Пятая башня

Эпизод 29. По следу

Даже при том, что Векшу кормили как на убой, он упрямо продолжал воровать еду с кухни и запасать её впрок. Привычку, въевшуюся ещё в голодные времена, оказалось не так-то просто вытравить. Куски он прятал всюду: совал за пазуху, в голенища сапог, под подкладку кафтана или в шапку. Потом упрямо распихивал добычу между пыльными балками или по тесным лазам, куда взрослому человеку было не пролезть.

Векше исполнилось одиннадцать лет, и он не верил, что сытая жизнь, дарованная Хозяином, подобравшим его с улицы, могла длиться вечно.

Поначалу Векша решил, что Хозяин попросту спутал его с каким-нибудь другим мальчиком. Но когда господин впервые велел ему обратиться, безрадостно понял: ошибки не было. Векша испугался, что Хозяин посадит его в клетку, подобно ярмарочной рыси, в которую зеваки тыкали палками сквозь прутья. Однако вместо этого Хозяин выдал Вешке чистую одежду и отвёл угол в собственном доме.

Векша этого не понимал. Но его так сытно кормили и не били, что от растерянности он перестал соображать вовсе.

— Векша, значит, — испытывая имя, говорил Хозяин, наблюдая, как Векша, урча от жадности, обгладывал рябчика; глаза у господина были разного цвета и глядели с чёрствой придирчивостью опытного скупщика, пробующего сырьё. — Кто же присвоил тебе это имя?

— Деда Лют, — отвечал Векша, не в силах совладать с голодом.

Векша страшился есть при Хозяине, но тело не слушалось: само хватало и жадно рвало мясо с костей.

— Хороший он был. Когда от лихоманки помер, я один в избе остался. Да только недолго. Пришли соседи и родичи дальние. Всё подчистую прибрали. Мне сказали: «Ты кто таков? А ну, ступай отседова!».

Векша помолчал, пережёвывая мясо и с тоскливой ясностью вспоминая свою недолгую жизнь у Деда Люта. Счастливое всё-таки было время.

После истории с Беляной Векша сбежал из города. По счастью, стояло лето, и лес ещё позволял охотиться и кое-как выживать. К холодам слепой Лют пустил Векшу к себе. Жаль только, старик помер той же зимой, и Векше пришлось вернуться в город, где оставалась возможность рыться в объедках да греться на чужих крышах.

— Поэтому ты устроил пожар, — произнёс Хозяин, но не как вопрос, а как утверждение.

Векша похолодел. Откуда господину было знать, что он поджёг гумно и сбежал?

— Деда Лют мне ещё перед смертью велел так сделать. Он их всех терпеть не мог — знал, что после его смерти придут дом грабить. А с ворами только так и надо, говорил. Мне такое не по душе, но Лют бы порадовался. Вы меня за такое убивать станете?

Хозяин опёрся скулой о согнутую в локте руку, лежавшую на подлокотнике кресла. В уголке губ его затеплилась снисходительная усмешка.

— Ешь, за такое не стану. По душе ли тебе это имя?

— По душе, господин. Хорошее имя. И моё оно. Другому не отдам.

Измученный ожиданием неизбежного конца, Векша тянулся к тёмным и тесным местам, где мог свернуться клубком и заснуть, как привык за годы улицы. Иногда по ночам Векша выбирался во двор и бесшумно бродил под звёздами, проверяя свои тайники и подолгу заглядываясь на луну.

За это его недолюбливал Кривоног — немой дворовой мастер, напоминающий брыластого короткошёрстного пса. В то же время сам Векша не мог ненавидеть Кривонога по-настоящему. Тот оставался единственным, кто обращался с Векшей так, как он привык: зло и жестоко, как с бесполезным отбросом.

В тот день Векша, играючи обставив стражу, забрался под крышу главного зала и уселся жадно поедать пряники, стащенные с кухни. Незадолго до этого Кривоног снова замахнулся на Векшу кнутом, однако тот неожиданно для самого себя не испугался, а лишь нагло расхохотался толстяку в лицо, скорчив при этом глумливую рожу. Так что теперь, затаившись среди полумрака, пыли и старой паутины, Векша тихонько посмеивался, глядя сверху на расписные щиты и тканые полотнища с символами рода Гра’Морна, развешанные по стенам.

