Пятая башня

Хонза недолюбливал холодное оружие. Ему претила сама мысль о том, чтобы сходиться с врагом вплотную и проливать кровь своими руками. Да, такие схватки считались честными — испытанием силы и доблести, — но ни того, ни другого Хонза за собой не признавал.

Кстати о вооружении. Хонза задумчиво поскрёб бороду. Татьяну следовало чем-то снабдить. Можно было отдать ей старый смастерённый им арбалет, которым он давно не пользовался, но толку от этой штуки было немного — разве что глаз выбить какому пройдохе на близком расстоянии.

Хотя, если учесть, как за ней таскался Векша, словно кобель в разгар гона, и такой самострел мог сгодиться.

Кобель, гон… Хонза нахмурился. И когда это он начал мыслить такими грубыми, приземлёнными образами? Стыдоба.

— Ну, говори, — не выдержал Хонза. — Я мысли читать не умею.

Они общались на странной смеси языков. Татьяна осваивала ирийский куда медленнее, чем ему хотелось, но винить её было трудно. По профессии она была… Хонза так и не разобрался, кем она была. Да и значения это, пожалуй, больше не имело.

«Три-дэ аниматор в геймдеве» — звучало для него как бессмысленная скороговорка, которую было невозможно ни выговорить, ни осмыслить.

— Извинитесь за меня перед Оводом, — Татьяна зажмурилась, будто ей было больно, а не просто неловко. — Я вчера… в общем, я перепила. Я полезла к нему целоваться. Но теперь… в общем, мне хотелось убедиться, что он не… не Илья. Я убедилась.

Хонза едва поборол недовольное ворчание.

Убедилась она. Ей уже сто раз было сказано!

Господи, почему в молодости так мало рассудка? Впрочем, иные и до беззубого рта опилки в голове носят, чему тут удивляться?

— И как же именно ты это поняла? — Хонза всё же решил уточнить.

— Он… на вкус другой. Хотя учитывая, сколько он лука жрёт… Боже, может, вы меня просто пристрелите?

Хонза помолчал. Какой ещё вкус? Он что-то упускает? Голова совсем отказывалась соображать.

— Порох я экономлю. Ну всё, хватит чепухой заниматься. Иди и скажи Оводу обо всём этом сама. Про этот… вкус. И про лук.

— Не могу. Да и… не знаю, как это объяснить всё на другом языке. В общем, передайте ему, что мне ужасно стыдно, и что я так больше не буду. Просто я… немного не в себе после нападения того динозавра или как его там? Это ведь был динозавр? Они тут водятся? Слушайте, здесь что-то наподобие «Затерянного мира» Конана Дойля?

Хонза прищурился, оглядываясь и прикидывая, скоро ли тронется караван. Его близорукость помогала с мелкой работой, но вот вдаль он видел из рук вон плохо.

Очки он потерял ещё тридцать лет назад. Вернее, их разбили вместе с его лицом, когда грабили.

— Теперь ясно, почему его так тянуло ехать верхом, — пробормотал Хонза, отворачиваясь и забираясь на сани.

— Что? — Татьяна нахмурилась и тревожно огляделась. — Овод поедет на лошади? А как же его раны?

— Не маленький, сам разберётся. Ну? Садишься или тебе ещё что-то нужно?

Татьяна замешкалась. Пока она устало смотрела на колодец, возле которого возился работник постоялого двора, Хонза заметил, как Овод пытается взобраться в седло.

Вражбит поднялся, согнулся вперёд, пронзённый болью. Тут и думать не надо, точно свалится по дороге.

Впрочем, упрямство — его выбор.

— Мда… — Хонза откупорил флягу и сделал пару быстрых глотков.

Когда же он окончательно ослепнет или окочурится от местного пойла и перестанет видеть всё, что происходило вокруг?

Стало бы куда проще.

***

Я заболела. Сомнений нет.

Меня трясёт от озноба, зубы стучат, а по вискам стекает обильный пот. Мир расплывается, словно меня заперли в душной парной.

