Воспоминания старого шамана. Синкэн

Маленький Синкэн сидел на меховой подстилке, и во все глаза, смотрел на огонь, который горел в центре чума. Жилище наполнялось теплом и светом. Яркое пламя колыхалось, вибрировало, отбрасывая замысловатые тени на другой стороне чума. Тонкие струйки дыма и горячего воздуха поднимались в верхнее отверстие, туда, где обычно виделся кусочек синего неба.

Взрослые ушли с оленями в тундру, братья Синкэна пошли им помогать.

Рядом с мальчуганом сидел его дедушка. Он тоже смотрел на пламя, гладил свою седую бороду и неспешно рассказывал.

— Знаешь, Синкэн, мы — люди северные. Олени — наши помощники и друзья. Везде они с нами.

— Деда, а когда они появились?

— Ооо, — они очень давно появились.

— А как давно? — не унимался Синкэн.

— Старейшины говорили, что Бог сначала людей создал, потом оленей, а потом уже всех остальных существ. Так получается, что с первым человеком, олень появился на этом свете.

— А зачем олени нужны? — спросил Синкэн.

— Ну как же, — вот наш дом, — он из оленьих шкур сделан. Основа у него деревянная, крепкая, — такая же крепкая как земля наша, — он показал на высокие крепкие жерди. — Хорошо дом стоит, Небо деревянными жердями подпирает. Сколько таких домов, в Большой тундре, — все они наше Небо держат.

А еще наш дом в Небо своим глазом смотрит. Ни ветра сильного не боится, и ни дождя.

— Деда, а где у нашего дома глаз? — удивленно спросил Синкэн.

— Глаз у нашего дома, в аккурат по середине будет. В той середине, что огнем с дымом вверх выходит. В синее Небо глазом смотрит, наблюдает за солнцем и за звездами! — дед взял из очага не погасшие еще угли, и поднес на ладони к внуку. Угли тлели, переливались алым цветом.

— Деда, а тебе не больно, они же горячие? — спросил Синкэн.

— Нет, не больно. У меня шкура толстая на руках, не чувствительная. Как сплошная мозоль, — дед сжал ладонь с углями в кулак. Угли захрустели, задымились в кулаке, посыпались черным пеплом на землю.

Синкэн, глядя на деда и на его руку, сморщился.

— Чего, — боишься? — Не бойся. Я с огнем давно уговор держу. Вот он меня и не трогает.

— А как это — уговор с огнем? — спросил Синкэн.

— Это позже…, — подрастёшь, когда, расскажу, — он помедлил. Раскрыл ладонь и высыпал сдавленные угли в очаг, похлопал ладонями одной об другую. Взял немножко сажи с ладони и намазал ей на лице Синкэна. На носу полоску, на щеках и на лбу.

— Я теперь как ты, — с огнем буду дружить? — спросил чумазый Синкэн.

— Будешь, но позже, когда подрастешь. А пока — это защита твоя. Дед Синкэна вынул нож из ножен, посмотрел на клинок, переливающийся в свете костра. Потянулся к кипящему чугунному котлу, выудил ножом кусочек вареного мяса, насадил посильнее и достал. Взял горячий кусок в руки, подул на него, быстро перекинул из одной ладони в другую и потом назад, при этом что-то нашептывая.

Синкэн сидел рядом и внимательно смотрел на деда. Его волосы были взлохмачены, а лицо было чумазое. Одни только глаза светились, да белые зубы иногда сверкали.

Дед отрезал кусочек и бросил в огонь. Огонь зашипел и начал трещать. Влага мгновенно испарилась, кусочек вспыхнул ярким пламенем и тут же обуглился. Начал переливаться и светиться, как древесный уголёк.

Дед отрезал ещё кусочек и снова бросил в огонь.

Незримые гости

Колыхнулся полог у чума. Легкое, едва уловимое дуновение пробежалось вокруг очага и незримыми волнами обдало находившихся в чуме людей.

Дед разрезал оставшийся кусок мяса, надвое, и бросил в огонь.

Невидимые существа проникли внутрь кочевого жилища. Огонь в очаге полыхнул алыми языками, разлетелся искрами, и после, клубами дыма поднялся кверху, к самому отверстию. Оттуда он вытянулся наружу, унося за собой всю старую грязь и темную энергию, которые скопились в жилище за долгое время.

