Пятая башня

Эпизод 15. Солнцестояние

Они двигались по узкой улочке от Староместской площади в сторону Карлова моста. Жара стояла настолько несносная, что под подошвами, казалось, плавился асфальт.

В одной руке Хонза нёс потёртый чемодан, другой придерживал шагавшую рядом Аничку, не давая ей выбежать на дорогу.

Аничка шла вприпрыжку, переводя взгляд с голубей на старые пражские дома с облупившейся штукатуркой, а затем на свой вафельный рожок с шариком мороженого. На дочке было лёгкое ситцевое платьице в мелкий цветочек и сандалии, надетые поверх белых носочков.

Хонза помнил, что была суббота, но его всё равно попросили заехать в лабораторию. Зачем именно — он уже не помнил. Об этом свидетельствовал лишь оставшийся с ним чемодан.

Впрочем, годы спустя это уже не имело никакого значения.

— Пап, капает! — дочка показала ему подтаявшее мороженое.

— Ну так ешь быстрее.

Они вышли на более широкую улицу. Несколько секунд было слышно только дребезжание трамвая и далёкий звон посуды из открытого кафе.

— А почему вы с мамой всегда ругаетесь?

Хонза крепче сжимал ручку чемодана.

— Не всегда, — возразил он. — Просто мы устаём на работе.

— Вы из-за работы друг друга не любите?

Хонза резко остановился. Поставил чемодан на брусчатку и присел, чтобы оказаться на одном уровне с дочкой.

— Ну что за выдумки? Мы просто иногда спорим.

Анна немного помолчала, обдумывая его слова, и слизнула подтаявший край мороженого.

Хонза горестно вздохнул. Если даже их тихая Аничка начала задавать такие вопросы, значит, со стороны всё и правда могло выглядеть серьёзнее, чем ему казалось. Дети ведь редко ошибаются в подобных вещах, ведь они лишены толстого слоя предубеждений и рационализаций.

Он вспомнил вчерашний вечер: как стоял у стола, уткнувшись в расчёты, не слушая, что говорит Маркета. Тогда он ответил ей с резкостью, — вовсе не желая обидеть, просто все мысли были заняты формулами, температурными режимами, давлением и выходом продукта.

Маркета тогда умолкла, а затем и вовсе сделалась странно задумчивой. Улыбка, которой она обычно встречала его по утрам, тоже исчезла, оставив лишь тонкую линию сдержанной печали.

Хонза провёл ладонью по лицу.

Он был хорош в своей работе: там всё подчинялось чётким законам. Если реакция шла слишком быстро — понижаешь температуру; если росло давление — ищешь утечку или усиливаешь стенки.

Причина, следствие, решение. Это был мир, который можно было просчитать.

А вот с чувствами жены всё выходило иначе.

— Пап, ты снова задумался.

— Знаешь, — Хонза решительно выпрямился и взял и дочку за руку, — сегодня мы вернёмся домой пораньше.

— Правда?

— Правда. И я попробую… поговорить с мамой нормально. Не как профессор.

Аничка задумалась, а затем серьёзно кивнула:

— Ты справишься.

На краю дороги стоял цветочный ларёк. Вёдра с водой были выставлены прямо на улице, и от них тянуло влажным запахом ромашек, гвоздик и астр. Хонза скользнул по цветам взглядом и уже было пошёл дальше, но через несколько шагов замедлил ход.

— Хм, у меня появилась идея.

— Какая?

— Давай выберем маме цветы. Подожди, куда собралась? У тебя руки грязные. Доедай лучше.

— Я помогу!

— Ты вся в мороженом.

— Ну пап!

Они подошли к киоску. Хонза пригляделся к цветам с той же сосредоточенностью, с какой вчера в лаборатории пересчитывал трижды все значения в таблице.

— Пап!

— Аничка, не капризничай, очень тебя прошу. Доедай мороженое.

Дочка что-то пробормотала и откусила рожок без прежнего энтузиазма.

Собрав букет, Хонза зашёл внутрь ларька, поставил чемодан у ног. Расплатился, перекинулся с продавщицей парой фраз о жаре, о цветах, взял букет и обернулся к выходу.

— Аничка?

Он вышел на улицу, ожидая увидеть дочку на краю тротуара.

— Аничка! Пойдём.

Улица жила своей жизнью: гремел трамвай, сновали люди, где-то раздавался юношеский смех: какие-то пионеры кормили голубей крошками от плетёных булочек.

