На берегу реки Дремучей

Глава 7. Солнцекараул

Лёха бесцельно бродил по двору, не зная, чем заняться.

— Привет! — услышал он голос Насти, которая стояла за изгородью с двумя ребятами. Одного из них он знал, это был тот самый курносый обидчик, который со своими друзьями на днях пытался его побить.

Сильно удивлённый такой компанией своей подруги, он открыл калитку и вышел к гостям.

— Лёш, хочу тебя познакомить. Это мой двоюродный брат Олег, он приехал погостить к нам. — Она указала на долговязого парня лет пятнадцати. Алёшке показалось, что в его глазах читается какая-то усмешка в отношении его, но подозрение исчезло, когда Олег протянул руку: — Будем знакомы. Олег! Мне сестра про тебя рассказывала. Ты вроде нормальный пацан. Настюха с кем зря дружить не будет.

Они обменялись рукопожатиями, после чего Лёшка исподлобья взглянул на второго, курносого. Он, в отличие от Олега, был приземистым и коренастым.

— Мир, — внезапно произнёс обидчик, — я Костя. Извини, что так получилось. — Да ладно, пустяки... — как можно спокойнее произнёс Лёха.

Хотя сам едва сдерживал желание влепить этому негодяю по морде. Но из-за Насти и её брата решил не устраивать драку. Да и в глубине души понимал, что опять отхватит по самый не балуй. Костя и Олег не так давно стали друзьями. Перед этим, правда, хорошенько намяли друг другу бока. Так что и у них без стычек не обошлось.

— Вот и хорошо, — завершила быстрое знакомство Настя, — мы к тебе по делу. — Сегодня Солнцекараул, пойдёшь с нами шухерить?

Алёша знал про эту ночь, когда всей молодёжи в окрестных деревнях позволяли шалости, которые иногда доходили до откровенного бардака. Они болтались по деревне, обливали всех водой, кидали самодельные бомбочки под ноги и валяли деревенские сортиры.

Раз в год дети, а вместе с ними балбесы средних лет, собирались сначала в деревенском парке. Затем из одной общей толпы вся шумная гурьба разбивалась на отдельные шайки, и начинался хаос.

Старшие, чьи дети предавались таким странным развлечениям, лишь посмеивались, потому как сами в юности занимались ровно тем же. Странный этот праздник — Солнцекараул. Вроде и был он в православный день Петра и Павла, но отмечался каким-то особенным языческим разгулом. Кем и когда он был заведён в народную традицию, никто не знал, но все любили этот праздник, который позволял зажатому, забитому народу хоть иногда выйти из себя.

— Пойду! — радостно ответил мальчик. — Тогда подтягивай в Ясенку, часам к одиннадцати, уже более или менее стемнеет. Повеселимся! Одежду лучше тёмную надевай и у деда карбид возьми! — по-взрослому сказал Костя. — А это что такое? — спросил Лёшка у приятелей. — Это наша главная взрывчатка! Как можно этого не знать!? — удивлённо воскликнул Костик.

В ответ мальчик лишь пожал плечами. Карбида у деда не было точно.

— Солнышко! Солнышко сегодня! — ходил по дому радостный Лёха, выискивая в шкафу тёмные вещи.

Он думал, как бы ещё подготовиться, но не знал как. Делать бомбочки и прочие подобные вещи, которые были популярны среди молодёжи в эту ночь, он не умел. Поэтому оставалось в нетерпении смотреть на время.

Лёха спросился у деда, тот разрешил, но с условием, что тот не будет бедокурить. Хотя, наверное, и понимал, что не обойдётся без этого. И ещё предупредил, что милиция в случае чего таких, как Лёшка, быстро отлавливает. Это была единственная ночь, когда даже строгие родители отпускали своих детей на улицу до самого утра.

Вечером он подошёл к дому Насти. Там его ждала уже знакомая компания. Ребята сразу отправились в сельский клуб, со стороны которого доносились громкие взрывы. Чем ближе они подходили, тем ярче вспышки виднелись в парке, что возле клуба. Доносились смех и крики, а также девичьи визги после каждого бабаха.

