- -
- 100%
- +
Голос Азраида вместе с обликом чёрного человека растворился в непроглядной темени, какой не бывает наяву.
Саббатон плыл в чернильной пустоте, пронзённый не только мечом Юлии, но и словами своего бога, которого не только мечтал превзойти, но и которому дал жизнь, вернул наконец-то в Тантару и избавил от изгнания. Боль в животе от раны, нанесённой мечом Юлии, пульсировала, вновь и вновь обжигая внутренности, будто в Саббатона поместили раскалённый камень, и он вместо того, чтобы остыть, наоборот, лишь сильнее разогревался. Всё остальное, что было до этой чернильной пустоты, — мир, время, даже собственное имя — стёрлось. Осталась только эта боль и эхо презрительного голоса, блуждающее во тьме:
«Я оставлю тебе исцеляющую ауру, чтобы ты зализал раны, как это делает вшивая шавка».
И:
«Но, если посмеешь вернуться, я тебя уничтожу!»
Бог воспользовался им. Носил его, словно одежду, тридцать долгих лет. Прятался в плоти Саббатона, питался его страхами, читал его мысли, разжигал его гнев и злость. А когда пришёл маг-помощник, который выдернул его из Саббатона, просто вышвырнул прочь, как износившееся тряпьё. За избавление от изгнания он одарил его изгнанием…
И ещё злорадно предупредил: «…осмеешь вернуться…» Лицемер. Как Саббатон сможет вернуться, если сейчас умрёт? А он непременно умрёт, ведь меч племянницы проткнул его насквозь. И кровь уходила капля за каплей, унося тепло, мысли, последние силы, унося жизнь, которую мальчишка, застывший в десятилетнем возрасте на долгие тридцать лет, так и не познал.
Странно… но во тьме, куда забросил его Азраид, было спокойно. Она обволакивала его целиком и убаюкивала, примиряла с неизбежным и делала смерть… нестрашной. А ведь когда-то он боялся её больше всего на свете.
Саббатон закрыл глаза, ведь незачем держать их открытыми в кромешной тьме, и почти сдался. Почти отпустил боль, а следом и жизнь. Почти позволил себе раствориться в пустоте, стать воспоминанием…
…когда вдруг появился свет.
Слишком яркий для этого места свет ворвался сквозь веки. Слишком раздражающий, чтобы окончательно раствориться во тьме и, наконец, исчезнуть. Саббатону показалось, что чернильную пустоту вывернуло наизнанку и вышвырнуло его в грязно-серую мглу.
В тот же миг тело окатила ледяная вода, а в нос ударил гнилостный, тошнотворный смрад, будто сама земля давно истлела и источала трупный запах.
Саббатон инстинктивно взмахнул руками, стараясь не утонуть. Пальцы левой сначала судорожно цепляли за пустоту, а потом за жижу, но в итоге нащупали длинные спутанные водоросли. Превозмогая боль в ране, он начал работать руками, выталкивая своё тело из вязкой, вонючей трясины, но получалось плохо. Обрубок правой руки, который остался после выхода Азраида из него, никак не помогал отталкиваться от жижи. Не помогал грести. Он распахнул глаза, и они тут же заполнились мутной водой, полной ряски и тины. Рот тоже наполнился этой мерзостью, нос забился. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха глотал омерзительную гнилую воду и задыхался.
«Как здесь можно жить? — мелькнуло в голове с диким, почти бредовым удивлением. — Жизни здесь придётся изловчиться, чтобы уговорить жертву не покидать этот смрадный мир».
И в этот момент пальцы нащупали что-то длинное, твёрдое, покрытое склизким илом. Корень? Или обломок дерева? Может, кость давно сгинувшего зверя? Не время гадать.
Саббатон судорожно сдавил находку и, зажав её под мышкой, обмотал вокруг культи, словно верёвку, затем рванул на себя, вытягивая тело из трясины. Будто выдирая свою жизнь обратно из пасти чавкающего болота.
