под аркой, дал глазам привыкнуть к яркому освещению города и вслушался. С парадной стороны святой Розалии ещё звякали колокольчики у фиакров, хлопали дверцы, шуршали юбки сиделок. Здесь звуки были другие. В прачечной плескали воду, кто-то ворчал над тележкой, в котельной глухо кашлянул пар. За этими шумами легко было пропустить лишнее, если не знать, чего именно ждёшь.

Он знал.

В проезде было три удобных места, откуда можно было смотреть во двор. Одно прямо у забора, но там его заметили бы из окон. Второе — у угольных ящиков, где пахло сажей и мышами, зато свет от фонаря бил бы в лицо. Третье Лоран выбрал сразу: между прачечной и кирпичным сараем, за сваленными в штабель пустыми корзинами. Оттуда было видно навес для повозок, боковую дверь склада и половину двора. Этого хватало.

Он присел, поставил трость поперёк колен и стал ждать.

Совсем скоро за стеной скрипнули колёса. Лошадь фыркнула, железо глухо звякнуло о дерево. Во двор задом въехала крытая повозка с плотными боковыми занавесками. Возница почти утонул в воротнике. Осадил лошадь у самого навеса.

Из боковой двери склада вышли двое. На одном от его мощи трещала по швам простая серая рубашка, второй, сутулый, надвинул кепку до кончика носа. Следом появился служка в чёрной куртке. На рукаве у него алела лента с церковной звездой. Он хмурился и выпячивал грудь, как большой начальник, но всё время оглядывался на дверь.

— Давай живей, — бросил он. — Пока наверху не кончили с бельём.

— Сам бери, если тебе так горит, — буркнул широкий.

— За моё рыло мне не платят, — подал голос сутулый. — А за твоё, видать, тоже.

Широкий сплюнул на камень.

— Зато тебе платят за язык. Хорошо стелишь, раз не выкинули собакам на радость.

Служка поморщился.

— Заткнулись оба. Берите.

Они откинули задний полог. Повозка качнулась, и Лоран подался чуть вперёд. Внутри темнел длинный ящик, стянутый ремнями и грубо обитый по краям железом. Дерево у него было свежее, светлое, только с одного бока пошло тёмными пятнами. Из-под крышки торчал край сложенного втрое холста с синей печатью прачечной.

Широкий ухватился за ручку и сразу выругался.

— Опять нам эта падаль.

— Тише ты, — огрызнулся служка и быстро глянул на окна. — Хочешь, чтоб тебя ещё и Отец Руджеро услышал?

— Да пускай слышит, — буркнул тот. — Я ему с прошлого раза так и не простил.

— А прошлый раз у тебя рыло было целее, — сказал сутулый и ухмыльнулся.

Они потянули ящик к краю повозки. Тот скользнул и ударился о борт. Изнутри что-то глухо толкнуло крышку. Никто не двинулся.

Служка первый пришёл в себя.

— Ну? — взвизгнул, и голос у него сорвался. — Чего встали?

— Оно опять там ворочается, — тихо сказал сутулый.

— А тебе какое дело? Ты тащи. Ворочается оно или молится.

— Сам и тащи.

— Я сказал — взяли!

Они взяли. Ящик с натугой стянули на камень. Железная лента скрипнула. Один ремень натянулся так, будто внутри кто-то упёрся в крышку всем телом. Широкий ругнулся уже без прежней бравады. Теперь голос у него был тоньше.

— Быстрее, — прошипел служка. — В подвал и всё. Быстрее.

До двери склада было шагов шесть. Они прошли половину, когда ящик дёрнулся снова. Сутулый поскользнулся на мокром камне, выпустил ручку и повис на ремне. Широкий рванулся удержать свой край, ящик перекосило. Из-под крышки выдавило тёмную струйку, она потекла по свежему дереву и капнула на камень.

Это точно была не вода.

— Да ну его к чёрту, — забормотал широкий, отступая. — Я больше туда не полезу.

Служка побелел. Это было заметно даже в полумраке.

— Бери, — выдохнул он. — Бери, мать твою, не то всех положат.

Сутулый уже пятился.

— Я в прошлый раз видел. Хватит с меня.

— Если уйдёшь, тебя самого положат.

— Так и так положат.

Лоран слушал, застыв, как хищник, притаившийся в кустах. Густая кровь медленно стекала из щели между крышкой и ящиком. Запах дошёл и до него. Под уксусом, щёлоком и свежей известью стояла старая добрая вонь скотобойни.

Служка выругался, рванулся к складу и распахнул дверь.

— Эй! Сюда! Живее!

Изнутри выбежали ещё двое. Один нес фонарь, другой раскаленную кочергу. Увидев ящик, оба притормозили. На лице у того, что с кочергой, мелькнуло знакомое выражение. Такие лица Лоран видел у молоденьких доноров, которых впервые ввели в салон: человек ещё не знает, что его ждёт, но уже жалеет, что вообще пришёл.

— Чего стоите? — почти завизжал служка. — За крышку! К двери его!

Фонарь подняли выше. Свет мазнул по ящику, по ремням, по рукам рабочих. На одном железном углу темнели царапины. Слишком глубокие для случайного удара.

— Оно опять скреблось, — пробормотал тот, что с фонарем.

— У тебя в голове скребётся, — заорал служка. — Держи!