Лёхе стало не по себе. Не то, чтобы он испугался бомбочек, хотя и от этого было страшновато. Больше он боялся этой безумной толпы, потому как не любил места, где люди собираются в кучку и всегда старался обходить их стороной.

Друзья зашли в парк. На подходе к одной из лавочек что-то засвистело, Лёшка не успел опомниться, как искрящийся шарик упал ему под ноги. Он отскочил, раздался мощный хлопок, завоняло жжёной серой. Вскрикнув, мальчик упал на землю, в ушах зазвенело. В парке раздавался гогот. «Проверка боем!» — прокричал кто-то из ребят. Лёха поднялся, оглядел всех вокруг, чьи лица подсвечивались тусклым уличным фонарём, и тоже рассмеялся так, как давно ему это не приходилось делать.

Сегодня он пережил совершенно новые эмоции. До сих пор он избегал сборищ, а тут оказался в центре внимания, да ещё и по такому случаю. Все смеялись просто потому, что это было весело. Хотя, как подумал Лёха, и очень тупо. Кроме того, Костик похлопал его по плечу и едва ли не по-отечески сказал: «Не ссы, все это проходят!»

Народ пошёл к клубу, на крыше которого сидели двое ребят.

— Давай чучело кидай! — орали снизу.

Внимание толпы переключилось от Лёшки на подъехавший УАЗик с ментами.

— Ну! Где? — продолжили орать.

Ребята сверху протащили к коньку клубной крыши какую-то большую тряпичную куклу, подвязали её верёвкой и столкнули вниз, верёвка натянулась как струна и с хлопком лопнула. Чучело грохнулось рядом с Лёхой!

— О, мильтоны подъехали! — послышалось из толпы.

В ту же секунду что-то опять зашипело и полетело в сторону милицейского автомобиля и, немного не долетев, бабахнуло возле двери. Послышался мат. Из машины выскочило несколько мужиков в форме.

— Атас! — заорал голос, и все бросились врассыпную. — Малый, хватай пугало! — проорал кто-то, и Лёха понял, что обращаются к нему.

В растерянности он схватил чучело, которое было набито то ли сеном, то ли соломой, посмотрел по сторонам и увидел, что один милиционер бежит прямо к нему. Чья-то сильная рука его сцапала за капюшон балахона, потом толкнула с криком: «Тикай, дурик!». Тут-то Лёша спохватился и что есть сил побежал прямо по каким-то кустам, буквально выскользнув из-под рук мента. Тяжёлая, нелепая кукла болталась у него в руках и закрывала дорогу. Мальчик бежал что есть сил, спотыкаясь о корни деревьев, путаясь в густой траве, но при этом не выпускал это тряпичное недоразумение из рук непонятно почему.

— Тпру! — услышал он откуда-то сбоку. Это были Костя, Настя и Олег.

— Блин, я думал, ты попадёшься! — Костик жадно хватал ртом воздух, а потом с не меньшим желанием затягивался сигаретой. — Курить будешь? — Я не курю, — ответил Лёха и вышел из темноты.

Все заржали, глядя на то, как он крепко обнимает чучело.

— Расслабься, это не Настя! — ляпнул Костя и опять загоготал.

Мальчик покраснел, а Настя хлопнула старшака по затылку и сказала: — Заткнись, придурок!

Народ разбрёлся по деревне, на дороге горели приготовленные днём покрышки. Милиции пока не было. Они вернулись к клубу, где стояло несколько ребят, которые, судя по возрасту, уже успели отслужить в армии. Один подошёл к Лёхе, пожал руку и похвалил:

— Молодец! Не бросил нашу Фроську, — кивнул он в сторону куклы, — с тобой я бы в разведку сходил.

Мальчик вернул ребятам чучело, а те снова полезли вешать его на крышу. Компания пошла валить туалет, который Костик заприметил ещё днём. Важно было завалить его первыми, пока это не сделали оппоненты. Уличный толчок стоял, оперевшись стеной на яблоневый сук, будто отдыхая от серунов. Ребята подошли к нему с улицы и вчетвером налегли на его заднюю стену. Со скрипом и треском тот было поддался, и хулиганы отошли в сторону, но чудесным образом он снова стал на место.

