- -
- 100%
- +
— Ну, наконец-то! Где ты ходишь?! — высказала откуда-то появившейся Зинке Людмила Владимировна.
— Простите, я не слышала, — оправдывалась та перед нами.
— Не до твоих объяснений. Готовь роженицу! — кинула ей акушерка.
Зинка притащила мне синие бахилы на ноги, такого же цвета сорочку и шапку. По кой леший мне ваша шапка?! У меня волосы и так в косу убраны…
— На чем рожать будешь? На кровати или на кресле? — приподнимала брови Людмила.
— На кресле. На нём ведь легче? — с надеждой в голосе проговорила я.
— Наверно, легче. Попробуй, — раздвигая его, соглашалась со мной акушерка.
И вот картина маслом. Лежу я на этом кресле. Зинка мне чулки какие-то натягивает, Людмила ногу держит, да приговаривает: «Тужься-тужься…» А я и не понимаю: «Неужели сейчас всё начнётся…»
Я как на это кресло забралась, мною такое спокойствие овладело, будто ничего мне больше и делать не надо. Всё. Баста! Лежу — помалкиваю. От схваток устала уже. А акушерка опять за свое: «Тужься, Маша. Пробуй!»
Санитарка мне под голову положила свою руку. Костлявую. Тонкую. Неудобно — жуть! А сказать ничего не могу и пошевелиться тоже не могу — боль дикая!
Влетает мой любимый гинеколог! Мужчина! О, как я тебя ждала! Оказывается, я тебя ждала.
— Почему не позвонили?! Я как чувствовал, что раньше начнётся! Как чувствовал! Так, Маша, теперь ты поступаешь в моё распоряжение! Приказы здесь отдаю я, твоя задача — их чётко выполнять! Если будешь что-то делать не так — буду орать, ругаться и топать ногами.
— Орите, мне-то что. Я к этому привычная, у меня мама такая же… — как будто само собой разумеющееся приняла я его слова.
Гинеколог оттолкнул капарукую санитарку, обхватил меня где-то под руками и подтащил наверх. «О, Господи, спасибо, что ты послал мне на роды мужчину! Сильного! Уверенного! Его уверенность передалась и мне!» — именно так я думала в тот момент.
«Маша, Маша… Отдышись! Отдышись и начинай сначала!» — говорили мне мои родильные помощники. А я запыхалась вся. Ведь и знаю, что вверх тужиться нельзя, а разве, когда выбьешься из сил, сможешь делать так, как надо? Вот и я не смогла. Лежу, и, кажется, что голова сейчас лопнет, а глаза так и вылезут из орбит. Ну, думаю, и видок, наверно, у меня сейчас. Я взяла да и глазоньки-то свои прикрыла… А они такие горячие, аж веки жжёт!
«Маша! Машенька! Машуня!» — кричал меня врач. Напугался. Видно, подумал, что сознание потеряла… А я глаза открыла, да и спрашиваю нагловатым тоном: «Ну, чего? И глаза уж нельзя закрыть?!» «Ф-фу, — выдохнул гинеколог. — Ты и здесь в своём репертуаре. Маша, ты без шуточек вообще можешь? Давай тужься, недолго уже осталось».
Тужиться-то я тужусь, а вот дыхания-то мне не хватает. Знаю, что носом нужно дышать, а ртом-то удобнее!
«Не дыши ртом! — заорал на меня врач. — Не дыши! Кому говорю, не дыши!» Закрыл он мой рот своей огромной пятерней и не отпускал, пока головка не показалась…
«Давай, Машуня, брюнетку родишь! Давай-давай! Ты сможешь!» — говорил мне врач. На мгновение мне показалось, что не смогу. Нет сил. Закончились. Но всё-таки я взяла себя в руки и решила сделать последний рывок — порвусь, так порвусь! Будь что будет!