Они навалились все разом. Ящик поднялся, качнулся, снова ударился о камень. Лоран увидел, как крышка на миг приподнялась на волосок. Видно ничего не было, зато дыхнуло горящим на открытом огне свиным жиром.

Сутулый сорвался первым. Бросил ремень и кинулся через двор, не разбирая дороги. Сшиб плечом верёвку с бельём, запутался в простыне, выдрался и исчез между сараями. Широкий рявкнул ему вслед что-то грубое и тоже едва не отпустил ручку.

— Назад! — орал служка. — Назад, сволочь!

Но тот уже не слышал.

Ящик снова перекосило. Кочерга скользнула по железной скобе. Один из новых рабочих выронил фонарь. Тот ударился о камень, но, на счастье, не разбился. Только огонь внутри заметался, и свет пошёл рыжими кругами.

Внутри снова ударило. На этот раз с такой силой, что крышка стукнула снизу, а широкий отлетел в сторону, хватаясь за пальцы.

— Мне руку прищемило! — заорал он. — Ах ты ж

Лоран успел заметить, что прищемило не крышкой. На среднем пальце у рабочего темнела длинная, неровная ссадина, будто из щели кто-то полоснул ножом или когтем. Сам рабочий, похоже, это тоже понял. Он выругался и побледнел.

Служка попятился.

— Закрыть, — сипло сказал он. — Закрыть и вниз.

Никто не двигался.

Отсиживаться дальше смысла уже не было, и Лоран вышел к людям. Он пересёк двор быстро и бесшумно. Служка увидел его первым, вздрогнул и вцепился обеими руками в подол куртки.

— Вы — начал он.

— Молчите, — проникновенным голосом предложил Лоран.

Коснуться каждого было бы эффективней, но, во-первых, вампир не хотел к ним притрагиваться, а во-вторых, даже со своей скоростью он не сумел бы загипнотизировать их до того, как кто-нибудь спохватится.

Один из рабочих послушно нагнулся за ремнём, будто его дёрнули за шиворот. Лоран подошёл к ящику, провёл пальцами по крышке, потом по железному краю, где осталась тёмная полоса. Свежая кровь. Ещё тёплая.

Он прислушался.

Изнутри доносилось тяжёлое дыхание. Неровное. С короткими паузами. Будто там лежал тяжело больной тифом.

— Что это? — спросил он, не оборачиваясь.

Служка молчал.

Лоран повернул голову и посмотрел на него.

— Что, — повторил он, — вы везёте?

— Не ваше дело, — выдавил тот. Плохо. Интересно, чем опаивала своих работников Розалия?

— Уже моё.

Рабочие переглянулись. Широкий зажимал пораненную руку под мышкой. Второй старательно смотрел в сторону. У всех был такой вид, будто каждый из них мечтает оказаться на другом конце континента.

— Больной, — наконец сказал служка. — Из изолятора.

— В ящике?

— Так велено.

— Кем? — больной, кем бы он не был, завозился и врезался в бок своей деревянной кареты.

Служка сжал губы, но всё же поддался

— Отцом Руджеро.

Занятно, кем же был этот Руджеро? Настоятелем больницы или приюта? Быть может, обоими разом? Это предстояло выяснить позже. Теперь же Лоран нагнулся и поднял с камня клочок с обрывком печати прачечной, испачканный кровью. Отметил про себя ещё две вещи: у самого колеса валялась темная бугристая ткань, а по дну повозки тянулась цепочка известковой пыли, будто ящик до этого уже волокли где-то по свежему камню.

— В подвал его, — сказал он. — И быстрее. У вас кровь уже на всём дворе.

Рабочие будто только этого и ждали. Служка хотел что-то возразить, но под взглядом Лорана передумал. Широкий сплюнул себе под ноги, перехватил ремень здоровой рукой и хрипло сказал:

— Ну, давай. Разом.

Они подхватили ящик и, ругаясь, втащили его в склад. Дверь за ними сразу захлопнули. Изнутри ещё немного возились, что-то двигали, гремели железом. Потом всё стихло.

Во дворе остался только служка. Стоял, как оглушённый, и смотрел то на дверь, то на Лорана.

— Вы не видели меня, — приказал Лоран.

Служка сглотнул.

— Я видел белого господина в хорошем жилете, — пробормотал он, — который шастает у церковных складов. А больше я ничего не видел.

— О нет, мой дорогой, — теперь, без лишних свидетелей, де Вир мог коснуться его. Взять за руку, молодого и перепуганного. Со стороны они, вероятно, выглядели ровесниками. Пары поглаживаний по запястью избавленными от перчатки пальцами хватило: — Вы и ваши подельники никого здесь не встречали. Меня не существует.

Служка заторможено кивнул. Его взгляд рассеянно устремился куда-то в даль. Вот и чудно.

Лоран сунул холст в карман, подобрал тряпку, завернул её в бумажку от вчерашней газеты и двинулся к выходу. Уже почти пройдя под аркой он остановился.

— Если ваш Отец Руджеро любит порядок, — добавил он, оглянувшись, — ему стоит научить людей мыть камень. Кровь под фонарём очень заметна.

И вышел, не дожидаясь ответа.

За первым же углом он остановился под навесом жестянщика, стянул вторую перчатку и осмотрел пальцы. На коже осталась тёмная полоса чужой крови. На манжете — известковая крошка.

Лоран сунул руку обратно в перчатку, поправил платок на шее и медленно пошёл прочь.