Пятая башня

Эпизод 16. Расходный материал

Таволга подняла руку, сжав пальцы в кулак.

Сова опустилась на плотную сокольничью рукавицу. Сложила крылья, и серо-бурые перья слегка взъерошились под порывом ветра.

По заснеженной поляне вихрилась позёмка. Солнце, отражаясь от снега, слепило взор, и Таволге приходилось щуриться, разглядывая пойманную птицу.

Вражбитка провела кончиками пальцев по груди совы. Та не отпрянула, лишь издала мягкий, переливчатый звук, похожий на кошачье мурлыканье.

Таволга вздохнула, тая улыбку в изгибе губ.

— Умница. Прости, но мне придётся занять твоё тело. Тише, тс.

Сова вытянула шею, расправила крылья. Наклонила голову, прислушиваясь к чужой воле, которая уже вплеталась в её разум кованым стержнем.

— Стань моими глазами, — Таволга вывела на теле птицы следующий знак подчинения, — стань крыльями.

Глаза совы сузились, зрачки вытянулись в узкие щёлочки.

Таволга глубоко вдохнула. И сердце её тотчас пронзило тонкой иглой.

Прошлая связь с птицей оборвалась смертью последней. Вражбитка успела разорвать нить подчинения в последний миг, но даже этого оказалось достаточно, чтобы прикосновение смерти отозвалось в ней самой.

Таволга всё ещё помнила могильный холод, сковывавший тело. Помнила неимоверный страх и отчаяние, захлестнувшие разум.

Нет, не будь на то воля Хозяина, она ни за что не решилась бы вновь сплетать своё сознание с птицей. Ни в ближайшие месяцы, ни, возможно, годы.

Таволгу охватывал озноб, стоило ей лишь подумать, что ей снова предстоит стать беспомощной. Чьей-то лёгкой мишенью.

Но выбора не оставалось. Хозяин требовал повиновения. Таволга слишком хорошо знала, что ждало тех, кто навлекает на себя его гнев.

Уж лучше погибнуть в открытом небе, чем от его наказания.

Полдня ушло на поиски подходящей птицы в лесу. Ещё больше сил потребовалось, чтобы подчинить её на расстоянии. В нынешнем состоянии Таволга едва держалась на ногах. Вражба текла сквозь пальцы, не подчиняясь с первого раза.

Воспоминания сами собой всплывали в сознании, и Таволга, стоя посреди снежной опустелости, вдруг увидела себя лежащей в тепле, прижавшейся к ровно дышащему мужскому телу. И с удивлением поняла: в её воображении был не Хозяин. А Овод. Овод из прошлого.

Он лежал, закинув руку под свою голову, а она смотрела, как он дышит во сне — на контуры его губ, и на ту тихую беззащитность, которой он был подвластен во сне, — и Таволгу накрывала тёплая волна нежности, проникая сквозь рёбра и обжигая сердце.

Таволге было спокойно, и не хотелось больше возвращаться. Ни домой, ни в прежний мир. Отступала глухая тоска и лютая злость на то, что она — чужая в этом мире, что ей здесь не место, и что всё, что с ней происходило — лишь кошмарный сон, затянувшийся на столько лет.

И ей неожиданно верилось, что она до сих пор всего лишь потерявшаяся школьница, стоящая на остановке и ждущая троллейбус, среди плывущих в воздухе пушинок одуванчиков.

Правильный ли выбор она сделала, решив следовать за Хозяином, надеясь, что тот поможет ей вернуться на ту остановку? Но куда вёл тот троллейбус, могла ли она теперь это вспомнить?

Где был её дом? Существовал ли он вообще?

Или её настоящим домом был…

Таволга встретилась с птицей взглядом.

— Как бы я хотела… стать тобой по-настоящему.

Один из немых слуг подал раскрытую клетку. Таволга бережно поместила туда сову и захлопнула дверцу.

— Быть может, одна из нас всё же сможет вернуться домой?

***

Овод сидел, привалившись спиной к борту, чувствуя даже через плотный слой одежды каждую неровность дороги.

Вокруг раскинулись заснеженные поля с проплешинами. Дорога, изрезанная полозьями и копытами, тянулась вперёд сырой, измаранной лентой. По обочинам редели чахлые берёзки с тёмными прожилками на светлых стволах.