Когда в зале появились люди, Векша узнал Хозяина, поэтому быстро прижался животом к балке и перестал жевать.

Хозяин вполголоса переговорил с доверенным приказчиком. Затем стража вывела преступника — одного из важных подручных, тайно сбывавшего хозяйский товар. О том, что подручный был «важным», Векша догадался по его чистой одежде и дорогим сапогам.

Восседая в тяжёлом кресле на постаменте, Хозяин невозмутимо выслушал сперва доносчика, затем самого виновного, который, рыдая и умоляя о пощаде, валялся у его ног. В итоге Хозяин отдал короткий приказ. Значения слов Векша не понял, однако по тому ужасу, что исказил лицо вора, догадался: наказание ему предстояло крайне жестокое.

Хозяин отослал прочь личных слуг и телохранителей, велев оставить его в уединении. Именно это неизменное присутствие толпы рядом и превращало господина Гра’Морну в глазах Векши из простого человека в стихию, способную притягивать и удерживать возле себя других.

Когда двери зала с глухим стуком сомкнулись, стало тихо, как в склепе. Хозяин подпёр голову рукой, глядя в пустоту перед собой.

— Спускайся.

Векшу едва не вырвало. Кривоног донёс, сомнений нет! За все кражи, за пряники, за сало, которое он прятал в сапогах! Хозяин станет его жестоко судить. В лучшем случае ожидать ему стоило кнута.

— На будущее запомни: дважды я не повторяю.

Хозяин возвёл взгляд, и Векшу пронзило им насквозь, точно раскалённым шилом, вогнанным в лоб. Векша готов был поклясться, что никогда прежде не испытывал подобной жути. Даже когда стоял перед виселицей и смотрел, как качаются в петлях тела с чёрными, изъеденными воронами глазницами.

Векша пополз по балке. Добравшись до края, неуклюже съехал по толстому столбу. Последние два аршина дались ему не по силам: он сорвался и громко плюхнулся на четвереньки прямо перед креслом.

— Господин Гра’Морна! Я больше не буду! Я всё отработаю!

Он ждал удара, который должен был решить его судьбу.

— Встань, — отчуждённо велел Хозяин.

Векша поднялся и торопливо вытер мокрое лицо рукавом. Хозяин покинул кресло и, сцепив руки за спиной, строго направился прочь.

— Следуй за мной.

Они миновали лабиринт коридоров и спустились по крутой лестнице в подземелье. Здесь царил жуткий холод, и Векша невольно обхватил себя руками. В воздухе густел запах сырой земли, старого прелого дерева и железа. Вдоль стен неподвижно высились слуги, кажущиеся Векше мертвецами, поставленными сторожить владения господина ещё при жизни. Проходя мимо них, Векша всё сильнее ковырял свои ногти от волнения.

Хозяин остановился перед огромной дверью, окованной железом. Снял тонкую перчатку и провёл пальцем по витиеватому замку, чертя на металле вражбицкий знак.

Векша сглотнул. Ему до сих пор не верилось, что его новый владыка — настоящий вражбит! Один из тех, о ком прежде Векша слышал лишь в страшных сказках, от которых волосы вставали дыбом. Стало быть, теперь он сам оказался внутри такой сказки? Но в роли кого?..

Под пальцами Хозяина вспыхнули сине-зелёные искры, на мгновение озарив поверхность. Дверь с глухим скрипом отворилась. Векша робко приподнял за медную ручку подсвечник. В дрожащем свете вдоль стен проступили кованые сундуки; на полках лежали связки мехов, серебряные слитки, драгоценные чаши и оружие. От увиденного у Векши глаза полезли на лоб.

Хозяин прочертил следующий вражбицкий знак, и Векша ахнул: тотчас по стенам, в трещинах кладки, стал распространяться свет. Пульсируя, он расползался по камню паутиной светящихся жил. Сокровищницу залило злым жёлто-зелёным свечением, и Векша заметил, что каменные плиты под ногами оплетены мясистыми стеблями.