Мои ноги держали врачи и тянули их в разные стороны. Но моей силы было больше! Непроизвольно ноги притягивались друг к другу, и акушерка выпалила мне:
— Ну и сильная же ты, Маруся!
— Так ведь это ж не специально, — поникла я.
— Ещё бы ты делала это специально, — со смехом выпалила Людмила.
«Э-э-э-э!» — только и вырвалось из моей груди. Я поняла, что всё-таки без разрывов не обойдется, и выдохнула так, как только хватило сил. Что-то большое прошло через меня и выплыло дельфином наружу. Родила. Но что же? Почему она молчит? Малышку унесли на другой стол. Он был подальше от меня.
«Дыши, дыши! Ну, малютка!» — хлопала новорожденную по попке и ножкам Людмила Владимировна. Сердце стучит, а не дышит! У меня всё как в тумане. Только слышу голоса: «Ну что ж ты! Ну, давай!»
Зинка стояла в полуобморочном состоянии: такое ощущение, что она видела новорожденного в первый раз. Я молчала. Смотрела на акушерку, пытающуюся что-то сделать с моим ребёнком, и молчала. Я выбилась из сил. Гинеколог вспомнил про меня и спросил настороженным голосом:
— Укол делали?
— Какой? — еле слышно произнесла я.
— Всё с тобой понятно.
«Зинаида, неси укол! Зинаида! Зинаида! Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Ты долго будешь стоять?» — кричал на санитарку мой любимый врач. Та метнулась за лекарством. «Держи жгут! Держи жгут! Я сказал, жгут держи!» — снова говорил он Зинаиде.
Владимир Анатольевич ввёл мне лекарство для сокращения матки. «Отпускай! Отпускай! Господи! Что за дур-ра?! Жгут отпускай! — слышала я сквозь пелену, стоящую перед глазами. — Ну, всё… Теперь синяк будет!»
Гинеколог снова убежал к моей девочке. Она всё-т не дышала. Какой-то трубочкой он прослушал её сердце — оно чётко отбивало такт: «Странно… Почему она не дышит?..»
Малышке моей процедуры какие-то делают восстанавливающие, а я лежу на столе, трясусь как осиновый лист — то ли от перенапряжения, то ли от избытка нервов — не знаю.
«Несите дыхательный аппарат! — слышу я. — Чёрт! Розетка не подходит!» После этих слов у меня онемели руки. Откуда-то прибежало много-много врачей, или мне так показалось в тот момент, что их было очень много. Мою малютку унесли в другой кабинет, я осталась наедине со своими мыслями и чувствами. Я дрожала от каждого шороха, прислушивалась к шагам, которые неслись из коридора, боялась, когда открывались двери в мою палату. И тишины я тоже боялась. Я не знала ни одной молитвы, и молилась своими словами. Я просила Бога, чтобы моя девочка выжила. И тут вспомнила — утром по телевизору показывали сюжет о Николае Чудотворце, будто б сегодня, 19 декабря, у него день памяти!
«Николай Чудотворец, помоги! Спаси! Прошу тебя!» — кричала я без слов. Хотите — верьте, хотите — нет: совпадение это, мастерство врачей или промысел Божий, но девочка закричала!
В палату вошла акушерка и сказала: «Маша, девочка дышит самостоятельно, двигается, глазки открыла, но ничего обещать не могу…» Было такое ощущение, что после этих слов я и сама ожила, правда, въелось в сознание это зловещее «ничего обещать не могу». «А реанимацию вызвали?!» — спохватилась я. «Конечно, вызвали! Едут уже!» — таков был ответ на мой вопрос.
В родовую, где я до сих пор лежала с растопыренными ногами и льдом на животе, вошла тугоухая санитарка.
— Зинаида… Зинаида… Зинаида!!! — пыталась я до неё докричаться.
— А? Что? — полоротая женщина посмотрела на меня.
— Подайте мне, пожалуйста, мой мобильный телефон, — тихо попросила я её.
— Что? — не понимала она.