Долгая вереница грузовых саней, запряжённых лохматыми лошадьми, помалу двигалась вперёд. Угрюмые извозчики в тулупах переговаривались вполголоса с людьми на возах; лошади всхрапывали, выпуская клубы пара и тяжело взрывая дорогу мохнатыми копытами.

Спереди и сзади ехали вооружённые всадники. Рядом, на лыжах, брели присоединившиеся путники.

В караване было шесть купцов, возчики и охрана. Позднее к ним примкнуло ещё около десятка одиночных путников, а также несколько наёмных сторожей и сопровождающий… вражбит.

Точнее, нет, не вражбит. А государев посланник, владеющий вражбой. Таких частенько брали в охрану или отправляли с поручениями от властей.

Овод терпеть не мог государевых мастеров. Не только потому, что сами они отвергали слово «вражбит», считая его признаком дикости и отступничества, и именовали себя «волетворцами». Скорее потому, что их мысли были непроглядны, и от них можно было ожидать любой пакости.

Некогда люди, стремясь сравниться с альвами в силе, решили подчинить эрхву. Её начали выводить рукотворно, в потаённых государевых садах. Но такая эрхва уступала дикой в мощи и при этом была куда более ядовитой.

Многие волетворцы не доживали и до тридцати.

Вот и сопровождавший караван волетворец был как раз из таких. Юный и хилый, будто его мог унести слишком сильный порыв ветра. На вид ему было годков шестнадцать или семнадцать. У волетворца были длинные светлые кудри, и если не присматриваться, его легко можно было принять за девушку в мужской одежде. Оттого мужики то и дело над ним подло подшучивали.

Звали волетворца Ярмола, соларийским именем, переиначенным на ирийский лад. Ещё один повод для насмешек, хоть и менее прискорбный.

Ярмола вздрагивал от каждого шороха и при малейшем движении навстречу хватался за оружие, принимая всякого встречного-поперечного за разбойника.

Похоже, выведенная людьми эрхва была совсем плоха, раз по дорогам ходили такие вырожденцы.

К счастью, мальчишка явно не представлял для них угрозы. Хотя бы по этому поводу Овод мог не беспокоиться.

В отличие от Векши. Этот урод всё-таки увязали за ними. Но Овод скорее бы себе руку отгрыз, чем позволили тому себя провести.

— Это знаю, — смеялась Татьяна. — Это — морковка.

— А это? — спрашивал сидящий напротив ребёнок.

— Белый лук, — горделиво отвечала она.

Татьяна сидела рядом с Оводом, плечом к плечу. Напротив, среди мешков с поклажей, устроились женщина с ребёнком.

Овод упирался до последнего, не желая трястись в санях, словно какой-то калека, вместо того, чтобы ехать верхом. Но раны его всё ещё давали о себе знать, и в итоге было принято отдать Сивку полукровку.

Животное, чувствуя на себе чужака, да ещё и полу-альва, брыкалось. И всякий раз, слыша, как Векша ворчал на кобылку, Овод с трудом сдерживал недовольство.

Сперва чуть не убил, ограбил, а теперь ещё и лошадь отнял. Может, подсыпать ему корень змеевика? Пущай вдосталь просрётся и отстанет от каравана.

— Как сказать: «делаешь хорошо»?

— Молодец.

— Молодец. Я есть молодец?

— Ты есть молодец! — девочка захлопала в ладоши.

— Ты молодец, — заботливо поправила дочку женщина.

Игра «научи тётю говорить по-нашему» пришлась ребёнку по душе. Да и этот наивный лепет отвлекал Овода от дурных мыслей.

Хоть он и был по-настоящему взбешён тем, что никто его не слушал, а Татьяна и вовсе повела себя безобразно, напросившись с ними в опасную дорогу, которая, почти наверняка, закончится для неё и алхимика ничем. Овод не видел никакой надежды на то, что им удастся найти способ вернуться в свой мир.

Но надо было отдать Татьяне должное. Она не жаловалась и всячески старалась помогать. Хотя, как вскоре выяснилось, ни в готовке, ни даже в разведении костра она толком ничего не понимала.

Им предстояла воистину сложная дорога…

— Спасибо за помощь, — Татьяна пожала девочке ладошку.

— А вот это дерево — берёза!

— Да, берёзу уже знать.