Пока Векша, разинув рот, озирался по сторонам, Хозяин устремил взгляд в дальний угол, где у стены возвышался диковинный предмет, плотно замотанный богатой цветной тканью.

— Открой.

Векша с опаской приблизился. Поставил подсвечник на ближайшую полку, заставляя тени плясать на стенах. Трясущимися руками потянул за край ткани.

В пульсирующем свете на Векшу уставился чужой мальчик. Болезненно худой, с глазами, похожими на два зелёных мелких яблока, что он воровал в саду у деда Люта. Из-за коротко отстриженных волос уши мальчишки открыто торчали вверх, придавая сходство с пугливым зверьком. Мальчик был облачён в дорогую тёмно-бардовую рубаху и кафтан, расшитый серебром. Подобный наряд Хозяин велел приготовить для Векши несколькими днями ранее.

Векша поднял руку. Мальчик в зеркале тотчас повторил его движение. Тогда Векша осторожно коснулся пальцами собственной щеки, и отражение безмолвно сделало то же самое.

— Это… я? — ахнул Векша.

Разве такое было возможным? Грязный, оборванный зверёныш, который годами дрался с собаками за обглоданную кость и спал в тёплых навозных кучах, не мог выглядеть таким образом!

Векша сделал шаг и робко коснулся пальцем холодной серебряной поверхности.

— Что это?.. — по щеке его скатилась слеза, и Векша провёл пальцем вслед за нею.

— Зеркало из Соларии, — Хозяин встал у него за спиной. — Оно изготовлено из чистого серебра, добытого в горах за Эрильским морем. Такие зеркала держат в храмах Эрид-Кур, Солнца Мёртвых. Жрецы их верят, что они показывают человеку не одно лишь лицо, но и то, кем он способен стать.

В серебряной глубине отразились двое: высокий дворянин и худой мальчик, и между ними на одно короткое, удивительное мгновение прорезалось сходство. Тот же резкий изгиб бровей, чёткая линия скул и контур глаз.

Векша потупил взгляд, страшась, что Хозяин прочтёт в его голове эту дерзкую мысль. Отступил, желая исчезнуть из отражения.

Но Хозяин произнёс:

— Обратись.

Векша втянул голову в плечи.

— Я… я не могу.

По одному лишь взгляду Гра’Морна Векша понял — вернее, вспомнил, — что господин не терпел, когда ему приходилось повторять приказ дважды.

Векша мелко затрясся. Бежать было некуда.

— Я буду послушным, буду делать всё, только не… — он снова уставился в серебряное зеркало. Из холодной глубины на него смотрело беспомощное отражение.

— Если ты не станешь мне повиноваться, я от тебя избавлюсь.

Отражение начало меняться. Зрачки затопила вязкая чернота; нечто живое и отвратительное ползло, проникая под веки. Кожа на руках натянулась и пошла тонкими красными трещинами. Из пальцев с сухим хрустом проклюнулись длинные жёлто-чёрные когти.

Векша впервые понял своё истинное обличье, и от увиденного вскричал и горестно ринулся прочь, но Хозяин намертво стиснул худое плечо. Второй рукой он жёстко схватил Векшу за подбородок.

— Не отводи взгляда. Трусости в тебе я не потерплю. Она делает оружие бесполезным.

Векша заставил себя открыть глаза и тотчас испытал мучительное облегчение: слёзы застилали взгляд, превращая всё вокруг в расплывающиеся тени, так что собственного отражения он различить не мог. И всё же в сознании молотком стучала одна-единственная мысль: сейчас ему без усилия свернут шею.

Хозяин разжал хватку и, гораздо слабей, опустил ладони Векше на плечи.

— Время, отпущенное на твоё становление, безвозвратно упущено, однако в тебе всё ещё таятся немалые задатки.

Часто дыша, Векша глядел в расплывающееся отражение. Оно затягивало его в себя, стремясь увлечь в бездонную пустоту лжи, где правдой становилось невозможное. И ему настойчиво блазнилось, что сквозь мутную зыбь зеркальной поверхности он различал очертания того, кем ему предстояло стать.

И увиденное Векше совсем не нравилось.

— С завтрашнего дня начнётся твоё обучение. Я дам тебе возможность выковать из себя оружие, достойное моего собрания.