Саббатон из последних сил выполз из трясины, отгоняя настойчивое желание полежать и отдохнуть прежде, чем уйти в мир иной.
Каждое движение давалось с огромным трудом. Мышцы дрожали, как у старика, а в животе, под рваной тканью рубахи, зияла глубокая рана. В неё затекла густая и мерзкая болотная жижа. И Саббатону казалось, что она уже медленно и неотвратимо отравляет его изнутри, смешиваясь с кровью, которая уже едва сочилась и уносила с собой последние силы мальчика.
Саббатон дополз по шаткой травяной подстилке до того места, где она сменялась твёрдой землёй. Вернее, зыбким травянистым островком, издалека похожим на поросший травой земляной холмик. Но всё здесь было каким-то мягким и неестественно шатким, будто под холмиком отсутствовало твёрдое основание. Под коленями хрустнули гнилые корни, пальцы впились в зашевелившийся от прикосновения мох, пропитанный водой. Наконец, он прислонился спиной к чёрному, распухшему и покрытому густым мхом гнилому пню. От него исходил тошнотворный запах тлена, но Саббатону было всё равно. Кажется, он уже устал бороться, а потому просто утомлённо застыл у пня, надеясь на отдых.
Ну хоть смерть-то он может встретить спокойно?
Некоторое время он лежал, ожидая костлявую, но лишь боль в животе разгорелась с новой силой, и тогда он поднял голову, оглядываясь.
Куда ни глянь, простиралось болото. Саббатон потряс головой, пытаясь понять, где же он, и не смог припомнить ничего лучше, чем знаменитое болото Сэмена, раскинувшееся вдоль Хребта Аспекса и отделяющее горы от границы Тантанаси на востоке. Болото Аурлингах.
А у Азраида точно есть чувство юмора. Естественно, злое. Он не просто отпустил Саббатона помирать, а закинул его в одно из тех мест, куда мальчик никогда бы не сунулся добровольно. И теперь перед ним во всей своей гнилой красоте расстилалась его награда за годы верности всемогущему богу. Владыка Мрака одарил ею Саббатона и воплотил в хмуром тумане, противной тине и чёрной вонючей воде. Даже среди жителей Тантары об этом месте гуляли страшные байки. Небо здесь словно не существовало вовсе. Только бесконечная бледная пелена давила сверху на чёрную воду, покрытую тиной и ряской, растворяя горизонт. Вокруг царил тусклый, рассеянный полумрак, будто некто огромный накрыл это место грязным стеклом.
Вокруг ни птиц, ни насекомых, ни даже комаров. Только тишина, нарушаемая редким бульканьем. Где-то глубоко под поверхностью набухали пузыри газа, выделяемого разлагающимися телами случайно заблудших сюда зверей или, может быть, людей, поднимались к поверхности и лопались. Редкие кочки, покрытые увядшей травой и мхом, напоминали спины спящих чудовищ. Иногда одна из них слегка шевелилась, и Саббатон не знал, то ли это ветер тревожит старое болото, то ли что-то живое просыпается и наблюдает за ним из чёрных глубин.
Саббатон прожил на свете сорок долгих мучительных лет, но внутри он всё ещё чувствовал себя беспомощным и наивным мальчишкой, который тридцать лет назад впервые услышал голос Азраида в своей голове. Тогда он был слабым, одиноким и жаждущим стать всесильным. Теперь же он сломлен, использован и выброшен.
«Бог просто играл мной, как куклой, которую надевают на руку… — пронеслась в голове неприятная мысль. — Как играла Жанна когда-то… Ненавижу!»