Дед налил в чашку чаю с молоком, капнул на огонь и неспешно пропел молитву, приглашая невидимых гостей к очагу. Капнул еще несколько раз, сделал несколько глотков, и остатки вылил в огонь. Поднял пустую чашку кверху, вскинул руки и проговорил незнакомые имена.

На стенах чума появились тени. Они двигались, колыхались в такт неспокойному пламени.

— Деда, кто это, — прошептал Синкэн и придвинулся к деду.

— Это духи пришли, я их позвал. — Дед подбросил дров в горящий очаг. Огонь загорел по-другому, неспешно и наполнено.

— Они смотрят на тебя, запоминают, — проговорил дед Синкэна. Потом повернулся в сторону внука и продолжил:

— После сегодня, где бы ты ни был, куда бы ни пошёл, — они тебя везде найдут.

— Как это? — удивился Синкэн.

— По запаху твоему. По рисункам, которые я нарисовал у тебя на лице.

— А зачем им меня искать?

— Чтобы защитить и помочь.

— Деда, а если я помоюсь, — Синкэн стушевался, — Найдут меня?

— Конечно, только глянут и сразу увидят. Рисунки, которые я нарисовал — сохранятся. Хоть мойся, хоть не мойся.

Маленький Синкэн поежился. Для него всё это было в первый раз, и всё было страшно и непонятно.

— Деда, а духи хорошие? — поежился Синкэн.

— Для кого как. Для одних хорошие, — для других не очень.

— А для нас?

— Для нас хорошие, — успокоил внука дед.

— А они нас слышат? — прошептал Синкэн, и прикрыл руками рот.

— Конечно, — дед подмигнул Синкэну. — И мысли, наши, видят. Мы только подумали, а они уже увидели и всё поняли.

— А теперь встань и поклонись на три стороны, вот так: дед поднялся с колен на ноги и поклонился на три стороны света туда, где разместились невидимые гости.

— Давай, повторяй как я, — дед подтолкнул Синкэна. Тот неуверенно встал, подошел ближе к очагу и начал кланяться, как и его дед.

Дед подлил чаю с молоком в свою чашку, проговорил несколько слов и капнул в огонь. Потом пригубил и дал пригубить внуку.

Он снова продолжил молиться. Тени неожиданно пришли в движение, зашевелились, стали танцевать, затмевая собой стены и выход из чума. Внутри становилось душно.

Дед продолжал молиться, а огонь продолжал гореть в очаге. Тени теперь сновали по большому кругу. Здесь, где сидели маленький Синкэн и его дед, повеяло холодом. Задергался полог у чума. Дым, исходивший из очага, неожиданно истончился в тонкую струнку. Так случалось лишь когда священному Духу огня не подавали вовремя дровяной пищи. Лишь в тот момент, когда из горячего в очаге, оставались только тлеющие угли. Огонь замер, затих, будто спрятался за прогорающими дровами. Жар есть, свет есть, только пламени почти не видно.

Дед Синкэна обратился к предкам, стал причислять имена: — от самых далеких, тех, кто стоял у истоков рода, — до самых близких, ушедших не так давно, в третьем колене. Он переступал с ноги на ногу, поворачивался медленно, словно пританцовывал. Вскидывал руками в небо, обращал туда свой взор. Голова его тряслась, седые волосы распушались на голове, словно шерсть звериная вздыбливалась.

Дед сотрясал руками окружавший его воздух. Воздух в чуме уплотнялся, становился тяжелым. Дым переставал подниматься кверху и начинал стелиться по низу наполняя и задымляя чум. Тени начинали сновать сильнее, в дымке появлялись очертания каких-то не ясных событий, все они проходили, перед глазами маленького Синкэна. Одно за другим.

Позже дед успокаивался, волосы его тогда ниспадали мягко на голову. В очаге, почти что угасшем, едва светившем своими угольками, снова появлялась тяга. Огонь начинал разгораться, а дым, наполнивший было жилище, спешно покидал его через единственное отверстие на верху чума.

Дед прошептал еле слышно и подкинул хвороста в очаг.

Он продолжил молиться и расхаживать по жилищу. Голос деда менялся: от среднего, до самого высокого тона, постепенно доходил до визга.