***

Хонза плёлся последним, опираясь на грубо выструганную палку, как на дорожный посох. За спиной на ремне покачивался самопал в кожаном чехле.

След, по которому они шли, уходил через овраг к оставленной мельнице. След Богши, иначе говоря — упыря, повадившегося вылезать из земли и тревожить честной народ почём зря. Неприятность, однако.

Перед тем как наложить на себя руки, Богша в пьяном угаре зарезал младшего брата. Потому-то над ним и не совершили положенного обряда: не окурили очищающими травами, не обмыли освящёнными настоями, не сделали ничего из того, что полагалось для усмирения хвори, способной обратить мертвеца в ходячее бедствие.

Первым маршировал насупленный Овод. Вражбит нарочно держался впереди, ища случая встретить опасность лицом к лицу. Он с самого начала хотел идти один. Это было очевидно. Дурное бешенство требовало выхода; Оводу хотелось не столько обезвредить упыря, сколько что-то доказать самому себе. Именно поэтому Хонза и решил составить вражбиту компанию. Но тут неожиданно вмешалась Таня, упросившая Векшу пойти с ними.

Векша, хотя и встретил просьбу девушки с откровенным неудовольствием, по какой-то причине всё же согласился, но теперь плёлся позади Овода, громко сморкаясь, харкая и огрызаясь на всё подряд. Сегодня Векшу, по-видимому, меньше всего занимало желание выглядеть опрятным героем.

Овод остановился и присел, вчитываясь в свежие следы.

— Где-то поблизости. Не лезьте, управлюсь сам.

Векша смастерил недовольную мину, постукивая черенком лопаты по плечу.

— Ползи, раз так не терпится сдохнуть одному. Только учти, косточки твои собирать не будем.

Овод выпрямился, устремляя на полукровка кладбищенский взгляд из-под старого кольчужного капюшона. Плечи вражбита сгорбились, пальцы стиснулись на рукояти топора, висевшего на широком кожаном поясе. Левую руку с деревянным малым щитом, обтянутым воловьей кожей, Овод держал отведённой в сторону.

— И не придётся.

— Нет чтобы спасибо сказать, — Векша почесал подбородок. — А я ж, почитай, щедрый, твою паршивую жопу прикрываю, как свою.

Полукровок успел снять короткий кожух и теперь нёс его в узле, щеголяя по лесу в изношенном кафтане.

— Ты на кой ляд за нами увязался? — окрысился Овод. — Чтобы всю дорогу скулить?

— Уж больно жалобно просили за тебя заступиться перед упырём. Женщине со стороны виднее, когда мужик в деле полный бездарь.

Хонза провёл ладонью по лицу, предчувствуя конфликт.

— Слушай сюда, убогое ты отродье, — Овод опасно прищурился. — Будешь мешать — зашибу на месте. Миру одолжение сделаю. Одной бесплодной гнилью меньше.

Векша дёрнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя невидимую паутину.

— Тогда кто ты, если я, такой пропащий, у тебя из-под носа сладкие титьки увёл? Это ж надо так уметь: быть вылитой копией её женишка и всё равно оставаться с голым хуем в руке! Талантище.

Овод сорвал котомку, извлёк небольшой свёрток и, не сказав ни слова, бросил его к ногам Векши. Свёрток с грозовым узлом плюхнулся в грязь.

— Добыча, к которой ты подбирался. На которую хотел выменять пленницу. Хватит подзуживать против меня девушку. Думал, я не раскушу, что это ты её подговорил, чтоб она спрашивала оставить ей эту штуку? Что ты ей там наобещал? Или вы с самого начала были заодно? Впрочем, теперь всё едино. Больше я никого никуда не поведу. Ни в какую сокровищницу. Мне следовало уйти одному ещё в самом начале. Рискни, если кишка не тонка, и попробуй отнять это силой сейчас, чтоб потом не скулить, что остался с пустыми руками, как последний шакал.

Овод выдвинул щит. Векша в ответ расправил плечи и воткнул лопату в землю. Некоторое время полукровок молча смотрел на свёрток, лежавший перед ним. Дальше, как ни в чём не бывало, развязал тесёмку, приспустил порты, расставил ноги и деловито направил на свёрток струю мочи.