Явление той твари в корчме также не давало Оводу покоя. Ничего подобного он прежде не встречал.

Тварь напоминала виверну, если бы только не одно «но». Виверны давным-давно вымерли.

Разве только…

— Жених и невеста? — вопрошала девочка.

— Жених и невеста, — неуверенно повторяла Татьяна.

Явно не поняв вопроса, она обратилась за помощью к Оводу, ткнув его локтем.

Овод отвлёкся от размышлений.

— М?

— Видно, нелегко было жениться на чужестранке? — поддержала беседу мать девочки. — Слышала, соларийцы нам братья и чтут Веру Истока?

Овод какое-то время напряжённо глядел перед собой, пытаясь постичь суть вопроса.

— Да, разумеется.

— А вы на свадьбе раздавали медовые пряники? — наседала девочка твердолобей сотского на допросе, словно вопрос с пряниками был важнее разницы вероисповеданий.

— Да, — Овод помолчал и деловито добавил: — И пастилу.

— Люблю пастилу, — похвасталась девочка и отвлеклась на то, что принялась доставать из котомки соломенную куколку.

Убедившись, что девочка устала «обучать тётю уму-разуму» и притихла, Татьяна поёжилась, подтянула овчинное одеяло до самых глаз и, доверчиво, будто они и не ругались вовсе, устроила голову у Овода на плече.

Овод чувствовал, как она пыталась отгородиться от внешнего мира. Вскоре её дыхание стало ровнее, и Татьяна погрузилась в сон.

От тепла и тяжести её тела ему неожиданно стало спокойнее; тревожные мысли таяли, обволакивая влагой ресницы.

Овод и не заметил, как вскоре склонил голову, прижавшись щекой к её платку на волосах, и как у него вдруг не осталось сил даже раздражаться на то, что она видела в нём непонятно кого.

***

Векша сглотнул.

— Благодать… — он принялся выскребать остатки жира в миске хлебным мякишем. — Проклятье, уж думал, сдохну с голоду!

Хонза отхлебнул пива, рыгнул, предусмотрительно отвернувшись в сторону.

— Качество еды, признаться, приятно удивляет, — заметил он, приподняв брови. — Не ожидал, что за столь скромную плату нам подадут что-то приличное.

Векша покосился в сторону. По проходу корчмы, в которой остановился на ночь караван, брёл волетворец. Парнишка выглядел настолько подавленным, что, казалось, вот-вот расплачется. Никто не звал его к себе, да и свободных мест почти не было.

— Эй, парень! — окликнул его Векша, махнув рукой. — У нас есть место, подсаживайся.

Ярмола мгновенно просиял. Его опалённое морозом лицо вспыхнуло ещё ярче, из носа, как по щелчку, потекли сопли.

— Б-благодарю!

— Охренеть, — впечатлился Векша, — ты ещё и заика?

— Ч-что? Нет, просто замёрз.

— А, ну ясно. Первый раз в дороге?

Ярмола уткнул нос в кружку со сбитнем.

— Нет, уже приходилось, только… Камышовые Коты, слышали о таких?

Векша перестал жевать и переглянулся с Хонзой.

— Эм-м, — протянул Векша, почёсывая за ухом. — Что-то не припомню. Кто такие? Чем известны?

Ярмола сжал ложку в кулак.

— Разбойники. Напали на обоз, который меня наняли охранять… О, жница божья! — он вдруг всплеснул руками и схватился за лицо, чуть не выколов глаз ложкой. — Это было… было… столько крови. Пожар. Я до сих пор вижу это перед собой. За что Господь уготовил мне участь волетворца?! Нет, я не могу, я не справляюсь… Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы осмелиться вновь выехать на большак!

Векша многозначительно посмотрел на Овода и не смог сдержать усмешки. Вражбита от слов паренька перекосило, будто его ударом хватило. Векша уже догадался, что Овод не горел желанием иметь дело с волетворцем, и не упустил случая поглумиться, позвав сопляка к ним за один стол.

Соларийка тем временем клевала носом, отвернувшись в сторону. Разговор её не интересовал, она явно устала слушать непонятную речь. И, похоже, она была здорово пьяна. Векша прикинул, что она выпила больше Хонзы раза в полторы.

Что ж, тем проще.

Проще?