Всё оставалось прежним — кроме одного.

Анички не было.

Хонза вернул вышедшей продавщице букет.

— Дочка… она стояла здесь, — он беспомощно махнул рукой в сторону улицы.

Продавщица рассеянно покачала головой. Тогда Хонза отбежал и остановил какую-то прохожую.

— Простите, вы не видели? Девочка здесь стояла… Минуту назад.

И вдруг его осенило. Аничка говорила про грязные руки. Хонза огляделся, выискивая уличные краны, где можно было бы набрать воды.

— Вода, — прохрипел он.

Аничка могла пойти мыть руки! Ну разумеется, всё просто.

Хонза свернул в проходной двор и перешёл на бег, спотыкаясь о неровную мостовую.

— Аничка!

Он больше не чувствовал себя рассеянным профессором — теперь он был просто рассеянным отцом, который на секунду отвернулся и потерял самое дорогое.

Вот так вот он «порадовал» жену. Дурак безмозглый!

Каменная арка вывела его во двор. Стены домов заслонило солнце, воздух стал тяжелее из-за сырости и удушающего жара.

Во дворе и правда оказался кран, вмурованный в стену. У него стояли двое мальчишек лет восьми-девяти: один держал ладони под струёй.

Но Анички с ними не было.

Хонза метнулся обратно к цветочному ларьку. Чемодан бил его по ноге, мешал бежать.

Продавщица ждала на улице.

— Нашли?

— Нет…

— Возле моста стоят милиционеры. Я позову их, вы пока стойте здесь. Да на вас лица нет! Выпьете водички?

Хонза обследовал всю улицу: каждую сувенирную лавку, каждый киоск и витрину. Анички нигде не было. Тогда он снова нырнул в лабиринт дворов.

Сердце колотилось, как барабан на пионерском слёте. Пришлось сбавить шаг. Голова кружилась от жары, бега и нарастающей паники. Желудок подкатывал к горлу.

Хонза шагнул к стене и прислонился к ней спиной. Камень, пробившийся сквозь мокрую рубашку, оказался неожиданно холодным. Хонза снял очки, провёл ладонью по влажному от пота лицу.

Когда шум крови в ушах немного стих, он открыл глаза, оттолкнулся от стены и поплёлся вдоль неё.

Внезапно стена под его рукой оборвалась. Хонза остановился, недоумённо уставившись на образовавшееся пространство. Что это за место такое? Будто кусок здания вырвали!

Двор, из которого он пришёл, теперь тоже выглядел иначе. Хотя Хонза знал эту часть города как свои пять пальцев. Когда он только успел забежать так далеко?

Хонза прислушался. Вокруг стояла неестественная тишина. Лишь ветер шелестел в траве, пробивающейся сквозь трещины в камне.

И тогда Хонза поднял взгляд.

Перед ним возвышалось каменное кольцо, уходящее вверх и обрывающееся неровным краем, словно сломанный зуб.

Хонзе понадобятся десять лет, чтобы разгадать: причиной случившегося стали башни альвов и проклятое летнее солнцестояние, о котором он прежде даже не задумывался.

И правда, зачем это вообще могло ему понадобиться в прежней жизни?

***

Сотский свёл кустистые брови и сердито постучал пальцами по столу.

— Как у зайца? — переспросил он. — Ты же только что твердил: у твари были ноги, как у козла.

Сидящий сбоку писец снова зашелестел гусиным пером по пергаменту, продолжая вести запись.

— Или как у рыси, — равнодушно пожал плечами допрашиваемый, назвавшийся Векшей.

Малым ножичком Векша неторопливо вырезал из сосновой чурки фигурку. Из-за раненой ладони он постоянно морщил нос, и только изредка поднимал взгляд, когда скрипела дверь.

Чем дольше сотский глядел на Векшу, тем больше тот ему не нравился.

На вид ему было лет тридцать. Сухой и жилистый, будто волк, перезимовавший в голой степи без добычи. Плечи не широкие, зато в руках жила так и перекатывалась, да и пальцы — рабочие. От безделья не маялся, сразу видать.

Лохматые волосы у него были с рыжеватым отблеском, как осенний камыш под солнцем, и всё время лезли тому на грязный лоб. Под глазами залегли тени.

Но пуще всего сотского злили его глаза.

Зеленоватые, чуть широко расставленные, от чего взгляд выходил особенно прямым и цепким.