— Подайте, говорю, телефон! — с раздражением сказала я.
— А! Телефон! Вот… возьмите, — она протянула мне его.
Я включила свой мобильник — на дисплее замелькала куча непринятых вызовов, и я выбирала из списка контактов, кому позвонить… В это время зашел Владимир Анатольевич, и спросил добрым голосом:
— Ну, кого радуем?..
— Радуем? Да разве радуем?.. Она же не дышит… — лежа на медицинском кресле, всхлипывала я.
— Как это не дышит? Она вон розовенькая у тебя вся лежит, сама дышит, ручками-ножками двигает! Ты, что, Машуня?! Всё будет хорошо. Дай-ка я тебя посмотрю, а то с этой беготней все про тебя и забыли, — подошёл он ко мне.
— О-о-о, да тут придётся зашивать… — нахмурив брови, произнёс гинеколог.
— Что? Правда? — с видом испуганного ребёнка спросила я.
— Что ж я тебя обманывать, что ли, буду? Сказал «надо», значит — надо!
— Ну, раз надо, штопайте! — пыталась я шутить.
Он провёл мне антисептиком по ране. Я вскрикнула.
— Что ж ты кричишь-то? Рожала — ни звука не проронила, а тут что?
— Так щиплет очень. Больно же… — жаловалась я.
Я слышала, как скрипела иголка, прокалывая мою кожу, но было не больно. Было терпимо. Врач ушел.
— Алё, мама! Ма-ма! — сдавленным голосом произносила я.
— Ну, как ты, доченька? Я звоню — у тебя всё выключено. Что с тобой? Родила? Ну, не молчи! — встревожено твердила мать.
— Да, мама, родила… Только она не дышит. То есть не дышала сначала, — проглатывая ком горечи, отвечала я.
— А сейчас дышит? Сейчас дышит? Ну?! Не молчи! Ма-ша! Не молчи!
— Дышит, мама, дышит. Только врачи ничего не обещают. Говорят, что это ненадолго. Мама… — плакала я.
— Так! Не переживай! Все будет хорошо! Сама говоришь — дышит! Это самое главное. Сколько вес? Рост?
— Мама! Какой вес? Какой рост? Её еле откачали! — бросила я трубку.
Очень хотелось заплакать, но я не могла себе этого позволить. За мной пришла Людмила Владимировна и перевела в послеродовое отделение. На улице была ночь. В палате стоял сумрак. Где-то в углу горела тусклая лампа, и её свет падал на тёмно-зелёные стены палаты. В этом помещении я была не одна. Там лежала женщина с ребёнком. Меня бросало в дрожь от того, что рядом с ней в малюсенькой кроватке находился младенчик, а рядом с моей кроватью — пустая люлька.
Как только я присела на кровать, почувствовала, что она сейчас же сломается. Медные пружины отпустили меня почти до пола, а потом подкинули вверх. «Ёпт!» — вырвалось из моих уст.
— Машка, ты, что ли? — послышалось с другой кровати.
— Я… А ты кто? — вглядывалась я в туманную видимость.
— Ты — что? Не узнала меня, что ли? — выглянула она на свет.
— Ф-фу-ты! Аля?! Ты? Ну, ничего себе — встреча. А ты чего здесь делаешь?
— Я вчера родила! Второго! — улыбаясь во весь рот, рассказывала она.
— Здорово! Поздравляю! А у меня, видишь, как… — укладывалась поудобнее на узенькой кроватке я.
— Что случилось? Я всю ночь не сплю. Слушаю… слушаю. А всё тишина. Ни тебя, ни ребёнка не слышно. Ты даже не кричала? — подсела она ко мне.
— А чего кричать-то? Зачем? — смотрела я снизу вверх.
— Ну, не знаю, тут одна дак так орала!.. Я думала, у неё перепонки лопнут, — отвлекала меня Аля.