Синкэн внимательно посмотрел на деда.

Теперь дед начал низко и громко рычать, словно зверь оскаленный, предупреждающий своего врага. Лицо его поменялось из обычного и улыбчатого, до злого свирепого. Лицо его словно превратилось в разъярённую морду дикого зверя.

Синкэн не боялся звериного рыка, и громкого крика он не пугался, потому как в нём, в маленьком северном мальчике, сидела сущность, данная его предками ещё при рождении. Рык зверя был для Синкэна близким, почти родным. Всё, потому что:

Даже маленький зверь — это всегда зверь. Рано или поздно он вырастит и покажет себя в этом диком необузданном мире.

Заколыхался огонь, забеспокоился, стал раскачиваться из стороны в сторону.

Дед Синкэна обходил по кругу жилище на под согнутых ногах, руки его так же были под согнуты.

— Рр-раааа…, — взревел неожиданно дед Синкэна, словно большой бурый медведь ревёт — хозяин лесов Сибирских.

— Рр-раааа…, — отозвалось в отдалении от чума, за большими соснами, в глухом валежнике.

— Рр-ррр…, — отозвалось громче и ближе. Совсем рядом послышалось тяжелое хищное дыхание.

За пологом чума закружились воздушные потоки, ветер стал колыхать полог, поднялся по стенам, подергал их, поднялся выше, заглянул в отверстие и тут же отпрянул назад.

Дух огня пыхнул множеством ярких мелких угольков. Огненное многоцветье поднялось резко и вылетело в верхнее отверстие. Обдал Дух огня, чужую стихию, своими горящими искрами.

— Рррааа…, — тут же послышался рев испуганного медведя, заметившего яркие снопы искр.

— Уу-ууу…, — по волчьи завыл дед Синкэна, как вожак воет, призывая стаю. За пологом, в небе, закружили вороны, чёрные как беспросветная зимняя ночь.

— Уу-ууу…, — отозвалось вдали. Серые бестелесные волки пришли на призыв вожака. Собрались возле чума.

— Уу-ууу…, — снова завыл по волчьи дед Синкэна, только другим тоном, упреждающим.

— Рр-ррр…, — послышалось совсем рядом.

— Рр-ррр… Рррааа…, — громко отозвался дед Синкэна. Возле чума послышалось хищное дыхание и волчья возня.

Дед Синкэна подкинул хвороста в очаг, пошевелил угли, подул на них.

Вновь проснулся Дух огня. Закружил искрами, словно в танце поднялся. Большой дух — Огненный. Больше деда Синкэна, больше медведя бурого — Хозяина Сибирского леса. Высоко поднялся, выглянул наружу из выходящего отверстия.

— Пу-ффф, — пыхнул наверху ярким пламенем и яркими искрами. Озарился лес как от яркой молнии. Жарко стало снаружи, как в самую сильную летнюю жару на солнце.

Поджали хвосты хищники, разбежались по лесным далеким углам. — Не их территория это, — нельзя здесь больше ходить. Стихло всё неожиданно, и внутри и снаружи кочевого жилища.

Поднялись тени в чуме, и, так же как Дух огня, вылетели через верхнее отверстие, туда, где всегда синее Небо, куда человек через единый глаз кочевого жилища за Миром Небесным смотрит. Приняли Духи маленького Синкэна в свою стаю. Отныне и навсегда он под их защитой, и под защитой лесных законов…

Общение

Маленький Синкэн по-прежнему сидел на меховой подстилке, и во все глаза, смотрел на огонь, который горел в центре чума. Рядом с мальчуганом сидел его дедушка. Он тоже смотрел на пламя, и гладил свою седую бороду. Он уже не пританцовывал как раньше, и не произносил молитвы. Он больше не ревел как бурый медведь, и не выл как серый волк.

— Деда, а как это — Дух Большого огня? Как это — Духи предков? Как они? Кто они? — задавал вопросы Синкэн. — А я когда вырасту большой, смогу как ты:

«— Рр-раааа», — прорычал Синкэн тоненько. — Или: «— Уу-ууу…»

— Ну это как сложится. — ответил Синкэнов дед.

— Я, конечно, тебе помогу понять и научиться. Но…, — он едва задумался.