— Слушайте! — прошептала Настя, указывая пальцем на крышу, — он там какой-то проволокой привязан.

Попытки убрать её не привели к успеху, тогда Костик предложил «подналечь» посильнее. Друзья вновь упёрлись в стену и, наконец, деревянная халупа поддалась и с грохотом упала на землю, сложившись как карточный домик. Следом за ним сползла в яму земля, на которой стоял Олег и едва не оказался в яме с говном, если бы ребята дружно не выдернули его назад.

— Спасибо, друзья! — едва сдерживая хохот, выпалил он, — вы спасли меня от позора!

Все взорвались смехом, а Лёшка почему-то опять вспомнил крысёнка, который тонул в такой жиже.

Раздался хлопок. На крыльце дома загорелся свет. Ещё один выстрел.

— Паразиты! — заорал мужик, стоя в семейных трусах на крыльце с ружьём, — я вам щас полные жопы соли напихаю.

Он перезарядился и опять направил ружьё в сторону развалившегося сортира. Друзья бежали в сторону каких-то кустов, не забыв предупредить шайку, которая шла навстречу с ведром воды, что дальше по пути злой мужик с ружьём.

Кто-то из толпы поблагодарил ребят и добавил: «Что ж добру пропадать», и плеснул воду в сторону бежавших, немного их окатив. Больше всего воды досталось Костику и Лёхе. Отсмеявшись и уйдя подальше от опасности, они завалили ещё пару туалетов, сожгли несколько баллонов, замотали проволокой калитки, закрыли на замок чей-то дом со спящими хозяевами внутри, потом замазали грязью окна и наконец успокоились.

К утру снова собрались в парке, где уже толпилась молодёжь, и все делились впечатлениями. Чучело висело на коньке клуба, всюду дымились проволочные остатки автомобильных и тракторных покрышек. Воздух был пропитан вонью горелой резины и серы.

— Ну что, пойдём на луг, подождём восхода, может, увидим, как солнце играет? — предложила Настя и с друзьями пошла на заветное место.

Играющее солнце — главное чудо, которое должно было свершиться этим утром. Никто толком не знал, что это за явление, да и видеть его не доводилось никому. Было оно сродни цветущему папоротнику в купальскую ночь. Но из поколения в поколение все ждали, что солнце обязательно вот-вот взойдёт и сыграет ту свою роль, которую от него ждали! И сейчас на поляне уже сидело человек десять. Поздоровавшись, ребята уселись рядом.

Над горизонтом появлялась оранжевая дуга рассвета, ещё чуть-чуть, и должно случиться чудо. Настя сидела рядом с Лёхой и положила голову ему на плечо:

— Можно? — тихим голосом спросила она, — я спать так хочу. — Конечно, можно! — ответил счастливый мальчик.

Настя тут же уснула, а Лёшка сидел, боясь пошевелиться и нарушить её сон. Свет первых лучей пополз по полям и лесополосам. Макушка солнца появилась над горизонтом. Но вдруг невесть откуда появились тучки и быстро затянули восходящее солнце серым занавесом, скрыв от наблюдателей главное действо этого загадочного праздника.

Сквозило от Солнцекараула каким-то языческим протестным характером вятичей. Он будто вырывался из глубины веков, встряхивая уснувшую волю людей. Словно пытаясь наверстать всё, что было утеряно за многие столетия. Неосознанно вселял людям свою силу, дух неповиновения и дикой свободы. Но обращалась вся эта колоссальная энергия лишь в погромы старых толчков да поджоги покрышек.

Едва волоча ноги, Лёха шёл домой. Глаза закрывались, и он был готов уснуть прямо тут под ближайшим кустом.

Дома висел замок. На всякий случай он обошёл двор и убедился, что всё в порядке и ночные хулиганы до его двора не добрались. Он снял с гвоздика ключ, открыл замок, вошёл в дом. Дед мирно спал. Мальчик бесшумно прошёл в свою комнату, скинул ещё чуть влажную одежду, грохнулся на кровать и тут же уснул. У него был хороший день!