— Нет, я не из таких. Всё вытерпела. Теперь вот опять терпеть надо — ждать, что будет дальше, — озирала я зелёную палату.
— Успокойся. Всё будет хорошо. Не волнуйся. Там, наверно, реанимация уже едет. Не переживай, — Алька заглядывала в окно рядом с моей кроваткой.
— Да… не переживай… — по инерции повторилось у меня.
Я ждала реанимацию. Минуты тянулись как часы. Вдруг по коридору промчались люди. Я поняла, что это приехали врачи из областной больницы. Через некоторое время ко мне подошла женщина-врач и спросила странным тихим голосом: «Встать можете?» Во мне все опустилось, и сдавленным голосом я сказала: «Могу». Я шла за ней по коридору и не знала, чего ожидать. Меня бросало из стороны в сторону и подташнивало от нервов.
За кучей разбросанных по столу бумаг восседала худенькая медсестра:
— Разрешение на транспортировку ребёнка и дальнейшее обследование подпишете?»
— Ф-ф-фу! Слава Богу! — вздохнула с облегчением я, взяв шариковую ручку из какого-то стеклянного стакана, приспособленного для этих нужд, и сделав пару закорючек в документе.
— Можете посмотреть на малышку, — предложила мне медицинская сестра.
Я вошла в кабинет, в котором находилась моя доченька. Я видела её в первый раз: большие чёрные глаза, маленький носик, сама, как пуговка — такая маленькая-маленькая. «Ой, а моего и нет ничего. Вся в отца», — пронеслось у меня в голове. Она же лежала в каких-то проводках, подсоединенных к датчикам, измеряющим её пульс, давление…
За мной снова пришли, чтобы я заполнила остальные документы. «Графа „Ф.И.О. пациента“ — м-да, только родилась, а уже пациент, и вес у пациента „соответствует“ новому званию», — подумала я.
«Пациент» — два с половиной килограмма! Нарекла Варварой, не знаю почему, но мне казалось, что это имя сильного человека.
Когда молодые врачи из Вологды увозили Варюшку с собой, помню, я сказала: «Девочки, ради Бога довезите! Только довезите!»
***
Три дня Варя провела в областной реанимации, а я — в районной больнице. Я почти не спала. Меня предупредили, что узнавать о состоянии ребёнка, могу только один раз в день. Но моё сердце не выдерживало, и я звонила намного чаще. В ответ слышала одно и то же: «Состояние стабильное, дыхание пуэрильное, пульс в норме…»
Тогда я спрашивала у врачей: «Так ей лучше? Уже можно не волноваться? Всё будет хорошо?» И так хотелось услышать с того конца: «Да, конечно, всё будет хорошо!» Но, видимо, медики не вправе давать надежду, и как-то раз мне ответили грубо: «Женщина, у вас ребёнок в реанимации! Какое хорошо?! О чём Вы говорите!»
Я положила трубку и уткнулась в подушку. Слёзы катились горошинами, и белая наволочка быстро впитывала в себя мою боль. Не случившуюся истерику предотвратила молоденькая медсестра. «Маша, к тебе мама пришла, выйди», — попросила она.
Заплаканная и обессилевшая, я еле встала с постели, посмотрела в окно — высокие сугробы белели пуще прежнего, голубые ели проглядывали из-под снежных шуб, а в зимнем воздухе звенел мороз, — и, сделав глубокий вдох, поплелась в коридор.
— Иди ко мне, моя девочка, — прошептала мама, обняв меня своими тёплыми руками. — Всё будет хорошо. Варюшка теперь в области. Там врачи. Там аппаратура. Её спасут. Учёбу позже закончишь. Возьмешь академический и закончишь. Об этом дак даже и не думай.
«Мария! Обед!» — позвала меня Людмила Владимировна.
— Иди, поешь. Чего еде пропадать? — сказала мама. — Я тебя подожду здесь.