Отвечал Векша без суеты и смотрел так, словно не его тут за грудки держали да допрашивали, а он сам исподтишка приглядывался: что за люди перед ним, и на что они все годились.

И от такого взгляда сотскому делалось тошно и зло единовременно.

Слишком уж по-хозяйски и уверенно держался этот шельмец для того, кого всего ничего назад чудище едва не разодрало в клочья.

Сотский ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, а писец вздрогнул и сбился, оставив на пергаменте жирную кляксу.

Векша замер, — его пальцы, державшие фигурку, остановились. Поднял глаза, тая в уголках сухих губ усмешку.

— Время наше тратишь, собачий сын! — рявкнул сотский. — Дело кровавое: люди погибли, а ты тут кривляешься!

— Кто кривляется? — Векша ткнул себя остриём ножичка в грудь. — Я? Упаси Господь. Был там, сам всё видел. Мне вот не до смеха. А что вы допрашивать грамотно не умеете — так это уж не моя вина.

От его нарочито спокойного голоса у сотского аж зубы свело.

— С меня хватит, — обернувшись, он махнул помощнику, что держал под мышкой стопку записей. — Кто он? Откель будет?

— С тем торговцем, у которого дочь по-нашему не кумекает.

— Кем им приходишься, сучёныш?

Векша помедлил с ответом, не прекращая строгать фигурку. Лезвие ножичка мягко скользило по дереву, снимая тонкие завитки стружки. Векша сдунул их с ладони, оглядел работу прищуренным глазом и только потом, словно между делом, обронил:

— Мужем. Дочери торговца.

Сотский сделал глоток из кружки и вытер усы.

— Разве муж не тот, темноволосый?

Векша недовольно прищурился, уголки рта его дёрнулись. Он повернул фигурку в пальцах и стал с явным наслаждением ковырять ей ножичком глаз.

— А у нас, у соларийцев, так заведено. Многомужество. Ещё вопросы будут?

Сотский сжал кулаки так, что костяшки побелели. Удавить бы эту сволочь на месте! Сжать за шею, пока глаза не вылезут, и наглость не выветрится из башки.

— Пошёл вон! Заводите следующего!

Векшу вывели, и в избу сразу затолкали нового очевидца.

Они опросили уже столько народу, что сотский и сам сбился со счёта. А в сенях ещё гудело скопление людей. И попробуй разбери: кто из них в самом деле видел что-то стоящее, а кто просто приблизился к толпе, желая поучаствовать в шуме да языком почесать.

Нужно было спешить: собрать всё, — слово в слово, без утайки, — сложить записи и отправить с гонцом к наместнику. Наместник уж сам рассудит.

А время не ждало. Кровь стыла, следы заносило снегом, а правда путалась меж людей. И некогда было тратить часы на таких вот скоморохов, что любят всё внимание на себя тянуть.

Слетятся на беду, словно мухи на дерьмо, мать их раз так…

***

Наступаю в лошадиный навоз, размазанный по дороге. Брезгливо кривлюсь и начинаю вытирать подошву о снег, придерживая повыше подол тяжёлой юбки, надетой поверх джинсов.

— Я приняла решение, — бурчу, прилежно тая обиду в голосе. — Не надо меня отговаривать.

Хонза стоит ко мне спиной, будто и вовсе не слушает. Наблюдает за тем, как мясник в засаленном тулупе заматывает нам кус сала в холстину. Скрутив ткань узлом, он перехватывает свёрток бечёвкой.

За его спиной, на перекладине, висят куски вяленого мяса.

— Я кто, чтобы отговаривать? — Хонза пытается скрыть раздражение; напускная деловитость служит тому лишь доказательством. — Prostě si… думай, к чему приводит выбор.

— За эти дни меня избили, я чуть не околела от холода и едва не пошла на корм динозавру. Поверь, я отлично всё осознаю!

Расплатившись за сало, Хонза кладёт его в мешок, и мы идём дальше вдоль торговых рядов, сквозь клубы дыма от костров.

— Зима, монстр, зверь, — привередливо перечисляет Хонза. — Люди. Ti poslední největší опасно. Даже не пневмония тебя губить. Маленькая рана. Смерть. Понимаешь? Медицины доброй нет.

— Понимаю, — разглядываю на руке подаренную им рукавицу.

— Jak chceš.

Дальше мы ступаем в гнетущем молчании. Ёжусь, плотнее кутаясь в шерстяной платок.