Я из последних сил пытаюсь сосредоточиться на словах Хонзы. Он показывает, что и где у него лежит: где порох, где гранаты, к чему можно прикасаться, а что лучше не трогать вовсе, если я не хочу остаться без рук.

— Это, — он настойчиво суёт мне крохотный арбалет, — žlábek. Класть сюда. Ale…

Он вскидывает указательный палец вверх, точно профессор, вышедший на кафедру перед студентами.

— Потом takhle. Понимать? Ne, sem ne. Musíš se naučit, как se делать.

Верчу в руках самострел. Почти как игрушечный! Что им вообще можно сделать? Белке в глаз попасть?

— To je.

— А это ещё что?

Хонза вкладывает мне в ладонь маленький мешочек. Сначала я решаю, что там дробь. Шарики, как в детстве, что я собирала во дворе.

— Jed.

— Яд?!

— Pilulky s akonitem.

— Пилюли с ядом? Боже!

— Aha, skvěle, souhlasím.

— А есть что-нибудь… повеселее?

— Повеселее? — Хонза приподнимает бровь. — Мышьяк?

— Нет, что-нибудь… может, дубинка? Или давайте я лучше с вилами ходить буду? Не хочу ничего взрывающегося или стреляющего.

— Ходи, — он пожимает плечами. — Никто не nezakazuje.

Закрываю глаза, пытаясь справиться с головокружением. Может, и правда — принять эти пилюли прямо сейчас и больше не мучиться?

— Не против, если я немного посплю? — возвращаю ему арбалет.

Хонза деловито убирает его в чехол, спасая от сырости. Интересно, он и стрелы своими ядами пропитывает?

— А вы не думали открыть лавку? Продавать все эти… ваши штуки. Давно бы уже разбогатели.

— В этом мире есть своё оружие. Довольно его. Не хочу делать больше.

Задумчиво отвожу взгляд, потом невольно оборачиваюсь к Оводу. Я слишком разбита, чтобы испытывать стыд за вчерашнее.

Какой кошмар. Как с ним теперь говорить после такого?

Пожалуй, и правда — пилюлю под язык.

Закрываю глаза и проваливаюсь в болезненный сон.

Мне снится, будто мы с Ильёй сидим в одной комнате. Рядом, почти касаясь коленями, но не глядя друг на друга. Между нами висит тяжёлое, обвиняющее молчание. Комната плывёт, как в горячем бреду.

Я не выдерживаю первой.

— Прости… Я думала… я думала, это ты.

По моим щекам ползут слёзы.

Илья не оборачивается. Только теперь замечаю, что он курит. Илья подаётся вперёд, упираясь локтями в колени, и тягуче выдыхает. Запах дыма перебивает запах его тела.

Я не чувствую его. Не могу воссоздать в памяти.

К горлу подступает ком, сердце захлёстывает паника.

— Илья?..

Но Илья безмолвствует, вынуждая меня смириться с простой истиной — он больше никогда мне не ответит. Ни словом, ни взглядом, ни теплом своих рук.

И что мне пришла пора перестать искать его в других.

***

Векша поёрзал в седле, потирая спину.

Кобылка алхимика под ним шла ладно, куда лучше той сивой стервы. Векша выгнулся, сильнее сжал бёдра, стараясь удержаться одними ногами, чтобы высвободить руку и как следует почесаться. Другая, раненая, всё ещё плохо слушалась и с трудом удерживала поводья.

— Так откуда ты знаешь дорогу до Галлу-Дар? — словно невзначай спросил он.

Солнце стояло в полдуба. Вокруг тянулись всё те же унылые поля с редкими проплешинами. Тепло, однако, сбивало с толку. Можно было решить, что пришла оттепель, но Векша знал, что мороз никуда не делся, а лишь притаился.

Овод держался чуть позади.

Векша презрительно фыркнул. Может, это из-за его взгляда у него так спина зудела?

— Давай не будем говорить об этом при людях, — удручённо отозвался вражбит.

— Боишься, что подслушают? Да брось. Даже если услышат — не поймут, о чём речь. Ну хоть намекни: что это за штука была в сундуке? И на кой ляд её тащить в Галлу-Дар? Может, просто продать её, раз уж она такая ценная?