Он закрыл глаза и попытался забыться, чтобы не чувствовать отвращение к Азраиду и к этому страшному миру, где из ребёнка на долгие тридцать лет сделали изгоя, не способного вырасти и повзрослеть. Сначала беспощадная Жанна использовала его. А потом и сам Владыка Мрака. Но затем он отказался от своего спасителя. Саббатон был вправе считать себя спасителем Азраида, ведь не будь Саббатона, вряд ли кто-то согласился бы пригреть изгнанного бога у себя в душе и скрывать ото всех столь долго. И вот его весьма показательная благодарность… Саббатон брошен на произвол судьбы.
— Так пусть же всё закончится, — прошептал Саббатон, закрывая глаза. — Пусть тьма примет меня наконец. Я это заслужил. Я так долго шёл к этому. И хоть я не поднялся до тех высот, куда хотел, я заслужил тишину и покой в последние мгновения…
Сознание начало таять. Тело стало каким-то лёгким и невесомым. И Саббатон уже, как ему показалось, умер, но в самой глубине этой тьмы, там, где даже Азраид не мог бы властвовать над ним, слабо вспыхнули две призрачные фигуры. Саббатон вздрогнул всем телом, но глаз не открыл, боясь спугнуть ауры, оставшиеся после вероломного Азраида, забравшего все остальные магические силы.
Первая аура мягко, но настойчиво пульсировала золотисто-тёплым светом. Это был дух белокурой целительницы Азии Сальвы, чьи волосы когда-то сияли, как первый снег на вершине Эльдора — горы в предгорьях Хребта Аспекса, где они вместе с ненавистной Жанной некогда жили. Её образ был чуть размыт, но глаза печально смотрели на Саббатона, полные скорби и странной, непостижимой любви, с помощью которой она, должно быть, и исцеляла.
Вторая аура была очень древней и зелёной, и её обвивали лианы, на которых росли листики растений. А это магическая душа Азалии, повелительницы растений и наставницы неблагодарной Жанны. Сила ведьмы, первой из тех, кого Саббатон лишил силы ради Жанны. Её тело давно истлело в лесах между графством Ди Ванэско и Олуоком. Остались лишь кости, обвитые корнями, но дух её не ушёл. Он всё это время ждал, когда кто-нибудь придёт и даст привязанной к костям ауре вторую жизнь. И однажды явился Саббатон, который приютил эту силу, пригрел в своей давно почерневшей от отчаяния и полной пустоты душе.
— Но как? — ошеломлённо прошептал Саббатон, обращаясь к аурам. — Как вы ускользнули сквозь его загребущие пальцы? Я и забыл, что тебя, Азия, он вроде хотел оставить, но Азалия?..
— Ты обещал нас не бросать, — прошептала Азия. Её голос ласково разнёсся по чёрной пустоте внутри Саббатона, рассеивая плотную тьму и унимая невыносимую боль в животе. — И не бросил…
— Ты подобрал и меня, и не дал сгинуть среди пустых лесов… И мы… привязались к тебе, — добавила Азалия, и лианы, обвивающие её призрачный силуэт, зашевелились. — Даже Азраид не может разорвать то, что рождено на верности. Теперь мы твоя часть. А ты — часть нас. Навсегда.
Они ничего не требовали, а лишь явили себя Саббатону и заявили о своей благодарности. Оказывается, ауры могут быть признательными. В душе алквиста, считавшего себя чужим бездушным инструментом отъёма волшебных сил, что-то удивлённо дрогнуло. Он и подумать не мог, что ауры могут казаться живыми, хотя… вот Ваня, например, аура Юлии, выглядела настоящим воплощением человека. Даже думала и отвечала ему, когда жила внутри него, словно несносная девчонка.
В этот миг Саббатон почувствовал себя человеком, в котором ещё теплится жизнь. Сияние Азии распространилось на тело и полилось в его кровь. Зелень Азалии обвила рану, подобно ветвям, что оплетают могильный камень. Он судорожно вздохнул и пришёл в себя.
Рука сама легла на живот. Под ладонью пульсировала настоящая магия: кожа шевелилась, плоть срасталась, а гниль выдавливалась наружу чёрными сгустками. Боль не исчезла, но стала лёгкой, почти привычной, и больше не походила на смертельный подарок Юлии или наказание Азраида.