— Понимаешь, у каждого зверя своя тропа, поэтому и петляет каждый зверь по-особому, по-своему. У каждой птицы свой полёт, и она по-своему кружит и летит к цели. А человек посложнее чем птица будет или зверь. Потому и дорога у человека своя, и не всегда она прямая, но сложная

— А какая у человека дорога? — не унимался Синкэн.

— Особая дорога, многими поколениями предков хоженая. Каждый человек из рода своё направление имел при жизни. Один, понимаешь, в одну сторону шёл, в одном деле развивался. Другой человек, шёл другой дорогой, от своего ремесла уроки получал. Третий — в третьем направлении шёл и третьи цели достигал. А их потомок все эти дороги и цели в себя вобрал, всё лучшее от предков, и пошёл своей дорогой, подкреплённой его родом.

— Деда, а какая у меня дорога? — неожиданно спросил Синкэн.

— Твоя дорога, — почесал затылок дед озадаченно. — Твоя дорога и есть твоя.

— Ну какая, она, скажи? — заулыбался маленький внук.

— Не положено знать наперед дорогу, — ответил Синкэну дед.

— И взрослым не положено?

— Взрослым тем более, — ответил дед Синкэна. — Только Синее Небо знает все наши дороги.

— А почему так? — продолжил спрашивать деда Синкэн.

— Потому что тайна это природная. Не даётся она человеку, чтобы путь его не менять. Узнает человек свою дорогу, — перестанет идти вперёд. Усядется на подстилку меховую, и будет сидеть, никуда не сдвинется, — он посмотрел на внука и улыбнулся.

— А вообще, есть вещи в жизни, которые знают только особые люди. Они среди нас, среди северных людей, за порядком следят и хранят истину.

— Деда, а расскажи! — взволновался Синкэн.

Олени

— Давай я лучше про оленей тебе доскажу, — перевел разговор дед.

— Ну ладно, давай про оленей, — нехотя согласился Синкэн.

— Мы с тобой про чум разговаривали, так вот. Покрытие у чума — теплое, — из многих шкур оленьих сшитое: ни мороз его не проберет, ни жара, ни ветер пронизывающий. Одежда наша, и обувь, и подстилка твоя, и постель — всё это тоже из оленя.

— А ещё что, деда?

— Ещё пища наша — оленина: и кровь, и мясо, и потроха. Знаешь сколько всего вкусного можно приготовить? — Мммм…, — он прикрыл глаза от удовольствия. Потом открыл и посмотрел на огонь и на дым, поднимающиеся вверх. — Получается так, что олени для человека — всё!

— Деда, — а мы ещё, на них, ездим, — подсказал Синкэн.

— Правильно, — потрепал по голове, мальчугана, дед. — И не только ездим, но и грузы возим.

— А когда олень шкуру свою отдает, что мы делаем?

— Когда нам шкура нужна или мясо, — мы забиваем оленя. Но не как дикого, на охоте, а как домашнего, по-особому.

— Это как, деда?

— Молитву, прежде, говорим, — душу оленью Небу высокому передаём.

— А зачем? — спрашивал маленький Синкэн.

— Чтобы стадо наше росло, чтобы душа оленья сходила в небо, и потом маленьким оленёнком назад вернулась, — отвечал ему дед. — Иначе никак. Не бывает по-другому, у нас, — у северных пастухов.

Слушал деда Синкэн, запоминал его слова и истории. Как учил его тот, так он и старался делать. Доверял он своему деду, и ни в чем не перечил.

Раньше, когда Синкэн был совсем маленький, дед выстругал деревянный нож.

— Смотри, как мужчины ножом работают, — и так же повторяй. Внимательно смотри. Делай точно, и не торопись.

Смотрел Синкэн на отца и на деда, и старался за ними повторять. Нож, у него деревянный, не режет совсем. Синкэн пилит им мясо, но мясо не пилится. Пробует его от кости отделять, как дед и отец делают, но мясо не отделяется.

— Давай, давай, привыкай, тренируйся, — подбадривал его дед. — Не получается, — ничего страшного, — зато не порежешься.