Глава 8. Кочегарка

Обычно Лёха просыпался рано, но сегодня он лежал в полудреме под тёплым одеялом. В конце августа сильно похолодало. Он высовывал ногу наружу, в остывшую за ночь комнату, чтобы снова спрятать её под одеяло и лишний раз насладиться теплом. В этот момент обычно слышался скрип половиц — это просыпался дед и разминал суставы, расхаживая по дому.

Сегодня утром повисла тишина. На улице шумел листвой ветер и будто пытался пролезть между оконными рамами. Старик лишь бубнил что-то, но с кровати не вставал. Лёха натянул трико и, нырнув в тапки, пошёл к своему старику.

Он сидел на краю кровати и в недоумении смотрел на свои ноги:

— Не могу встать, внук! — растерянно сказал он. — Вот посижу немного, может, суставы отойдут. Мазь мне подай со стола.

Алёшка немедленно выполнил эту просьбу. Он обильно смазал колени густой массой с резким запахом.

— Ну, ладно, иди спи, — обратился он к внуку и улыбнулся, — я тоже посплю.

Алёшка ушёл и нырнул под ещё не остывшее одеяло.

На душе было тревожно, и сон больше не приходил. Обычно по утрам, если у старика болели ноги и тот не мог встать, внук ходил к ульям и, сидя у летка, ловил пчёл в спичечную коробку. Дома Михаил Петрович вытаскивал из него насекомых и сажал на больные колени. Пчелиный яд каким-то чудом поднимал старика на ноги. Сегодня он об этом не просил. В раздумьях Лёшка провалялся в постели часов до девяти, переворачиваясь с боку на бок, так что простынь скрутило как верёвку.

Отлежав бока, он прошёл на кухню. Старик спал. Было позднее утро, и солнце уже выглядывало из-за кособокого соседского сарая. Длинная тень от приоткрытой калитки тянулась вдоль дорожки, закрывая собой цветы, заботливо посаженные тётей. Чёрно-белый одноухий кот сидел на листе железа и щурился на солнце. Сосед, невысокий мужичок лет шестидесяти, ремонтировал «гусака», то и дело поворачивая кран, проверяя, не пошла ли вода. Упершись локтями в подоконник, мальчик подумал о том, почему мужик из года в год копается с этим уличным краном, но всё никак не проведёт воду в хату Этот вопрос будто пытался отвлечь его, казалось, что тревога буквально переполняла округу. Вода, наконец, пошла. Сначала узкой струйкой, а потом мощным потоком ударялась в гнилые доски, забрызгав мужика, который отскочил от крана и самодовольно закурил.

Когда Михаил Петрович проснулся, он снова не смог встать. Лёха позвонил тёте. Спустя час в доме было столпотворение: врачи скорой, охающие родственники, сосед, не выпуская из рук плоскогубцы, а изо рта потухшего окурка, вошёл и уставился на растерянного старика. Приехала скорая, и его, положив на носилки, увезли. Вслед за скорой уехали остальные.

Из всей любопытной толпы осталась только Раиса Павловна. Пожилая женщина, жившая неподалёку. Она была неравнодушным человеком и поэтому не могла просто уйти, не предложив своей помощи.

— Я могу как-то помочь? — спросила Раиса Павловна, подойдя к Наде. — Даже не знаю, что-то в голове всё перемешалось... — растерянно ответила она. — Могу за Лёшкой присмотреть, время у меня есть. — Спасибо вам, Раиса Павловна, за доброту. Он ночевать поедет к Почечуевым, но сами понимаете... — Я всё прекрасно понимаю... — не дав закончить Надежде, тихо произнесла она, видя ситуацию и холодные отношения между этой семьёй и Почечуевыми.

Тётя Надя позвала племянника и сказала, что пока с ним будет Раиса Павловна. Он кивнул. А также, чтобы тот никуда без дела не ходил и завтра разберутся, что с ним делать Звучало пугающе. А сегодня вечером за ним придёт дядя Антон и заберёт к себе.