— Моя рука, — прошептал он во тьму своего сознания, вновь закрыв глаза и обращаясь к аурам. — Бывшая обладательница твоей силы, Азия Сальва, говорила, что вырастить руку невозможно. Это так?
Золотистая аура, принявшая облик своей бывшей хозяйки, наклонила голову.
— Любая магия требует времени и сил. Возможно всё, но ингредиентов может не хватить… Либо у тебя не получится, либо магия займёт столько времени, что волшебство не успеет свершиться и за целую жизнь мага.
— Ну так что? Можно или нет?
— Можно, но…
— Я хочу, чтобы вы начали сейчас же. Я этого хочу. Ты чувствуешь моё желание? Ты должна, ведь вы обе теперь внутри меня.
— Да, — согласилась аура.
— Тогда начинайте, а я буду ждать, сколько потребуется. Может, что-то ещё нужно?
— Было бы неплохо, — добавила Азалия, — если бы у нас был постоянный доступ к чужим жизненным силам.
— К магическим? — удивился Саббатон. — Ты хочешь, чтобы я применил свой дар алквиста?
— Нам достаточно любых сил. Магических или нет — неважно. Если ты будешь вытягивать жизненные силы из людей, тоже подойдёт. Хоть и медленнее, но всё же быстрее, нежели вообще без них.
— Хорошо. Я дам вам любые силы, — пообещал он. — Начинайте. Мне не терпится вернуть руку. Без неё я чувствую себя ущербным.
Но в тот самый миг, когда культю обвила лиана, появилось слабое свечение исцеления и тепло вернулось в тело, Саббатон услышал тихий, ритмичный всплеск. Словно что-то большое вынырнуло из трясины и осторожно заскользило по воде. Потом на время воцарилась тишина. Потом опять раздался всплеск, но уже ближе.
Туман колыхнулся. Ничего не видно, но Саббатон знал, что кто бы тут ни обитал, он заметил раненого алквиста. Или учуял. И кто бы этот некто ни был, он уже видел магический отсвет, который Саббатон никак не мог скрыть. Магия исцеления расходилась кольцами от раны и влияла на окружающую мальчика гниль — столь сильно он хотел вернуть отрубленную племянницей руку. Ряска расцветала, из сухих прутиков прорастали корни и расцветали маленькие белые цветы, а вода вокруг островка, на котором находился Саббатон, очистилась от грязи.
Рана на животе тоже ещё пульсировала под ладонью, но, кажется, это уже была не боль, а возвращающаяся в изувеченную плоть жизнь. Видимая только ему золотистая нить Азии сплетала рану мелкими ростками. В культе же разгорелся настоящий пожар, словно рука вернулась на место, и он держал в ней тлеющие угли, а заросшая плотная кожа в этом месте начала набухать и натягиваться, словно изнутри что-то лезло. Но облегчение было обманчивым, а счастье от вероятности вновь обрести руку слишком недолгим. Оно длилось лишь до того мгновения, пока туман в очередной раз не вздрогнул.
Из серой пелены выступили колышущиеся тени. Потом они приняли тёмные очертания. Силуэты неведомых существ казались массивными, но низкими, и покрытыми коркой свежей грязи. Их чёрная, потрескавшаяся, с бесформенными наростами кожа вызывала отвращение. Толстые, как стволы вековых деревьев, лапы медленно вдавливались в тину, оставляя за собой воронки, которые долго не заполнялись водой.
И у этих тварей не было лиц. Или так казалось. Ведь там, где должны находиться рты, шевелились десятки или сотни сплетённых в живой узел плоти и слизи щупалец. Они извивались, словно черви в гниющем мясе, вытягивались вперёд, обнюхивая и, одновременно, ощупывая воздух. Они чуяли человеческую кровь.
