- -
- 100%
- +
Я легла в свою постель и не могла отключиться. Моя грудь ныла и горела. Что это? Не дожидаясь обхода, я побежала к медсестре. Она безмятежно спала на посту. «Алёна! Алёна! Ты посмотри, что у меня с грудью!» — умоляла я её полусонную.
Она приоткрыла зелёные очи, взяла меня за руку и куда-то повела по коридору. Завела в кабинет, усадила за стол и сказала: «Вот. Это электрический молокоотсос. Сюда вот этот колпачок вставляешь, сюда — эти штучки, на грудь надеваешь насадку, нажимаешь на кнопку, и вакуум сделает своё дело!»
Молока было настолько много, что набралось две приличные чашки. Жаль, использовать его было нельзя. Не стерильно. А на вкус я всё-таки попробовала. Сладкое-сладкое. Правда, больше одного глотка я себе не позволила выпить. Не то что бы противно или стыдно, а просто — зачем?
Пробило девять. Пришёл врач. Осмотрел ребёнка — послушал, проверил горло, посмотрел, нет ли опрелостей. И назначил капельницы и уколы. Ушёл. Точнее ушла — это была тётя-врач. Ольга Петровна Левагина. Работает здесь уже более десяти лет. Причём успешно — вылечила сотни младенцев. И нам поможет.
Дверь распахнулась, и в палате появилась Алёна. Зеленоглазка решила узнать, как тут у нас идут дела.
— Да всё хорошо. Я её только что подмыла, — давала я отчёт.
— Молодец. Получилось? — по-доброму спрашивала она.
— Ну, а куда денешься? Своя же… Алёна, давай уберём зонд, я попробую её покормить сама, — просила я молоденькую девчонку.
— Слаба ещё она, не возьмет, — сомневалась та.
— Так думать, дак она вообще всю жизнь с зондом проходит, — скрестив руки на груди, я встала в позу.
— Хорошо. Давай попробуем, если что — обратно всё поставим. Только корми не грудью, а сцеживай в бутылочку, и пусть пьёт из соски, — согласилась всё-таки она.
Так и сделали. Струйки попадали ровно в горлышко бутылочки — я сцеживалась. Грудь болела, соски потрескались, но я должна была выкормить мою девочку.
Из целой бутылки молока она выпивала по 15—20 грамм, но и их я считала своей победой. Когда я подносила соску ко рту малышки, она еле могла её зажимать маленькими губками, а тут ведь ещё и сосать надо! Приходилось работать на рефлексе — я тёрла соской нёбо, малютка рефлекторно сжимала её и сглатывала жидкость.
Так продолжались мучительные полтора часа, за которые она выпивала по нескольку капель. У меня не оставалось сил, мои эмоции хлестали через край, мне нужно было их куда-то деть… Я пела: «Ты заболеешь, я приду, боль разведу рука-ами… Всё я сумею, всё смогу, сердце моё не ка-амень!» Песни меня всегда успокаивали. И тут помогли.
В бокс пришла медсестра, весёлая, приятная женщина. Она должна была ставить Варе капельницу. Татьяна Алексеевна взяла ребёнка, положила на столик и попросила меня придержать головушку. Я в первый раз видела, как моему ребёнку ставят капельницу. Большую иголку втыкают прямо в макушку, подводят к этому месту шприц, нажимают на устройстве какие-то кнопочки, которые выстраивают программу заполнения лекарством в определенном режиме, и уходят. А мне что делать? Ждать.
В сутки нам ставили по четыре капельницы. На протяжении восьми часов Варя лежала на такой процедуре. За это время я успевала её несколько раз покормить и переодеть. Я так привыкла к этим капельницам, что вскоре уже не бегала к медсёстрам, когда приборы начинали пикать, извещая о том, что лекарство в шприце закончилось, и смело переставляла их сама.