И Синкэн принимался с новой силой пилить мясо своим деревянным ножом. Строил при этом смешные гримасы. Как будто маленький хищник скалил зубы, кривился от натуги. Тряс своей головой и махал руками если у неги ничего не получалось. Иногда он злился и даже рычал тоненьким голосом, но все равно не бросал занятие. Всё, потому что любимый дедушка поручил ему обучаться.

Привыкал Синкэн, тренировался, — с самых малых лет. Мама отрезала ему маленькие кусочки мяса с вареной кости. А он, набрасывался, как волчонок, и начинал всё пережёвывать своими, ещё не окрепшими зубами.

Дед подавал мозговую кость Синкэну, с жилами и хрящами. И тот принимался её мусолить, едва удерживая в руках. Потом Дед раскалывал кость, выстукивал из неё самое вкусное, и подавал внуку. Внук улыбался деду, и с радостью съедал всё, что тот ему подавал.

Вырастал Синкэн, вскормленный своей мамой и родным дедом. От матери он брал материнское тепло и любовь, а от деда силу и мудрость Родовых кочевых старейшин.

Человек возвращается

Питала Синкэна земля, по которой он ходил, насыщала Синкэна вода, что текла в ручьях и реках. Ветер — очищал его мысли от сомнений и грусти, а огонь — лечил его раны, и насыщал его не спокойный кочевой Дух.

— Деда, а человек возвращается в стадо, — как-то после очередного разговора спросил Синкэн.

— В смысле… — В какое стадо, — недоуменно спросил дед.

— Ну, помнишь, ты говорил, что олени в стадо возвращаются, когда мы шкуру у них берем и мясо. А человек когда умирает? … — Он возвращается?

— Какие ты вопросы задаёшь, — удивился дед.

— Ну, скажи, ну скажи, — не унимался маленький Синкэн.

— Хорошо, расскажу. Я думаю, что так, и не так, — он погладил свою бороду. — Понимаешь, какая-то часть человека на земле со своими родными прощается, с каждым по отдельности. Запоминает весь этот земной мир и каждого человека с его историями. Потом она поднимается в небо, высоко, высоко, в самые облака. Там, в облаках, она своим предкам, ушедшими про всех, рассказывает. Если близкие люди помнят об ушедшем человеке, тогда эта частичка души радуется, людям земным помогает.

— Деда, а как она помогает? — удивился Синкэн.

— Когда её просят, она в своем мире всё видит, и подсказывает человеку как из беды выпутаться. Иногда выход указывает. А бывает, что она другие души на помощь призывает.

— Деда, а другая часть?

— Другая часть человека — Тоже поднимается в небо, только высоко, высоко, — выше облаков. Там она очищается. От трудов земных отдыхает, с другими душами общается. И потом, когда она очистится и отдохнет, спустя время, возвращается на землю, к своим новым родителям. Маленьким ребёночком появляется на свет. Получается, что человек, как олень, — в своё стадо возвращается.

Синкэнов дед

Не свой человек, на Севере, — как глубокая пропасть. Хоть тихо ему скажи, хоть крикни громко — всё равно не ответит. А если и ответит, то только эхом твоим, отражённым.

Дед у Синкэна был крепким, с острым взглядом, как у серого сокола, что летает над тундрой и выслеживает добычу. Руки, его, были цепкими жилистыми, как лапы у барса, что прячется в снежных горах и неожиданно нападает на своего врага. Ноги были выносливыми как у волка, который живет в тайге и охотится на своей территории.

Мог дед Синкэна переносить тяжести, и ходить на большие расстояния. Одного его взгляда хватало, чтобы определить наперед погоду. — Не каждый кочевник на это способен, а он мог. Он видел птиц в небе, понимал их движения и их не простой, замысловатый язык.

Птицы — особые существа. Связаны, они, с синим высоким Небом, с призрачными бестелесными сущностями, которые сопровождают везде кочевников и их многочисленное стадо. Понимал их Синкэнов дед и мог с ними общаться.

Ещё, не однажды встречал он медведя в больших кочёвках. Бывало, что близко сталкивались: нос к носу почти, — как говорили люди. Но каждый раз расходились они своими тропами. Медведь не нападал на человека, по какой-то причине. И человек не доставал ружье и не стрелял в зверя. Не пускал в ход свой острый нож и рогатину, как делали опытные охотники.