— Я же сказал…

— И как ты вообще вскрыл печать? Даже я не смог!

Он, разумеется, лгал. Смог бы, и без труда. Но вражбиту об этом знать не следовало.

— Просто я куда способнее тебя, — небрежно кинул Овод.

Это уже звучало как вызов.

Векша перешёл в наступление.

— Стало быть, — он обернулся и пристально посмотрел вражбиту в лицо, — ты похож на покойного жениха той соларийки? Что ж, не зря говорят: незаменимых людей нет.

Овод оторвал взгляд от седельной луки и зло уставился на Векшу.

— Что? — Векша изобразил искреннее недоумение. — Разве я не прав?

— Это не твоё собачье дело.

— Если её стоны будут мешать мне спать так же, как храп Хонзы, то ещё как моё…

— Заткнись, пока зубы целы.

— Ой, как страшно. Сейчас расплачусь от ужаса, прямо как твоя подружка. Драпала вчера от тебя так, что пятки сверкали. Чем же ты её, сердешную, так напугал? Своим дрыном или тем, что он у тебя крошечный, как жёлудь? И посмотреть не на что, и потрогать стыдно.

Векша, разумеется, привирал. Он ведь сам всё видел, что вчера произошло. Да и не понаслышке знал, что значит, когда женщина удирает, сверкая задком. Особенно, когда увидела то, что увидела.

Однажды Векша забавлялся с одной прачкой в тесной кладовой. Девка скакала на нём так яростно, что Векша уже решил, что у него вот-вот задымится подпупная жила. И в какой-то момент он не удержался, чуть отпустил себя, расслабился. В тот же миг глаза его полностью почернели, когти выскользнули и невольно полоснули по коже её бедра, оставив тонкие царапины, мгновенно набухшие кровью.

Девка на миг замерла, широко раскрыв глаза. А затем заорала, да так пронзительно, что у Векши заложило уши.

Она отчаянно попыталась соскочить, но ноги её заплелись, и девка рухнула на грязный пол. Однако уже через мгновение она вскочила как ошпаренная, и рванула из кладовой. Она неслась сломя голову и не заметила открытый люк погреба. Раздался короткий, обрывающийся крик, и девка канула под пол.

Судя по тому, как она страшно завыла, она сломала себе руку или ногу. А может, и то, и другое.

Помочь ей Векша не смог. Самому пришлось удирать, как последнему трусу.

Позже поговаривали, девка та хромала до самой зимы и больше ни с кем в кладовую не ходила. Вот уж действительно. Привил целомудрие чьей-то дочке — достижение!

После того случая Векша обзавёлся категоричной привычкой: брать женщин только сзади, либо накрепко завязывать им глаза, чтобы те не видели, как у него чернеют глаза или как выскальзывают когти.

А женщины, что удивительно, такому вовсе и не противились. Более того — многим такое дело даже приходилось в охотку.

Им, должно быть, казалось, что он обожал корчить из себя хозяина. Но для Векши это была не прихоть, а самая настоящая необходимость — иначе кто-нибудь опять бы что-нибудь себе сломал.

Но раз им нравилось… что ж, тем проще. Векша любил, когда всё было просто.

— Думаешь, если я ранен, не смогу тебе башку свернуть? — вскипал Овод.

— Ну не на людях уж точно.

Договорить Векша не успел. С ними поравнялся волетворец. Ярмола или как там его там было звать.

Векша сделал вид, что не замечает волетворца, но сопляк оказался настойчив.

— Эй! Доброе утро! К-как спалось?

— Как убитому, — буркнул Овод.

Векша шмыгнул простуженным носом. Болтать с парнишкой он вовсе не собирался. И зачем только вчера его позвал? О чём думал?

— А меня вот вши заели… — приуныл Ярмола, но вдруг оживился, будто вспомнив что-то важное. — Слушайте, а это правда, что в Яровском городе чудище объявилось? Огромный трёхглавый змей! Вы вроде как оттуда едете, видели?..

— Эм, да, что-то такое было, — неохотно отозвался Овод. — Вон, поспрашивай у него. Он вроде даже воочию чудище видел.