— Эх, недооцениваешь ты моей жадности! Если б я хотел отнять — уже давно отнял бы, не глядя. А теперь, раз ты сам лезешь на рожон, то будет по-моему. Заберу и девку, и твои сапоги. А из тебя просто силой вытрясу всё про сокровищницу.

Векша кивнул на землю.

— Ну а эту штуку, так уж и быть, оставь себе. «Чтоб потом не скулить, что остался с пустыми руками».

Овод выждал, пока Векша стряхнёт последние капли, не желая понапрасну подставляться, и затем ударил полукровка щитом в лицо. Векша с поразительной быстротой успел отвести голову. Удар скользнул по скуле, вспоров кожу. Векша ушёл вниз и ужом вывернулся из-под следующей атаки, хватаясь за лопату.

Хонза угрюмо зашагал прочь. Происходил естественный отбор в его наиболее наглядной и беспощадной форме, и вмешиваться не было смысла. Попытка разнять этих двоих почти наверняка обернулась бы для Хонзы нокаутирующим ударом в челюсть, а потому он без лишних колебаний двинулся по следу упыря, на ходу вытаскивая самопал.

— Aby vás čert vzal, vy blbci nešťastní…

Старая мельница чернела у самой воды, перекошенная и источенная временем. В сумеречном свете она казалась притаившимся великаном, присевшим на корточки. Под рыхлым льдом у мельницы шумел ручей. С крыши мерно падали капли, ударяясь о прогнившее колесо.

Земля здесь была жирно истоптана следами. Богша стоял посреди двора, тараща чёрные зенки на колесо мельницы. Низкий, сутулый, в заледенелой рубахе и с бородой, слипшейся в патлы. На шее его отчётливо темнел след верёвки. Богша поворачивался из стороны в сторону, не то прислушиваясь, не то пытаясь вспомнить нечто мучительно важное, всё никак не способный ухватить мысль до конца.

Увидав гостя, Богша встряхнулся.

— Ты… ты не видел моего брата? — прохрипел упырь. — Этот сволочь, он мне денег должен. Последний мешок ржи… мои деньги…

Хонза остановился шагах в двадцати, держа самопал обеими руками. Тлеющий фитиль красным глазком тлел у полки. Дуло смотрело точно в лоб Богше.

— К сожалению, твой брат пребывает в состоянии, при котором возвращение долгов представляется крайне маловероятным. Могу лишь посочувствовать твоей… финансовой утрате.

Этот оживший кусок плоти мало походил на тварей, настигших караван на реке. Упырей Хонза встречал не впервые, однако до сих пор так и не сумел понять, отчего одни после обращения превращались в бессловесных зверей, движимых лишь голодом, тогда как другие сохраняли жалкие обломки личности, походя на обструганные временем души. Последние не помнили ничего, кроме сильного чувства или события перед смертью, бесконечно кружа внутри этого отрезка памяти, напрасно пытаясь вырваться из замкнутой временной петли.

В чём же была причина подобной разницы? В разновидности самой хвори, обращавшей людей? Или в особенностях организма, крови, наследственности? Или же дело было в чём-то запредельном — в том, с чем человек умирал и за что цеплялся по ту сторону смерти?

Голова Богши дёргалась, как у слепого пса, который чуял добычу, но не понимал, где она.

— А ты… не знаешь, где мои деньги? Мешок ржи… последний мешок…

Хонза не ответил. Да и бесполезно было.

Фитиль упал на полку. Громыхнул тяжёлый, басовитый выстрел, будто кто-то ударил кувалдой по пустой бочке. Из дула вырвался густой клуб белого дыма, и тяжёлая свинцовая пуля ударила Богшу точно в лоб, прошивая голову насквозь и вырывая сзади месиво костей, мозгов и беломути.

Хонза опустил дымящийся самопал.

— Ну, как-то так…

После этого он отошёл к мельнице, сел на полусгнившее брёвнышко и положил самопал себе на колени. Вынул шомпол, прогнал пыж, вытряхнул остатки пороховой накипи. Но не успел Хонза как следует протереть ствол, как прибежали Векша и Овод. Оба запыхавшиеся, грязные, с разбитыми лицами. У Овода на скуле наливался огромный синяк. По шее Векши из разорванной щеки стекала кровь. Видно было, что бросили они свою драку на полуслове.