Векша поймал себя на мысли, что чересчур много думает об этой бесполезной девке. Она не представляла собой никакой ценности или угрозы. Тогда почему каждый раз, когда она смотрела на него, внутри всё переворачивалось от ужаса, будто она была судьёй, а он — обвиняемым с кровью на руках?

— Правильно мыслишь, — Хонза похлопал Ярмолу по руке, лежащей на столе. — Если бы тебя не задела гибель тех людей, какой из тебя тогда защитник слабых, так?

Ярмола вытер слёзы.

— Так, но…

— Никаких «но»! — перебил Хонза. — Давайте лучше выпьем. Хватит невесёлых разговоров. Пора немного расслабиться. Поплакать ещё успеем, согласны? Векша, будь любезен, умерь пыл взгляда. Он выдаёт желания, кои приличному уму следовало бы скрывать.

— А? — Векша опомнился. — Ты о чём это?

— Жениться решил? Нет? — Хонза смерил его таким взглядом, что Векше показалось, алхимик приставил ему под столом «пушку» к коленке. — Тогда попридержи хозяйство.

Векша какое-то время переваривал сказанное.

— Без понятия, о чём ты, — наконец процедил он сердито.

Ну да… выходит, всё до смешного просто. Неужели он так женщин давно не трогал, что мысли в голове поплыли? Вот же дрянь! Хотя, нет, тут было нечто иное. Страх. Страх, что она держала его за руку и…

Векша с удивлением обнаружил, что сжимает в кармане деревянную фигурку.

Соларийка резко поднялась на ноги, едва удержав равновесие. Векшу прошиб такой страх, что он чуть было не нырнул под стол.

Вдруг она всё поняла? Вдруг сейчас посмотрит на него, как на последнее ничтожество?!

На миг Векше даже привиделось, как он сидит рядом с Ярмолой и размазывает слёзы и сопли по тарелке.

До чего же он докатился за эти месяцы среди грязи и нищеты! Быстрей бы вернуться к сытой жизни…

Соларийка сонно потёрла глаза и что-то невнятно пробормотала. Овод поднялся следом, и вместе они направились на второй ярус конюшни, где им всем отвели ночлег.

Стоило соларийке и этому грязному вражбиту уйти вместе, как внутри у Векши яростно заскребло. Его чуть наизнанку не вывернуло от этого гнилостного чувства.

Да и болтовня Хонзы с волетворцем начала вдруг нестерпимо раздражать.

Совсем быстро Векша не выдержал: залпом допил пиво и, резко вскочив, рванул наверх, сославшись, что ему не терпится уснуть до того, как Хонза начнёт храпеть на весь постоялый двор.

Векша протиснулся к лестнице, злобно расталкивая плечами и локтями посетителей корчмы. Но вдруг прямо ему под ноги бросилась худенькая растрёпанная девчонка лет шести. Она носилась между столами, как шальной воробей, визгливо хохоча и уворачиваясь от взрослых.

— Куда прёшь, сопля? — рявкнул Векша.

Девчонка задрала голову и высунула язык.

— Совсем страх потеряла? — удивился невоспитанности ребёнка Векша. — Да я тебе сейчас…

Но он не успел договорить. Девчонка с размаху пнула его по голени. Удар получился неожиданно сильным для такого маленького существа, сложенного будто из птичьих косточек.

— Тьфу ты, пропасть! — Векша согнулся, морщась от боли.

Девчонка звонко рассмеялась, крутанулась на месте и порскнула наутёк.

Векша, всё ещё шипя сквозь зубы, ухватился за перила лестницы и стал подниматься наверх.

— Я тебя запомнил, бесово семя!

Некоторые из гостей уже устроились на ночлег. Приходилось обходить их или перешагивать через раскиданные вещи, по-бычьи угнув голову.

Их место находилось в самом дальнем углу. Там пока было пустовато: остальные гости сидели внизу за столами.

Векша прислушался, распознав тихий, заговорщицкий голос соларийки. Она говорила на своём языке, но даже не видя её лица, Векша понял: она больше не сдерживала слёзы.

Прижавшись плечом к стене, Векша выглянул.

Соларийка стояла к нему спиной. Овод — напротив, нагло положив длиннопалую ладонь ей на щёку, стирая большим пальцем дорожки слёз.

— Всё хорошо, — произнёс вражбит с приторной горечью в голосе, от которой у Векши свело зубы. — Нам всем нужно отдохнуть.