Я послушно проследовала в столовую. Кухня находилась рядом с выходом, да к тому же двери были приоткрыты, что позволяло мне слышать всё, что происходит в том месте.
В столовой стоял телевизор, по которому в момент моего прихода показывали передачу про детей-инвалидов. Один мальчик рисовал ногами, другой еле двигался, но решал наитруднейшие математические задачи… Меня переклинило. Есть не хочу — какая еда?! У меня ребёнок в реанимации… Вдруг слышу, к маме подошла Людмила и говорит ей: «Ни-на, у девочки-то, наверно, кровоизлияние в мозг… Как бы дурой не была. Велика вероятность…»
В это время я отхлебнула из стакана глоток компота. Проглотить его уже не смогла. Выплюнула в цветок. Слёзы градом высыпали на моё лицо. Я раскраснелась, но не проронила ни звука. Стояла в столовой и слушала дальнейший разговор.
— Да что ты такое говоришь-то, Люда? Всё у нашей малышки будет хорошо. Я слышала, что в этот период у детей огромные компенсаторные возможности. Она выкарабкается, — повышала тон моя мать.
— Да хорошо бы, конечно… Но я ничего обещать не могу, — запиналась та.
— Да тебя ни о чём и не просят! — отрезала мама.
Я вытерла слёзы и, сделав вид, как ни в чём не бывало, вышла к маме. Та сидела раскрасневшаяся и пышущая жаром. Людмила ушла.
Кто-то позвонил в звонок родовой. Я открыла. Стоял мужчина с цветами. «Я на выписку. К Кате!» — произнёс он. «Сейчас позову», — ответила я.
Мамочку с ребёнком вывела Людмила. Радостный муж встречал жену с сыном, а мы с мамой, глотая ком обиды, по-прежнему сидели на лавочке и завидовали молодым.
«Почему у меня всё не так? За что мне это?» — жалела себя я. Жаль, ответа дать никто не мог… Я вернулась в палату.
Потом был полдник. Меня снова позвали. На этот раз трапезничать я пошла с Алей. В это время поступила ещё одна роженица, по виду — далеко не из благополучного семейства. Не знаю, как её звали. Мне было не интересно. Знаю одно — она перехаживала свой срок и никак не могла разродиться.
Грубым, мужиковатым голосом новенькая спросила у Али:
— Где твой ребёнок?
— Да вон, в кроватке лежит, — ответила та, указывая рукой в сторону нашей палаты.
— А твой? — спросил меня противный, прокуренный голос.
— А мой на гастролях… катается! — ответила я.
— Как это? — докопалась она до меня.
— А вот так, не твоё дело! — одёрнула её Аля.
Я не ела уже три дня, только пила напитки; вымоталась и устала, но меня всё-т не выписывали. Я ждала. На третий день направили сдавать анализы. Результаты не порадовали. Плохие. Несмотря на это, я продолжала выпрашивать, чтобы меня выписывали немедленно. И на это у меня имелись свои весомые причины. Во-первых, находиться вдали от ребёнка оказалось невыносимым, а, во-вторых, уже завтра Варюшку переводили на отделение. Название, конечно, страшное — «Патология новорожденных», но это лучше, чем «Реанимация»…
«Вот пересдашь анализы и поедешь», — отчеканили врачи.
Ко мне пришёл муж, принёс подарков, сладостей — и всё бы ничего… Только смотрю на него, а он чужой-пречужой, будто и не мой вовсе…
Вадик ездил сегодня в Вологду. Только что приехал. Оказывается, его даже в реанимацию пустили:
— Маша! Во-от такая… (он сделал из ладоней лодочку) Маленькая-маленькая! Лежит в этом коробе клубочком… Голенькая. Мне её так жалко! Так жалко! Такая хорошенькая! Я с врачом говорил…
— Ну?! И что врач сказал? — теребила я его.