Их маленькие, глубоко посаженные глаза, почти скрытые под складками толстой кожи, горели неуёмной жаждой, копившейся веками, а может, и тысячелетиями. Жаждой, порождённой лютым голодом, ведь в Аурлингах не ступала нога ни человека, ни другой твари, и бердоты питались лишь редкой падалью, водорослями и мхом.
Они медленно, но неуклонно шли прямиком на Саббатона. Потому что знали, что добыча ранена, а потому слаба. И теперь добыча целиком и полностью принадлежит им. Никуда не денется и не сбежит, ведь куда ни глянь, везде серая, унылая и опасная топь. Она цепляется за ноги, затягивает и не отпускает.
Саббатон вскочил. Сердце колотилось где-то в горле, словно птица в клетке, пытающаяся вырваться на свободу. Он отчаянно огляделся. Редкие кочки и островки зелени слишком далеко, чтобы по ним можно было прыгать. Одна — в десяти шагах, другая — за открытой чёрной, как смоль, водой. Под поверхностью только трясина, готовая проглотить его целиком.
«Я не успею переплыть…» — пронеслась в голове предательская мысль.
Но в тот миг, когда первый бердот протянул к нему длинные и жаждущие плоти щупальца, из глубин сознания прозвучал шёпот его ауры.
— Ты же можешь сопротивляться. Ведь ты мой маг, а я для тебя то, что представишь. Я с лёгкостью могу создать лес. Огромную дикую чащу, которая уничтожит любого, кто в неё сунется. А там, где леса нет, мы его вырастим. Вспомни же, как ты забирал с моей помощью силы у других ведьм. Ты уже это делал…
Это шептала Азалия. И Саббатон вдруг понял. Вернее, вспомнил, что теперь он не только алквист, но и маг, у которого есть волшебные силы. И ими можно управлять. Ведь они, в отличие от капризной Вани, согласны принять его и помогать. Он резко вздохнул, вонзил пальцы в мох под ногами, собираясь слиться с частичкой природы, хоть она и была противна. А ещё он вспомнил, какое наслаждение получал, когда обвивал с помощью силы Азалии тела ведьм и людей, и как сладостно трещали их кости…
— Я просто был поражён словами Азраида, а потому поверил ему, — пробормотал Саббатон и сосредоточился. — На самом деле я не думал, что он мне что-то оставит. Но видать, я не совсем пропащий, раз две ауры согласились стать моими.
Из воды вокруг него взметнулись длинные и гибкие корни. Они сплелись в подвижные покрытые шипами верёвки, которыми теперь управлял Саббатон. Они хлестнули по воздуху, словно кнуты в руках бога мести, и вцепились в первого бердота. Одна обвила его толстую шею, другая — лапы, третья перехватила клубок из щупалец и с хрустом вырвала их из плоти существа.
Монстр утробно завопил и попытался вырваться, но лианы стягивались, вгрызаясь шипами в его толстую кожу, раздираемую яростью мага, сотворившего эти страшные силки.
Второй бердот замедлился, насторожился. Но Саббатон уже не боялся. Он чувствовал корни под водой, как чувствовал и гниль, и спящие до поры споры, и древние семена, ожидающие пробуждения в иле. Он словно стал болотом, примерил на себя его липкую вонючую сущность. И болото ответило, признало его равным.
Из-под кочек вырвались острые, словно чьи-то старые расколовшиеся кости, и покрытые чёрной слизью корневища, которые воткнулись в плоть монстров. Они врезались в бока второго бердота, пронзая толстую кожу, заставляя его реветь от боли. Щупальца чудовища заметались в панике перед мордой, хватая воздух, но Саббатон уже управлял и илом, и самой жизнью вокруг. Вода забурлила вокруг чудовищ, превратившись в чуждую для них среду. Он заставил даже ряску налипнуть на них, и запутал корнями лапы третьего монстра, который только начал выходить из тумана.
Но их было слишком много.