Овод подскочил к телу Богши. Векша остановился поодаль, опираясь на лопату.

Затем они принялись по очереди копать. Земля возле мельницы оказалась отвратительной, как и ожидалось: сверху её стянуло морозом, снизу же она расползалась мокрой чёрной жижей. Лопата то со скрежетом врезалась в мёрзлую корку, то вязко чавкала в сырой глине.

Векша изучил мельницу изнутри и теперь бродил вдоль берега ручья, напоминая волка, мечущегося в тесной клетке. Что-то явно не давало ему покоя.

Наконец, полукровок остановился как вкопанный.

— Есть ещё один упырь.

Овод выпрямился, тяжело опираясь на лопату. Лицо его было мокрым от пота.

— А раньше ты этого учуять не мог? — огрызнулся вражбит.

— Запах одинаковый. Как… из одной могилы.

Они помолчали. Ветер посвистывал в щелях старого мельничного колеса.

— И откуда он взялся? — Хонза с опаской глянул себе за спину.

Векша некоторое время смотрел на обезглавленное тело.

— У него ведь младший брат был, которого он зарезал… Их могли положить в одну яму.

— Ježíšmarjá! Ну и где тогда младшего носит?

Векша отступил, повёл головой, пытаясь уловить запах. Лицо его переменилось, взгляд сделался расфокусированным. Не давая никаких объяснений, Векша сорвался с места и помчался назад, к скоморохам.

Хонза мысленно выругался. Только теперь до него дошло. Всю дорогу к мельнице ветер дул им навстречу: сырой со стороны ручья, набрякший от талой воды и прелых листьев. Он приносил запахи только спереди.

Всё же, что оставалось позади, ветер уносил прочь.

***

Прижимаю к груди самопал, тщательно укутанный от сырости. У костра кривляются скоморохи: бьют в бубны, горланят представление о любви, пока вокруг стоит визг и весёлый гомон зрителей.

Но мне до них нет дела. Нарочно стою с краю, чтобы видеть дорогу от старой мельницы. Именно оттуда должны вернуться наши. Но сумерки сгущаются, а дорога пустует, и с каждым ударом бубна внутри меня всё больше и больше надувается тревога.

Пытаюсь себя всячески успокоить, поминутно поправляя лёгкий топорик на бедре, обёрнутый тряпицей. Никчёмная вещица, ей разве что лучину нащепать можно. Но с ним всё равно спокойнее, чем без ничего. Лучше уж такой топоришко, чем голыми руками в глаз тыкать. Хотя, если верить Оводу, большущий боевой топор — только обуза, им и не повернёшь как следует. А малый как раз даёт хорошую кинетическую энергию.

Хвалю себя и в то же время ругаю за то, что уговорила Векшу пойти «на охоту». Воображение неумолимо рисует картину, как Векша, весь израненный, приползает с откушенной ногой и кричит мне в слезах: «Это всё из-за тебя, бездушная ты баба!».

Вспоминаю, как вчера Векша поймал меня пьяную на дереве. Ругаясь на чём свет стоит, он втащил меня обратно на ветку, пока я, совершенно потеряв стыд, хохотала до слёз и пыталась укусить его за нос. Потом я долго и восторженно рассказывала ему про самолёты, интернет и телевизоры, клялась зубной пломбой и предлагала делать бизнес на деревянных фигурках голых женщин. Векша явно не знал, как на всё это реагировать, поэтому мне быстро стало скучно, и я привалилась к нему сверху, ворчливо что-то пробурчала и провалилась в сон.

Позорище конкретное. Как только после такого он меня в выгребную яму не сбросил?

Когда я прибежала просить Векшу помочь Оводу, полукровок дрых во все ноздри с присвистом, потешно раскинувшись на спине. Руки и ноги в разные стороны, рот приоткрыт, на щеке слюна. Одна ладонь его была засунута под одежду. Пальцы лежали под пупком, на дорожке волосиков.