Кроме этих процедур, у нас были и другие. Два раза в сутки — утром и ночью — в палату приходила медсестра, чтобы сделать укол в малюсенькую попку. Но попки не было, у нас была сплошная кость. Поэтому, когда меня просили придержать ребёнка, пока набирают в шприц лекарство, моё сердце обливалось кровью. Рудольфовна доставала длинную и толстую иглу и беспощадно колола мою Земляничку. Ребёнок разрывался от плача. И я плакала вместе с ней.
Как-то ночью Варя запросила кушать. Я так обрадовалась! Наконец-то! Она просит сама! Теперь точно пойдёт на поправку! Я сцедила молоко в бутылочку и стала выкармливать его ей. Девочка пила. Потом покраснела, закашлялась и начала задыхаться. Я напугалась, кинулась звать врача, но его нигде не было. Мне никто не отзывался. Тогда я решила действовать самостоятельно — перевернула ребёнка и стала хлопать по спине. Это не дало никакого эффекта. В поисках помощи я выбежала в общий коридор…
«Сестра! Кто-нибудь! Девочки! Помогите!» — мой истошный вопль разносился по всему отделению. Медсестра прибежала с другого поста: «Ну, что ты, что ты! Успокойся! Дай ребёнка мне». Она взяла Варю на руки и стала как-то трясти. Перевернув её вниз головой и держа за щиколотки, медсестра отпустила её почти до пола и резко подняла вверх. Молоко хлынуло носом и ртом. Варя прокашлялась и задышала.
«Если и дальше будет задыхаться, будем продувать», — сказала медсестра, принёсшая в нашу палату какой-то устрашающий механизм. Я не спала всю ночь — просидела около дочки.
***
Утро следующего дня. Укол. Обход. Кормление. Мучительное и долгое кормление. Варя открывает рот, я соской трогаю её нёбо, и она сосёт и глотает. Так продолжается два часа. Потом у меня есть время на перепеленание, подмывание и сцеживание.
В сутки я сцеживалась по восемь-девять раз. Мамочки из соседних боксов подшучивали надо мной: «Опять доиться пошла…». «Не смешно», — отвечала я, и плелась в комнату за стерильной бутылочкой. Садилась на жёсткую кровать, под одну грудь подкладывала пелёнку, а из второй добывала еду своему ребёнку. Спина затекала, грудь болела, но я не останавливалась.
Странное дело, когда я жила другой жизнью и не думала о зачатии ребёнка, ко мне в дом как-то пришли сектанты. Мужчина и женщина навязывали мне свои мнения, на что я сказала, что Библию знаю не хуже их и могу сама судить, что мне нужно, а что — нет. И добавила ещё: «К Богу каждый сам приходит. И у каждого путь свой. Вот случится у меня что-нибудь, тогда во всё поверю!» Зачем ляпнула?.. Вот и случилось — накаркала!
Свекровка мне послала смс-кой молитву «Отче наш». Это единственная молитва, которую я знаю и твержу, когда кормлю Варю. Мне кажется, она помогает. По крайней мере, отвлекает от тошных дум.
На мобильнике засветился дисплей. Я взяла телефон в руки и нажала на зелёную кнопку. Тонкий голос свекрови, раздавшийся так не вовремя в моей палате, спрашивал:
— Не знаешь, где Вадик? Что-то трубку не берёт. Я волнуюсь.
— Не знаю, и знать не хочу.
— А что такое?
— Что такое? Ты ещё спрашиваешь? Я вот вчера, к примеру, позвонила. Услышала, как он развлекается: казино, клубы… Не знаешь, на какие шиши он гуляет? Ах, не знаешь… Так я скажу — это он кредит прожигает. Пока я борюсь за жизнь нашей дочери, он шикует и пьянствует, а мы терпим лишения такие, какие только возможно. Всё. Я устала. Пока. И не звони мне больше по поводу Вадима!