— Так нет у неё никакого кровоизлияния в мозг! И намёка даже не было. Мне так врач и сказал. Мы, говорит, её всю «от и до» проверили! Всё нормально. Только ишемийка небольшая. Капельницы поделают, и она пройдёт. А не дышала, потому что быстро прошла родовые пути, и не поняла, что оказалась в другой атмосфере. У нас здоровый ребёнок! — радовался он.
— Слава Богу! Он услышал мои молитвы, — шептала я.
У Вадика запершило в горле, и он кашлянул. Людмила услышала: «Так. Это кто здесь бациллы разносит?! А ну — руки в ноги, и отсюда! Будете мне тут ещё мамочек заражать!»
Он не противоречил. Быстро встал, окинул меня взглядом и удалился. Я степенными шагами, как раба, пошла в свою комнату. Долго стояла у окна и смотрела на летящий с неба снег. Я молилась, не зная слов. Просто… просила Бога сохранить для меня мою девочку, оставить её в живых.
Я пересдала анализы, но ничего хорошего из этого не вышло. Результат остался неизменным, но, несмотря на это, меня выписали, назначив курс лечения. Был вечер. За мной пришла мама. Мы собрали все мои кули с одеждой и едой, и я, наконец-то, смогла переодеться из халата в нормальную одежду. Но что это? Старые штаны и джемпер болтались на мне, как на вешалке. Мама прослезилась:
— Бедная моя девочка, тебя всю извело…
— Ничего, мама, всё будет хорошо! — ответила я.
— И этот козёл опять где-то шляется… Маша, брось ты его! Зачем он тебе нужен?! — дополнила мать.
Мы шли по заснеженным улицам, в небе ярко светили звёзды, и месяц освещал нам путь. Мне хотелось бежать быстро-быстро, чтоб, как можно скорее удалиться от этой злополучной больницы… О муже думать вообще не хотелось. Он в это время гулял в кабаке — у него ж дочка родилась!
Мы пошли к маме. Там меня встретила сестра с её гражданским мужем и дочкой, да… и кот ещё. Родные стены помогают. Мне захотелось жить. Я понимала, что это последний спокойный вечер. Завтра всё изменится. Я легла на свою любимую кроватку и долго лежала, не закрывая глаза. Какое счастье спать в родительском доме! Неописуемое! Как и прежде, можно было высунуть голову из-под одеяла и смотреть в большое окно, в которое падал луч от фонаря, и где виднелись ветви качающейся на ветру берёзы. Рядом со мной спала мама. И так от этого было тепло… Я уснула.
***
По утру начались сборы, после которых должна была случиться поездка в Вологду. Меня всё-таки провожал муж. Он довёз свою жёнушку до места и оставил в больнице. Нажал на кнопку «Вызов медперсонала», помог подняться на второй этаж и, вручив мои кули с одеждой, исчез.
Первой, кто меня встретил, была молочная медсестра Людмила Александровна. Я шла за ней по коридору, а она, как экскурсовод, твердила: «Вот кухня, здесь санитарная, там ординаторская, далее процедурная…» Я даже не помню, что она говорила, как будто сквозь сон слышу: «… в своём блоке мыть полы два раза в день, смотреть за капельницами…».
Наконец, по большому коридору мы дошли до блока №21. Захожу. Лежит моя Варенька в кроватке с подогревом, головушка обрита, а в ней иголка от капельницы торчит. В носу какая-то трубочка видна…
— Что это? — спросила я, еле сдерживая слезы.
— Это зонд, она ест через него. Вот так кормить будете — Людмила Александровна взяла шприц, налила туда смеси, присоединила его к трубочке и подняла всё вверх. Шприц быстро опустел. «Ну, вот и всё! Она сыта!» — дополнила медсестра. А у меня сердце разрывалось, глядя на эту картину. Молочная медсестра ушла, и я осталась наедине с ребёнком.