С каждым мгновением из серой пелены выступали всё новые бердоты. Их глаза теперь горели злостью и неуемным первобытным голодом. Впервые кто-то посмел противостоять им в их же мире. Твари окружали Саббатона, сжимая кольцо. Лианы лопались от их веса и силы. Корни ломались. Один бердот уже почти дотянулся до ноги мальчика. Щупальца, словно кнуты, хлестнули по ляжке, оставляя кровавые полосы, из которых засочилась кровь. Но магия Азии тут же начала залечивать эти незначительные раны.
Саббатон устал и выдохся. Ему стало казаться, что он не выдержит. Не в этот раз. Но Азалия снова прошептала:
— Хватит геройствовать, ведь ты не герой. Не сражайся, а беги. С помощью растений, ведь они твои союзники. Теперь и навсегда ты — их повелитель. Так управляй же ими! Приказывай и направляй!
И тогда он повелел лианам прикрывать его бегство, всячески путая бердотам ноги. Потом протянул руку к ближайшей кочке и мысленно приказал ей двигаться.
Из её центра, из самой сердцевины гниющей земли, взметнулся сплетающийся прямо на глазах живой мост из растений, корней и цветов. Толстый, покрытый мхом и шипами, но прочный. Он стремительно вырос, изгибаясь в воздухе, и упал на край кочки, где стоял Саббатон, словно высчитав расстояние.
Алквист не раздумывая рванул по шаткому переходу вперёд, словно канатоходец над бездной.
Под ногами шевелилась живая плоть растения. Она казалась достаточно твёрдой, чтобы выдержать лёгкое тело мальчика. Впервые за все эти годы Саббатон порадовался, что не изменился внешне, и его небольшой вес помогал ему теперь. За спиной в бессильной ярости заревели бердоты, их щупальца хлестнули по воздуху. Один даже схватил и затряс край моста, но Саббатон вырвал корни из земли, и мост обрушился на монстров. Вода взметнулась чёрной волной, и тишина на миг вернулась. Но только на миг.
Он упал навзничь, задыхаясь. За его спиной болото бурлило. Бердоты ревели, тонули, пытались выбраться из сетей, опутывающих их. Но туман снова сомкнулся над болотом, скрывая беснующихся тварей. А Саббатон лежал на мхе, прижав ладонь к животу, чувствуя, как золотистая магия Азии и зелёная Азалии бушуют внутри него.
И всё-таки он не умер, а возродился в новом качестве. Раньше был алквистом, а стал настоящим волшебником. Его магия теперь исцеляла и повелевала растениями. И если верить Азраиду, то способности алквиста никуда не делись. Если ему попадётся ведьма или маг, он опять непременно отберёт у них силы. И ничуть не пожалеет об этом. А с помощью Азалии и Азии теперь он отберёт жизни и у простых людей. Ведь ему теперь нужно больше чужих жизней, чтобы восстановиться, а после — чтобы править миром…
И вот теперь, наконец-то, он был не просто носителем для бога, а настоящим хозяином своей силы. Хозяином болота и повелителем растений, которые теперь безоговорочно его слушались.
Где-то вдалеке, под водой, затих рёв последнего бердота, только булькнуло что-то в чёрной воде. Мягкая и настороженная тишина нависла над Аурлингах. Но, как оказалось, ненадолго. Вскоре воздух сгустился, стал влажнее, пропитался испарениями гниющих корней.
Но пружина устоявшейся тишины не могла держаться долго. В тумане что-то дрогнуло, словно сорвалась струна арбалета. Из серой пелены неторопливо выступил высокий циклоп. Он был на две головы выше любого человека, которого Саббатон когда-то знал. Его тело казалось обмотано останками одежды: клочьями гнилой ткани, сплетёнными с лианами, водорослями и сухими травами, будто природа сама пыталась прикрыть то, что не должны видеть людские глаза. Его бледную, покрытую шрамами кожу, казалось, не раз резали, жгли и кололи. Возможно, его не раз убивали… и каждый раз он восставал из мёртвых.