Я положила трубку, и внутри что-то оборвалось. Такая вдруг обида нахлынула. Вспомнились все его слова и обещания: как умолял родить ему ребёнка, говорил, что будет во всём помогать… На деле же вышло совсем другое — он шляется, а я пеку колобок… Допекаю то, что он не смог приготовить нормально. Даже выносить ребёнка нормально не дал. Вот урод! Ну, ничего! Ты ещё попляшешь у меня! Я тебе устрою счастливую жизнь! За всё у меня ответишь!
В бокс пришла Татьяна Карловна, сегодня на смене она.
— Маша, я сейчас вам укольчик сделаю, ты свою Земляничку подержи, чтоб не дёргалась, а то ещё не туда попаду…
— Хорошо. Подержу.
Варя, чувствуя что-то неладное, начала кукситься и плакать. Плач медленно, но верно переходил в истерику, которую я потом останавливала не один час.
— А ведь вам сегодня на забор крови ещё идти, — предупредила меня медсестра.
— А откуда кровь берут? — спросила я.
— Из пальца.
— Из пальца? Так у неё пальчик-то миллиметровый, как тут возьмут-то?
— Возьмут! Не беспокойся! У шестисотграммовых берут, а тут и подавно!
Я запеленала Варюшку в одеяло, и мы пошли по широкому коридору областной больницы в кабинет для забора крови. Это место я нашла сразу. Очередь, я скажу, там была ещё та… Пришлось ждать.
Моя Земляничка вела себя спокойно. Мне почему-то до этого выхода в свет казалось, что у всех маленьких детей носы одинаковые, как у моей Вари, — кнопочкой. Тут я насмотрелась всяких — и крючком, и петелькой, и бабурой, и картошкой, и даже запятой. Удивилась. Ещё, когда сидела около её кроватки и всматривалась в черты лица дочери, не могла понять, на кого она больше похожа. Иногда ловила себя на мысли, что вообще — на обезьяну. Брала на руки, подносила её к своему лицу, подходила с ней к зеркалу и всматривалась. Я сопоставила наши лица и решила: мы обе похожи на обезьян. Брови я не выщипывала уже второй месяц. Дома не успела, а тут пинцета нет. Из-за вечного недосыпа (час в сутки для меня крайне мало) я выглядела очень бледно и вяло, волосы от хлорированной воды стали жёсткими. Ну, как не обезьяна? Обезьяна! А Варька чем-то похожа на меня — ну вот тебе и пожалуйста!
— Ой, здравствуй, Варенька! — проговорила женщина, стоящая рядом. Я посмотрела на неё вопросительным взглядом, — мол, кто такая. Она сразу разрешила этот вопрос:
— Мы с вами в реанимации вместе лежали. Только вы три дня, а мы три недели. У вас ещё папа приезжал проверять. Я его видела, он долго стоял у Вариной кроватки и любовался ею. Кстати, она на него очень похожа.
— Так родня ведь… — ответила я с иронией.
— А я вот родила хорошо, — вступила со мной в разговор эта мамочка. — И закричал сразу, и покушал даже. Потом его положили в кроватку и ушли. Прошло где-то два часа. Слышу — он задыхается. Я подбежала, смотрю — синеет! Кричу! Ору! Врачи прибежали, стали помогать. Оказывается, у него мокрота в лёгких была, вот и наступила асфиксия. Но, слава Богу, спасли.
Наконец-то подошла наша очередь.
— Садитесь, — указала мне на стул медсестра. — Доставайте ручку у ребёночка, будем брать кровь.
Мои ноги затекли и не могли двинуться от страха. Медсестра сдавила мизерный пальчик и ткнула в него лезвием! Яркая бусинка крови выкатилась наружу, но её было недостаточно. Для анализов требовалось несколько трубочек крови, а так как она поступала плохо, то сестричка давила не на этот палец, а на всю руку. Потом ещё и перекалывала несколько раз. В итоге моё сердце не выдержало, я с ней разругалась, забрала заходившегося от плача ребёнка и ушла к себе в 21-й бокс.