Варя лежала неподвижно и не открывала глаз. Она не улыбалась и не строила мордочки, как этого следовало ожидать. Девочка была настолько слаба, что не могла приподнять веки. Туго запелёнатая, она лежала в своей люльке, а я сидела напротив и пребывала в состоянии шока.
Ко мне пришла молоденькая медсестра, которая представилась Алёной. «Пойдёмте, я покажу Вам, как правильно пеленать Варюшу», — предложила мне девушка в белом халате.
Она положила малышку на медицинский стол, раскутала её, и я в первый раз увидела дочурку голой. «Господи! До чего ж она мала!» — воскликнула я. «Конечно, она ж ещё на 200 грамм похудела», — добавила медсестра. Но куда худеть, когда её вес и так не отличался какой-то тяжестью — 2509 грамм. «Господи, помоги мне», — просила я.
Малюсенькие ножки и ручки, животик, как у лягушки — всё подёргивалось от недостатка тепла, и это несмотря на то, что в боксе было довольно жарко — целая стена грела, как печка. Я увидела, что стопы ребёнка имели фиолетовый оттенок. Господи! Да у неё ножки обморожены! Что за медперсонал?! Неужели было не одеть ей носочки?!
Я скорее натянула малышке маленькие шерстяные носки. На ней они смотрелись, как валенки. Укутала её как можно теплее и попыталась накормить. Всё тем же методом. Сцеживала своё молоко в стерилизованную бутылочку, а потом переливала его в шприц, прикрепленный к зонду моей доченьки. Поднимала всё вверх — и процесс шёл, как по накатанной: Варюшку передёргивало, она шевелила носом и губами, потом успокаивалась.
Господи! Неужели она инвалид?.. Неужели это на всю жизнь?.. Питаться через зонд… Лежать… О таком ли я мечтала, пытаясь забеременеть. Мне стало страшно. Я пробовала отгонять от себя плохие мысли, но они всё чаще посещали мою головушку. Я не могла от них избавиться.
***
В нашей палате было два окна. Одно выходило в коридор, по которому сновал медицинский персонал и мы, мамочки, а второе «упиралось» в другой корпус больницы. Своеобразный карцер. Только без решётки.
От эмоционального перенапряжения я сильно устала, прилегла отдохнуть и уснула. Уснула до самого утра. Это была единственная безмятежная ночь в больнице.
Утром я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Жёлтые стены палаты, белые рамы, всё помещение в окнах для просмотра… О, я в больнице! Варя лежала, чуть приоткрыв глаза. «Слава Богу! — пронеслось в моей голове. — У неё прибывают силы».
На часах было шесть утра. За окном — свет фонаря и тёмное пространство. Я встала с жёсткой кровати, накинула халат и пошла на пост за стерилизованной бутылочкой. Десять сосок советских времён лежали на столе — на выбор, так сказать. В общем коридоре горел свет, а медсестричка спокойно спала на стуле. Я взяла всё необходимое и побрела в 21-й бокс. Варя всё так же мило сопела в своей маленькой кроватке.
Я подложила пелёнку под одну грудь, а из второй сцеживала молоко в бутылку. Процесс затянулся. Грудь горела и на ощупь была, как камень. Кое-как, через слёзы и боль, я наполнила сосуд молоком. Потом подошла к дочурке, взяла в руки шприц, который вёл к её зонду, и налила в него молочка. Как я и ожидала, шприц быстро опустел, и ребёнка всего передёрнуло. «Теперь наелась», — успокаивала я себя.
Головушка моей дочки была заклеена липким лейкопластырем, на щеке запеклась капля крови, вытекшая из того самого места, куда вставляется иголка капельницы. Я взяла малышку на руки и не выпускала её ни на секунду. Прижимала к себе мою ягодку и шептала: «Ты моя земляничка. Мама рядом. Мама всегда будет рядом с тобой и никогда не бросит. Ты моя радость. Моя Варенька… Ты самая красивая! Самая любимая! Самая здоровая! Мы победим! Держись, моя звёздочка!» Она уснула.