Вражбит наклонил голову, заглядывая соларийке в лицо, и попытался изобразить улыбку. Получилось весьма жалкое зрелище.

Но в этот миг всё сорвалось.

Векша и глазом не успел моргнуть, как соларийка отчаянно рванулась к вражбиту, обвила руками шею и жадно впилась в его губы своими. От неожиданности этот урод подался назад и по-глупому стукнулся затылком о низкий скос потолка.

Но Векша даже не усмехнулся. Всё это время он считал, что соларийка для вражбита и яйца выеденного не стоила, а их связь была всего лишь прикрытием. Он ведь даже подумывал избавиться от неё, сплавить в монастырь и…

Вражбит замер, переваривая случившееся, затем неловко отступил и наконец застыл, пойманный, как муха в паутине. Одна его рука соларийке на талию, вторая скользнула под платок, будто он уже давно мечтал это сделать.

Платок предательски соскользнул, и в спутанных прядях соларийки заиграли отблески света. У Векши перехватило дыхание. Тело отзывалось на увиденное: на то, как они касались друг друга, как она прижималась к этой унылой обросшей харе.

Векша не хотел этого чувствовать — только не сейчас, не здесь и не из-за этой зассанной чужачки. Ему будто ребро выковыривали, а он стоял, не зная, зачем и за что.

Векшу ослепила злость. На вражбита, на его закрытые глаза, на его пальцы в её волосах, и на то, что этот гнойный подонок получил то, чего он даже не смел просить.

Соларийка прижималась к вражбиту всё сильнее, её пальцы скользили по его шее и затылку. Этот сволочь судорожно сжал её в объятьях, но вдруг трусливо опомнился, перехватил её руки. Мягко, но решительно отстранил.

— Постой… — прохрипел он, проводя рукой по своим волосам. — Я не… проклятье. Я не смогу заменить тебе твоего… Ты же это понимаешь?

Она качнулась, словно от удара, сделала шаг назад. И, не дав вражбиту вымолвить ни слова, развернулась и стремглав бросилась прочь.

Векша отпрянул, наивно пытаясь претвориться частью стены. Он даже невольно втянул живот, будто мог сплющиться до плоскости лягушки, по которой проехалось колесо телеги.

Но соларийка всё равно налетела на него в темноте, отшатнулась, но так и не подняла заплаканных глаз. Не останавливаясь, она сбежала вниз по лестнице.

Овод было шагнул следом, но поморщился от боли и тяжело вздохнул. Замер, погружённый в свои мысли. Он явно не спешил следовать за ней.

Оставаясь незамеченным, Векша отступил и начал спускаться. На ходу он вытащил из кармана фигурку и с досадой швырнул её под лестницу.

Но у самого основания вдруг остановился, обернулся и начал выискивать фигурку взглядом.

Нет, это уже ни в какие ворота… Он совсем раскис, кисель киселём.

А ведь ситуация складывалась как нельзя кстати. Нужно было только взять себя в руки и действовать как взрослый человек. Грамотно воспользоваться тем, что имелось.

В конце концов, Хозяин поручил ему ответственное задание.

Эпизод 17. Пробуждение

Лесьяр вынул пробку из глиняного стаканца, обитого железом.

— Ещё раз — браво!

Сторожевой разъезд был уничтожен. Полностью. И до чего изящно, просто «загляденье»!

Всего-то и надо было, что подъехать поближе на дорогих санях, в сопровождении толпы рабов. И улыбаться, искренне настолько, насколько способен тот, кто собирался устроить бойню чужими руками.

— Доброго пути, — бросил Лесьяр главе разъезда, хлопнув того по плечу. Пальцы незаметно вывели знак подчинения.

И всё, спектакль начался.

Сначала один, затем другой. К чему пачкать руки, если вокруг полно дивных марионеток? Стоит только потянуть за нити, и, вуаля: взрослые, вооружённые мужики превращаются в стадо бешеных волков, истребляющих друг друга со стремлением, достойным лучшего применения.

Лесьяру оставалось лишь ждать, скучающе вычищая грязь под ногтями ножичком.

Когда последний ратник упал мордой в снег и затих, Лесьяр похлопал в ладоши:

— Браво, мальчики. Особенно ты, одноглазый. Старался больше всех.