На руках у мамы Земляничка успокоилась и маленькими глазками смотрела в зимнее окно. Падающий снег кружился хлопьями и разлетался, будто пух от только что взбитой перины. «Какой лёгкий… — наслаждалась зимней картиной я. — Вот бы и мне сейчас было так же легко на душе…» Жаль, иллюзии не суждено воплотиться.
Моё душевное состояние оставляло желать лучшего — оказавшись один на один с трудностями, я поняла, как нелегко брать всю ответственность на себя. Определённой бодрости добавляли ежечасные мамины звонки, но когда я завершала телефонный разговор, вновь оставалась без поддержки.
Варюшка выглядывала из своих пелёнок, как нахохлившийся воробей из-под своих перьев. Такое ощущение, что ей было страшно. Новый мир. Всё другое. Я её уговаривала: «Не бойся, моя маленькая. Мама рядом».
«Маша! За пелёнками!» — позвал меня чей-то голос, доносившийся из коридора. Я положила малышку в кроватку с бортиками, поправила капельницу и пошла к кабинету, в котором выдавали фланелевую материю.
— По 25 в руки, — проголосила тучная кастелянша. — Так. Кому нужны распашонки? Тебе нужны? — спросила она меня.
— Мне? Да зачем? Таких размеров ещё, наверно, не придумали, — осеклась я.
— Какой вес? — пересчитывая на полке крохотную одежонку, резко спрашивала она.
— 2630!
— На! Держи! — она подала мне маленькую рыжую рубашечку.
Я вернулась в свой бокс. Варя спала. Это была единственная возможность отдохнуть. Только я прилегла, как в комнату вошла заведующая.
— Пол сегодня мыли? — она прошла до середины комнаты на высокой шпильке.
— Да… — присела я на кровати в своём тёплом халате.
— Бельё развешивать в палате нельзя, чай пить — тоже, снесите чашку в столовую, — заметив большую кружку на прикроватной тумбочке, скомандовала женщина.
Она ушла, а я встала и поплелась в санитарную комнату за хлоркой. Кинула таблетку в ведро, капсула мигом растворилась, и едкий запах распространился по всему помещению. Я надела белый халат, который имелся у каждой мамочки для санитарной обработки палаты, взяла в руки ведро, лентяйку и пошла драить полы. Какой уж тут отдых…
Тряпка скользила по светлому линолеуму и задиралась за ножки кровати. Господи! Когда это всё закончится?! Я вымыла свой бокс, прихожую и туалет. В бытовой комнате стоял новый унитаз, душевая кабинка, раковина и огромное зеркало. Да и ко всему прочему… в этой рыльно-мыльной комнате было окно во всю дверь. Наверно, оно было сделано для того, чтобы я могла свободно наблюдать за своим ребёнком даже во время приёма душа. Хотя… в этой больнице помывка для меня была единственным утешением.
Я стояла под напором воды, тёплые капли разбивались о моё тело, которое благоухало душистым гелем. В кабинке тоже имелось зеркало. Я смотрела в него и не узнавала себя. Создавалось ощущение, что на меня смотрит чужой человек: впалые скулы, впалый живот, бледное, как сметана лицо, которое не краснело даже от горячей воды, неизменным осталось только одно — длинные волосы, обвивающие мой стан.
Куда делась весёлая Машка? Всегда смеющаяся и довольная? Кричащая, дразнящая, манящая? Куда всё ушло? Разве это я? Всё перевернулось в одну секунду, в мгновение ока… Ушла вся праздность жизни и наступили другие времена.
Во всём нужно искать плюсы. Я похудела. Об этом я мечтала с самого детства — ходила на тренировки, делала гимнастику, сидела на диетах… Сейчас для меня это всё стало так мелко. Здесь, в больнице, где повсюду боль и слёзы, ты понимаешь, что все эти мелочи — деньги, напыщенность, наряды, понты — всё это не имеет никакого значения. Главное в жизни — здоровье и поддержка. Без этого не сможет ни одно живое существо.
Мама звонит.
— Машка, на Таньку ни одна юбка не влезает! Представь! — хотела обрадовать она меня.