После того как чудище ушло в лес, оставив за собой развороченную корчму, староста велел перенаправить пострадавших в церковь. Она представляла собой деревянное строение без пышных украшений, стоящую посреди торговой площади.

Кого-то везли на санях, кого-то волокли по снегу на наспех сколоченных носилках. Священник на фоне торопливо читал молитвы, пока его помощники грели котлы с водой и промывали кровоточащие раны.

Хоть я и старалась держаться рядом с Оводом, — ведь он всё ещё не оправился после своих ран, — мне несколько раз пришлось отрываться, чтобы помочь каким-то незнакомцам. Толку от меня, конечно, было немного, но подержать или подать что-нибудь я вполне могла.

Как только Илье удавалось справляться с такой психологически тяжёлой работой? Среди вони, стонов и бесконечного жалобного хныканья?

Я так отчаянно пыталась удержаться на ногах посреди этой сумятицы и запаха мокрой шерсти и сырого дерева, что даже не заметила, как у меня самой начался жар.

В какой-то момент я просто застыла посреди сутолоки и раздражённых голосов, тревожно таращась на медные таблички, что висели полукругом в церкви — от самого входа до алтарного камня (вкопанного в землю, обитого железом, и с бьющимся внутри огнём).

Таблички выглядели потемневшими от времени. В углублениях зрела тёмная краска, отчего контуры проступали резче. Местами линии выглядели неровно, словно рука мастера дрогнула или вовсе сорвалась в отчаянии. Жуть какая.

Когда пламя свечей колыхалось, и по стенам метались тени, знаки оживали, исчезая и проступая вновь. Казалось, они менялись, пока на них смотришь.

Или это просто мерещилось мне от усталости?..

Ко мне подошла какая-то женщина в платке. Встала перед табличкой и принялась протягивать к ней руки, словно пытаясь вобрать её знак в себя. Затем она лихорадочно повернулась ко мне и посмотрела так, точно ждала, что сейчас я присоединюсь к этому безмолвному обряду.

Но я лишь трусливо попятилась. Местная религия не будила во мне ничего, кроме первобытного ужаса.

Попятилась и наступила кому-то на сапог. Обернулась, мямля извинения, и столкнулась с Векшей. Мне даже стало неловко за свою неуклюжесть перед этим неудавшимся ворюгой. Злиться на него, как раньше, уже не получалось. Ведь ничто так не сближает людей, как совместны побег от динозавра по ночному лесу.

К тому же это ведь Векша уберёг меня от зубов той твари. Гидра не нашла нас лишь потому, что Векша нейтрализовал меня колдовским знаком, и я не выдала нашего присутствия своей истерикой.

Векша натянул капюшон пониже, так что, казалось, сам толком не разбирал, куда ставит ногу. Когтистые руки он прятал в рукавицах.

Он исподтишка глянул на меня; его чёрные, будто налитые смолой глаза, тускло сверкнули. Заговорщицким шёпотом Векша обронил что-то вроде: «Твои боги тебя здесь не услышат». Казалось, он собирался продолжить, но моё терпение иссякло.

Его угроз мне только не хватало для полного счастья!

Я поспешно обогнула его и направилась обратно к Оводу.

— Не отходи, — упрекнул меня сидящий спиной к стене вражбит, когда я вернулась к лавке с вещами. Вид у него был совсем унылый — так и хотелось укутать его в одеяло и принести кружку какао.

Рядом мандражировал Хонза. Он стерёг вещи, будто это было его единственным занятием, и время от времени украдкой прикладывался к фляге, от которой тянуло самогоном.

На рассвете дверь притвора с грохотом распахнулась, и в церковь ввалились стражники. Сотский приказал немедленно тащить всех на допрос.

Нас троих, — меня, Хонзу и Овода, — отпустили довольно скоро. А вот Векшу задержали. Я даже подумала, что он сумел сбежать. Но к вечеру Векша вернулся, измотанный, насквозь промокший от снега и долгой ходьбы. На голове его материализовалась меховая шапка, очень походящая на ту, что я оставила в корчме.

Векша забился в пыльный угол и всю ночь ворчал, сетуя на чешский храп.

— «Чтоб тебя, алхимик!» — шипел он, таращась в нашу сторону, как взлохмаченный барабашка. — «Это, видать, ты свёл с ума половину того приюта! Эй, вражбит! Пни старика в бок, а то я сейчас сам с ума сойду!»