День пролетел быстро. Будто в тумане мальчик бродил по комнатам, душу охватывал страх. Лёха старался не показывать виду, да и внимания ему сейчас особого не придавали. Розово-красный закат на чистом небе предвещал холодную ночь. Соседи собрались у колонки, поочередно набирая воду в эмалированные и пластиковые ведра. Семёныч размахивал руками и показывал на дом слёгшего старика. В дверь постучали. Это был Почечуев в грязном свитере и кепке с надписью «Спорт». Он забрал племянника и, завывая движком, головастик поехал прочь, увозя молчаливого внука.

Уже в коридоре резкий алкогольный запах ударил в нос Лёхе. В квартире было не убрано. Из-за вековой пыли стало понятно, что здесь давно не прибирались. Она была всюду: на древнем серванте и чайном сервизе, на листьях цветов и музыкальном центре.

Всюду валялись разные дорогие вещи: игровая приставка, тостер, микроволновка — всё это было рассовано абы куда и так же, как сервиз, покоилось под слоем пыли. После скромной и чистой добриковской квартиры, которая отличалась лаконичным убранством, бардак вызывал неприязнь. Михаил Петрович не терпел лишнего и не покупал того, что не пригодится. Любая вещь требует внимания, если купил — пользуйся, говаривал он.

Антон провёл Лёху в зал. На коричневой тумбочке стоял телевизор, на экране ругались мужики в дорогих костюмах.

— Ань, малого покорми! — сказал хозяин и плюхнулся в дряхлое кресло, — а то голодный весь день небось

Грузная хозяйка неохотно встала и, раскачиваясь, прошла на кухню, позвав за собой Лёху.

Несмотря на разруху в доме, готовила тётя Аня отменно. Когда-то она отучилась в местном училище на повара и, проработав всего несколько месяцев в столовой, всю жизнь была домохозяйкой: готовила еду, гнала и продавала самогон, следила за порядком, в том числе за местными батраками, вкалывающими на огромном почечуевском хозяйстве, которое перекочевало к ним из государственной собственности...

Михаила Петровича привезли через два дня. Когда внук вошёл, то увидел его лежащим в кровати и неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой. В тот злополучный день врачей в местной больнице не было, и пока ждали доктора из соседнего района, старика частично парализовало. Тётя Надя сидела рядом и молчала. Внук глядел на деда и видел, как на его глазах выступали слёзы. Сильный, своенравный мужчина, привыкший тянуть всё на себе, теперь оказался беспомощным. Лёхе показалось, что он даже похудел. Лишь крупный русский нос и здоровенные натруженные руки остались от него прежнего.

— Вот так, Алёша, — тихо произнесла полушёпотом Надя и взглянула на племянника, — за дедушкой нужен теперь уход инсульт

Он сел с краю и, взяв тёплую руку старика в свою, уверенно сказал:

— Я смогу ухаживать — Тебе учиться надо, сынок, — ответила она, — Михаила Петровича мы определим к хорошим специалистам, а ты поживёшь у нас и закончишь школу

Алексей потемнел лицом, а в глазах мелькнул испуг и несогласие. Он вскочил с кровати:

— Тёть Надь, я уже взрослый человек и могу позаботиться не только о себе, но и о деде. — Лёша, ухаживать за лежачим человеком — это очень тяжёлое дело! — Я хочу помогать ему и чтобы он жил дома. А у меня хватит сил учиться и ухаживать за ним. — Лёш, ты несовершеннолетний, да к тому же не очень понимаешь, о чём говоришь. Мы с дядей Серёжой подумаем.

Она неспешно встала и вышла. Было видно, что она не представляет, что делать дальше.

Мир, в котором жил мальчик, обрушился. И теперь, плюхнувшись на свою кровать, он прокручивал в голове лишь воспоминания. Они служили ему чем-то вроде защиты от грядущей безвестности.