Векша цыкнул, сразу поняв, что Овод просто спихивает разговор на него.

Порыв ветра приволок с полей влажный запах, чуть горьковатый с привкусом затхлого сена.

И вдруг Векша содрогнулся. Волосы на затылке под шапкой встали дыбом.

Он порывисто обернулся, уставился куда-то за спину волетворцу.

— В чём дело? — напрягся Овод.

— Не знаю…

— Что не так? Говори уже.

— Наверное, показалось.

— Показалось «что»?

— На краю леса бродят ожившие мертвецы. Целая орава. Раз я их отсюда почуял, в такой мороз… они, стало быть, близко.

— Сколько?

— Много. Не могу сказать.

— Почему молчал раньше?

— Да не молчал я, говорю же. Только учуял.

Овод дёрнул ремень и обвёл взглядом людей.

Ярмола выпрямился, прислушиваясь к их разговору:

— Что-то случилось?..

— Они движутся сюда? — не обращая на мальчишку внимания, спрашивал Овод.

— Не знаю, — Векша повёл челюстью, будто смакуя гнилой след. — Может, отстанут, как мы выйдем на лёд? Вон уже и река близко.

— Сперва чудище, теперь стая упырей. Ты к этому причастен?

— Ага, как, по-твоему? Мне не хватает радости быть сожранным вместе со всеми?

— Упыри? — растерянно переспросил Ярмола. — Я не ослышался?

Они замолчали, оглядывая караван.

— Постойте, а какие у вас доказательства? — волетворец попытался придать голосу уверенность.

— Это наша работа, мы вражбиты, — Овод даже не взглянул на него.

Лицо парнишки перекосило от ужаса.

— Враж?!

— Ты ведь волетворец, — Векша сплюнул в снег, будто был способен избавиться от гнилостного привкуса во рту. — Сможешь сражаться, если понадобится?

Ярмола побледнел как полотно. Ухватился за луку седла, чтобы не пошатнуться.

— Д-да, но…

— Успокойся. Может, ещё разминёмся.

Впереди, за поворотом, уже проступала река. Шириной в полторы, а то и две версты, она тянулась до дальнего берега ровным, побелевшим полотном, исчерченным следами полозьев. Местами лёд темнел, проступая сквозь снег пульсирующей синевой.

Дорога шла под уклон, снег становился глубже, рыхлее, и полозья резали его с тяжёлым, вязким шорохом. Поля оставались позади, уступая место прибрежным лугам, таким же белым и ровным. Кое-где торчали сухие стебли камыша, обледенелые и звенящие на ветру.

Им предстояло пересечь реку до наступления темноты.

Векша пришпорил кобылку и поравнялся с санями, где ехали алхимик и соларийка.

— Эй! — позвал он. — У нас тут… веселье намечается.

— В чём дело? — лаконично отозвался Хонза.

Векша покосился на женщину с ребёнком, которые могли услышать лишнее. Хонза перехватил его взгляд и сразу всё понял.

— Ясно, — вздохнул алхимик и потянулся к оружию, завёрнутому в мешковину. — Как скоро?

— Не знаю. Может, ещё обойдётся. Разбуди-ка нашу горемычную. Ей, кажется, совсем худо.

— Что? — алхимик обернулся к соларийке и вдруг уставился на неё так, будто впервые заметил её присутствие. — У, гангрена!

Он торопливо похлопал соларийку по щеке рукавицей. Девушка жалобно застонала. Она сидела в полудрёме, тяжело дыша, словно её душил жар.

— Почему ты не сказала, что заболела?! — обозлился Хонза.

«Боялась, что бросим», — догадался Векша, но вслух не сказал. Лишь снова посмотрел вперёд, на реку.

Им нужно было всего лишь перейти её. Всего лишь выйти на другой берег, а там уже и город, и укрытие.

Всего лишь реку…

Мда. Им точно конец, как пить дать.

Но откуда столько мертвецов? Что-то здесь было не так. Неужто Хозяин снова решил поразвлечься? Нет, это было бы уже слишком. Они ведь условились!

Векша стиснул раненую руку, намеренно растравливая боль перед дракой.