На следующее утро мы с Хонзой отправились на рынок за припасами. Вскоре из города выходил вооружённый торговый караван, и Овод, вопреки своему состоянию, решил к нему примкнуть.

Караван направлялся в сторону Галлу-Дар, точнее, к одному из спусков туда.

Когда я узнала, что меня собираются оставить в городе прачкой, меня охватило такое недовольство, что мы с Оводом окончательно рассорились. Из-за этого даже Векша не смог вставить свои пять копеек по поводу того, что он, между прочим, тоже собирался подать прошение о вступлении в команду.

Овод не желал видеть рядом и его.

— Я не договорила! — возмутилась я, наблюдая, как вражбит ковыляет к корыту с водой, чтобы сполоснуть руки.

— «Зато я договорил», — бросил он, даже не оборачиваясь.

Я присела, сгребла снег, скатала снежок и со всего размаху залепила им Оводу в затылок. Вражбит злобно выругался, обернулся и, кажется, пригрозил отправить меня в женский монастырь, где меня обреют со всех сторон.

Векша стоял в стороне с какими-то незнакомыми зеваками и наблюдал за нами, жуя колбаску на палочке. Кажется, его наша ссора откровенно забавляла, хоть и он старательно делал вид, что всего лишь нудился от скуки.

— Что ты там бзднул? — я подавилась возмущением. — Да ты кто такой, чтобы меня куда-то отправлять?!

Прежде чем кто-то из нас успел ляпнуть что-то непоправимое, Хонза деликатно увёл меня в сторонку. А после снарядил мешками для провизии, и мы отправились на рынок.

И вот Хонза останавливается у следующего прилавка и вальяжно начинает складывать в мешок лук и репу. После нападения чудовища чех словно постарел ещё лет на десять.

Хотя не удивлюсь, если и у меня прибавилось седых волос.

— Я могу… — пытаюсь подойти к нему сбоку, заглядывая в лицо, но Хонза усердно делает вид, что я ему только мешаю. — Я говорю — я могу помогать. Вещи стирать. Еду готовить. Что от меня требуется в дороге? Только скажите. Поймите, я правда не могу тут остаться. Если есть хоть какая-то идея, как вернуться домой…

Хонза складывает лукавицу и устало косит линию губ.

— Я понимаю, — изменившимся тоном отзывается он, а затем вдруг поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. — Я сам столько лет. Это тяжело. Těžší, než si dokážeš představit.

— Вы меня научите? — дрогнув голосом, спрашиваю.

— М-м?

— Выживать?

Хонза пожимает плечами и подаёт мешок с овощами продавцу для оплаты.

— Ты делать это dobře sama.

— Спасибо, — шмыгаю носом. — А если серьёзно?

— Лекция первая. Учи язык. Говори s místními. Каждый деталь je важно.

Прежде чем я успеваю обмозговать услышанное, Хонза указывает пальцем куда-то мне за спину.

— С ним можешь. А já mám teď práce.

Оборачиваюсь и натыкаюсь на Векшу.

Полукровок стоит, смастерив на лице гримасу гробового уныния. На плече он нёс какую-то поклажу.

— «Дай ещё денег», — делая вид, что меня здесь нет, Векша тянет варежку к прилавку.

Хонза с выдержкой настоящего аскета качнул головой.

— «Денег не дам», — отрезал чех. — «Вон развлеки пока сеньориту, а то она…»

Последнее не понимаю вовсе, но о сути догадываюсь. Хонзе надоело со мной возиться.

Векша с каменным выражением лица убирает руку с прилавка. Его взгляд по-прежнему пристально следит за движениями Хонзы, хотя мне кажется, что внутренне он уже сосредоточен на мне. Будь у Векши уши, они наверняка повернулись бы в мою сторону.

Полу-альв выглядит так напряжённо, словно я собираюсь на него наброситься с кулаками или вымазать его в дерьме. Явно одно из двух, третьего не дано.

Задумчиво разглядываю его вблизи при свете дня.

Что ж, а он ведь действительно местный. Лучшего кандидата на роль языкового наставника и не придумать. Да и без своих превращений выглядит весьма прилично, разве что прищуренный взгляд слишком напряжённый и цепкий. Ну ещё, конечно, если не считать его общей непредсказуемости, из-за которой внутренний голос настойчиво велит держаться от него подальше.

Да и о чём с ним говорить? О погоде? Или о том, как я всерьёз думала, что он скормит меня чудищу в ночном лесу? Прелестная тема для беседы.