Лицо циклопа было отмечено естественным уродством, и Саббатон скривился от отвращения. Единственный глаз существа казался жалкой пародией на человеческие. Саббатон не мог терпеть простых людей, потому что у них не было способностей ведьм. А сейчас перед ним предстал даже не человек, а существо с врождённым увечьем. Жалкое, страшное в своём бессилии что-либо изменить. Вынужденное прятаться на болотах и мстить за несправедливость мироздания случайным путникам.
Единственный глаз вытаращился ровно из середины лба. Желтушный, словно гной в ране, с нечеловеческим вертикальным зрачком, расширившимся от присутствия беззащитного человека, которого пока ещё не видел, ведь покрытый болотной грязью и слизью Саббатон больше походил на кочку. Тут циклоп потянул носом. Скрытые под мясистыми складками ноздри задрожали, втягивая воздух, отсеивая смрад болота, пока не нашли слабый, но живой след Саббатона. Его выдавал пот, страх и почти уже затянувшаяся окровавленная рана.
Циклоп бросился в направлении Саббатона, огибая кочки и громко шлёпая по мутной воде, разбрызгивая в стороны ряску и вонючую жижу. Его тяжёлые шаги громыхали даже по воде, и Саббатон чувствовал, как затряслась кочка, на которой он стоял. Каждое тяжёлое и неумолимое, полное голодной ярости движение разрывало мнимую тишину болота. Огромные руки с костяными наростами на кулаках, покрытых коркой, словно кора мёртвого дуба, уже тянулись к горлу Саббатона.
Алквист отпрыгнул, споткнулся о корень и упал на мох. Но в голове было ясно, словно он только что прозрел.
На его ладони, там, где Азалия впервые коснулась его плоти, рос цветок — маленький, белый, с золотистой сердцевиной, словно капля утренней росы на листке. Цветок жизни и исцеления. Цветок, которым он мог управлять.
Красивый бутон почти мгновенно завял. Лепестки сморщились, почернели по краям, стебель одеревенел, и цветок превратился в сухой и твёрдый плод, покрытый тонкой сетью прожилок, будто паутина отпечаталась на скорлупе.
Саббатон сорвал его резким движением и метнул прямо в раскрытую, жаждущую его плоти пасть циклопа.
Тот не ожидал и машинально проглотил цветок. На миг циклоп застыл с распростёртыми руками, его глаз вытаращился, а зрачок расширился. Потом отвратительное существо передёрнула судорога.
Циклоп закашлялся, а грудь задёргалась. Он захрипел, пытаясь выплюнуть бутон, но было поздно. Из его рта, медленно, почти торжественно, пророс белый с золотой сердцевиной цветок. Он распустился прямо между зубов. Корни уже вросли в язык, в гортань и череп, а лепестки дрожали от каждого выдоха.
Его глаз покрылся матовой, молочной поволокой, словно у слепца. Но под плёнкой мерцал слабый золотисто-зелёный свет, который раньше пульсировал в ране Саббатона.
Циклоп безвольно опустил руки и замер, словно статуя, вырезанная из болотного дуба. Он больше не принадлежал себе. Им управлял цветок, а тот слушался Саббатона, который медленно встал, тыльной стороной ладони вытер кровь с губы и злорадно улыбнулся ухмылкой человека, который наконец-то почувствовал, что владеет кем-то. Теперь не он служит и терпит чужие указания, словно раб. Теперь он на другом конце управляющей нити.
И теперь он владеет… Как сладостно это звучало!
— Не всё так плохо, оказывается, — прошептал Саббатон, и в его голосе прозвучало ничем не прикрытое удовольствие. Осознание, что теперь он может вернуть все долги, накопившиеся за долгие годы страданий. Месть — страшная сила, особенно если она терпеливо выросла из него самого, из его боли, из чужого предательства и долгого нетерпеливого ожидания.