В живых остался лишь один жалкий отрок, да и тот, как червь, волочился по снегу: под перерезанными сухожилиями на ногах темнела кровь.

— Кто-нибудь! Помогите! — скулил отрок, и изо рта его клубился пар, лип к его обескровленному лицу.

Лесьяр сделал глубокий вдох.

Эрхва, вживлённая в его голову, пульсировала, насыщаясь струящейся силой. Теперь Лесьяр не просто «видел» мир — он ощущал его на многие поприща окрест: улавливая дрожь земли, протяжное скольжение по насту, вкушая дыхание ветра в зарослях.

В эти мгновение Лесьяру чудилось, будто он владеет всем княжеством. Нет, всем этим убогим, жалким миром!

В городе Хозяин не позволил ему насытиться кровью, присвоив всю потеху себе. Да, Хозяин был жаден и изворотлив в своих изысканиях — метался в теле химеры, перенимая её повадки. Забава, что и говорить. Да только Лесьяру того не требовалось. С эрхвой в голове он и без того был силён…

И всё его нутро ныло, жаждая раскрыть свои возможности. Хозяин держал его на слишком коротком поводке.

Но ведь даже псов время от времени выпускают на волю, чтобы те не переломали себе клыки о прутья.

— До дна! — расхохотался Лесьяр, плеснув зелье на павших ратников. — За здравие нашего господина!

Лесьяр скривился, вспомнив полукровка. Смердючий выродок! Ему Хозяин позволял бродить где вздумается, и творить всё, что душа пожелает. Не по чину честь!

Ну ничего, недолго этому отродью оставалось числиться в любимчиках.

Тела ратников, на которые пролилось зелье, начинали шевелиться. Лесьяр ощущал, как в них сгущается тьма, уродуя плоть.

Зелье звалось «Инферия» и создано было самим Хозяином в скупой мере. Каждому из верных слуг досталось по малой порции и строго наказано: пускать в дело лишь в крайних случаях. Ведь пробуждение трупов — дело нешуточное, будоражащее всю округу.

А Хозяин лишнего внимания не жаловал.

Но сегодня Лесьяру было всё равно.

— Начнём же пир!

Уцелевший отрок пытался отползти, судорожно цепляясь за промёрзшую землю.

— Нет… не надо!

Ратник, лежавший ничком с перерезанным горлом, порывисто выгнул спину. Пальцы его скрючились, удлиняясь в когти. Кожа на руках трескалась, сочилась кровью.

Рядом зашевелился другой — с разрубленной щекой. Глаза его налились густой чернотой, будто в них плеснули чернила.

Упыри неуклюже поднимались на четвереньки: ещё слабые, шаткие, точно новорождённые жеребята. Когтистые руки загребали снег.

Отрок в ужасе наблюдал, как ожившие соратники ползут к нему.

— Господи, помилуй! Братцы, родимые! Не надо!..

Упыри хрипели, булькали горлом, втягивая со свистом воздух. Один из них ухватил отрока за ногу. За ним навалились остальные.

Крик мальчишки захлебнулся в крови, хлынувшей из его разодранного горла. Он ещё бил руками по снегу, царапал лица упырей, но голос его заглох; слышно было лишь жадное чавканье и треск ломаемых хрящей.

Лесьяр запрыгнул в сани и, расхохотавшись, заливисто свистнул, созывая своё новоиспечённое стадо:

— Эй! За мной, дурачьё! За мной! Кто последний, тот…

***

Хонза вытер нос, но только сильнее размазал по лицу сажу.

— Эм, вот здесь ещё, — Татьяна указала пальцем под глаз.

— Хм, — он снова провёл рукавом. — Неважно. Так что тебе от меня нужно?

Татьяна следовала за ним, словно привязанная. Видать, у молодёжи вчера что-то стряслось. Впрочем, ничего удивительного.

— Вы не могли бы… — Татьяна смущённо поправила платок.

Хонза прикрыл глаза, чтобы не выдать, как закатывает их от досады. Вот уж чего ему сейчас не хватало — разбираться в чужих сердечных передрягах. У него и без того хватало забот: где раздобыть компоненты, да ещё и не разориться при этом. Его припасов пороха едва хватило бы, чтобы ещё раз отбиться от той трёхголовой твари. А если придётся спускаться в Галлу-Дар, считай, пиши-пропало.