— Эм-м… — с усилием заставляю себя смотреть Векше в лицо до тех пор, пока он не заметит моего взгляда. — Извини.

Векша переводит на меня взгляд с таким мрачным выражением, будто я только что оскорбила его мать, бабку и всех прочих прародительниц до девятого колена.

Он моргает, будто прислушиваясь к назойливому комариному жужжанию, и, чуть наклонив голову, переспрашивает:

— Чего?

Из-за скудного словарного запаса мне приходится объяснять жестами:

— Прости, что… сделала тебе пшик-пшик в лицо. Пеппер спайси.

Поскольку Векша странно молчит, — будто завис между пониманием и полным отсутствием интереса, — я настойчиво продолжаю:

— Я. Ты. Твоё лицо. Мокро, горячо.

— А-а… м? — на его лице проступает внутреннее напряжение, словно ему натирает ботинок. — Да, кажется, я понял.

По всей видимости, он решает, что если согласиться, можно поскорее закончить этот разговор.

Повисает неловкое молчание. Начинаю из-за этого не на шутку злиться.

Мог бы хоть из вежливости поддержать беседу! Сам-то ведь не сахар: ввалился в комнату, напугал до чёртиков, обращался со мной, как с мешком картошки. За такое хотя бы извиниться следовало.

Как не просят, так трещит без умолку. А как пытаешься с ним вежливо побеседовать, так язык прогладывает.

Может, он мизогинист и женщин на дух не переносит? Для их доисторических порядков — диагноз, можно считать, рядовой.

Голова моя гудит от усталости, от голода и от беспрестанных попыток выдавливать слова на чужом языке. Пошло оно всё к чертям собачьим! Не желает говорить — и не надо, обойдусь.

Хонза отходит от прилавка, и мы тянемся за ним.

Стоит мне примерить на себя образ оскорблённой до глубины души дамы, как он тут же начинает распирать пространство вокруг. Векшу давит, как бедного кавалера, которому пышная юбка рококо спутницы не даёт пройти в узком проходе.

Векша прочищает горло, явно побарывая раздражение, и пытается деликатно отодвинуть мою обиду в сторону:

— Так как тебя там зовут?

Опаляю его взглядом.

Ах, то есть ему было настолько на меня наплевать, что он даже имени не удосужился запомнить? Мог бы хоть из элементарной вежливости подслушать потом в разговоре!

Впрочем, на мне снова сказывается усталость.

Кто мы друг другу такие, чтобы имена запоминать?

Нужно быть проще, Таня. Чуточку попроще.

— Таня. Татьяна. А тебя?

Решаю сыграть в ту же игру: сделать вид, что и я не удосужилась запомнить его имени.

Боже, на что я только трачу время, лишь бы отвлечься от происходящего вокруг безумия?

Замечаю, как по лицу Векши пробегает едва уловимая тень. Мне хочется думать, что его это всё-таки задело. Он ведь так старательно представлялся, когда был связан, будто самого графа Шрусберийского в плен взяли.

— Векша.

— Векша? Что это значить? — мямлю, пытаясь сформулировать вопрос. — Ты значить «ничего»? Как это говорить по-ирийски? Не знаю, как сказать. Понимаешь?

Мы проходим какое-то расстояние молча. Кажется, Векша не хочет разбирать мой детский лепет. Но неожиданно он указывает пальцем на стену одной из лавок, где на жердях висит ряд беличьих шкурок.

— Векша.

— Что? — кошусь на него, не понимая, правильно ли расслышала. — А-а…

Мои губы предательски дёргаются вверх. Пытаюсь закусить их, но поздно: из меня вырывается нервный смешок. Поспешно отворачиваюсь, пряча лицо в платок.

Белка. Воображение смешивает фантазии с действительностью. Представляю Векшу в образе фурри или квадробера. Что ж, теперь куда проще воспринимать его обличье альва. Как же смешно! И немного… мило?

Нет, Таня, стоп. Не начинай. Этот социопат днём ранее привязал тебя к мешку с камнями.

Поднимаю голову и смотрю на Векшу. Он резко втягивает воздух через нос и отводит взгляд.

Смотрю на его профиль, а в голове крутится дурацкий вопрос: вырастает ли у него хвост?

Теперь его взгляд и сжатые губы больше не кажутся мне уже настолько грозными. Как будто по щелчку пальцев вместо непонятного альва передо мной вырастает белка-переросток.