Он улыбался, вспоминая, как старик, уже на пенсии, не мог усидеть дома и зимой ходил подрабатывать в местную кочегарку, в ночную смену. Он скручивал в трубку «Роман-газету», в холщовую сумку складывал скромный ужин: пару яиц, кусочек курицы, маринованные помидоры, чай и сушки. В основном всё это было для внука, который часто ходил дежурить с ним. Михаил Петрович нахлобучивал пропитанную запахом солярки фуражку и они вместе шли в кочегарку.

Там он подменял маленького суховатого мужичка с сонным лицом и осматривал гудящие жаром печи. Юный напарник взбирался на дощатую лежанку, сверху заправленную старой одеялкой из верблюжьей шерсти, ложился и смотрел, как дед ловко управляется с углём, закидывая его в ненасытное жерло печи.

Когда на улице трещали сильные морозы, к кочегару, робко постучавшись, заходили мужики. Железный стол тут же преображался: изрытая ржавыми оспинами поверхность накрывалась газетой с мутными фотографиями каких-то людей. Скоро там появлялись сало, хлеб и прочая закуска. Завершала убранство принесённая бутылка самогона. Дед не пил, но заваривал себе крепкого чая, быстро включался в острые дебаты, жар от печей вместе с градусом спиртного быстро доводил мужиков до нужной кондиции. Но спор всегда удерживал старик, чтобы в его порыве кто-нибудь не выругался матерным словечком. А если вдруг это всё же происходило, то мальчик мог лишь гоготнуть, а Михаил Петрович с укоризной смотрел на матерщинника. В народе за кочегаркой так и закрепилось название «Кафе Уголёк». Но так было редко, и обычно когда дежурство выпадало под выходные.

В остальные дни старик открывал любимый толстый журнал и погружался в чтение писателей-фронтовиков Быкова, Астафьева или Некрасова. А иногда брал в библиотеке Ремарка, книги которого не так давно там появились. Он любил военную прозу, но сам о войне никогда не говорил и сильно расстраивался, когда слышал, что в стране разгорался очередной военный конфликт. Иногда Лёшка брал эти журналы, аккуратно сложенные на столе, и пытался читать авторов, которых любил дед. Но ему эти тексты не давались, они были сложными, но ещё больше пугающими — такими, что холодело сердце.

«Как же дедушка воевал? — задавался вопросом внук, — если даже читать об этом страшно». Но он не рассказывал и только порой говорил коротко: «Лишь бы не было войны! А всё остальное сдюжим...»

Чем страшнее был опыт войны, тем тяжелее было о нём вспоминать вслух. Так вместе со своим стариком, среди гудящих печей, и Лёшка приучался к чтению. И даже если тексты казались сложными и непонятными, где-то в душе они отзывались. Он ходил и думал о прочитанном, сравнивал с собой истории людей, о которых узнавал из книг. Иногда впечатления так его обуревали, что откладывал книгу и выходил на морозный воздух постоять под звёздным небом и переварить прочитанное. Он проваливался в переживания и скоро его мысли обрастали деталями, устремлялись в своё самобытное существование. И вот уже он, Лёха, не был героем прочитанного, а витал в своих собственных историях, в которых происходили невероятные события. С трудом удерживая эмоции, он брал в руки снег, растирал его до тёплой воды и возвращался. Дед продолжал дремать в старом кресле, грубо заклёпанном железными пластинами. Лёха устраивался на лежанке и, укрывшись одеялом, крепко засыпал, растворяясь в своих вымышленных волшебных историях.

Глава 9. Митька

Жил Алёшка между небом и землёй. Судины без конца ругались, не зная, что с ним делать. Тётя Надя всё чаще оставалась ночевать в деревне, ухаживала за больным стариком и помогала племяннику с учёбой. Она даже близко не допускала мысли отправить племянника в детский дом при живых родственниках, как это предлагал сделать дядя Серёжа. Долго так продолжаться не могло, да и отношения Судиных начинали давать трещину. Лёшка всё больше чувствовал свою вину и убегал из дома, но сейчас это не помогало. Теперь он сидел, уткнувшись взглядом в рисунок половика.