— Да мама! Лучше б на меня не влезала ни одна юбка, и я была бы в три обхвата, но, чтоб моя дочь была здорова! Разве важно, какой ты ширины? Важно, что ты есть! Что ты живёшь! Вот, что важно, — раздухарилась я.
— Маша, успокойся. Вот приедешь, купим тебе новое платье! — продолжала она.
— Мама! О чём ты? Какое платье? Ты не слышишь, о чём я говорю? Мне ничего не надо. Ровным счётом ни-че-го! — чуть не топая ногой, твердила я в трубку. — Я устала. Пока, мама.
Лёгким движением руки мобильник оказался где-то под кроватью, а на ровной поверхности овального зеркала, висевшего в палате, вырисовывалось моё отражение. Волосы стали иссиня-чёрными и жёсткими. Моя кожа была очень бледной. Руки потрескались от вечного соприкосновения с водой и моющими средствами. И на мир я смотрела теперь совсем по-другому.
Вот уже вторую неделю я не выходила из больницы. Нет, конечно, можно было покидать стены этой плачевницы, но не более чем на сорок минут. За это время мамочка должна успеть спуститься в подвал — переодеться, подняться наверх, выйти через парадное крыльцо на улицу, затем — из своего корпуса, а чтобы добраться до магазина, уйдут ещё сорок минут. Вопрос — зачем я куда-то пойду? Да и нет уверенности, что за моим ребёнком будет хороший присмотр, хотя больница и переполнена медперсоналом.
Вон Ольга из соседнего бокса, приверженка искусственного питания. Кормит только смесью и ровно через три часа. Вот она уходит из больницы на этот промежуток времени и не боится. У неё дочка спит. А у Шурки весь изревится, если оставить. Как-то ей пришлось уехать, на вокзал нужно было — деньги от родственников знакомые передавали, так, когда она приехала, Богдан задыхался от плача. Мальчишка лежал голодный и холодный в мокрых пелёнках и звал маму. Но никто к нему даже не заглянул. Стены между боксами плотные, другие мамочки не слышали его ора, да и нельзя в чужой бокс заходить. А медсестрички в это время сидели и пили чай. Я бы всех таких «сестричек» к стене ставила!
Иногда, когда у нас бывало свободное время, что случалось крайне редко, мы встречались в коридоре и сидели в кожаных креслах. В один из таких дней в больницу поступила роженица. Я такую женщину видела впервые. Тощее приведение двигалось к нам навстречу. Она шла в шлёпках без носков, и её ногти цокали по полу. Моему удивлению не было предела.
Мы сидели с Танькой Грошевой, её бокс находился напротив моего, и смотрели на это «чудо». Этой девке автоматически было присвоено прозвище «Призрак», с добавлением «летящий на крыльях ночи». Её вид сказал о многом. И, когда мы узнали, что она, мягко говоря, слаба на голову, то поняли, что и «передком» тоже не сильна. Оказалось, это уже третий ребёнок. Двое первых сейчас находятся в одном из детских домов Вологодской области. У неё был мальчишка. Крепкий. Сюда они попали так же, как и все — из-за небольшой асфиксии. То есть кто-то, например, родился и не сразу закричал, или задышал… А кто-то, как этот, просто запутался в пуповине. А это обозначает, что какие-то доли секунды он не дышал. Поэтому сейчас его будут всячески проверять. Ребёнок же не виноват, что ему такая мать досталась.
Мы с Танькой незаметно для себя встали с кресел, и пошли за этим чучелом. Интересно, куда она двигается?.. Призрак летел в Танькин бокс!
— А-а-а-а-а-а! — открылись от удивления Танькины глаза и рот.
Она мигом полетела в ординаторскую.
— Вы что творите? Вы кого мне подселили? — ругалась Грошева с врачами.
— Кого? — спокойно спрашивали они.
— Вы даже не знаете, кого подселяете мне! Я с этим чучелом жить не буду! Вы понюхайте, как от неё тащит! Это, во-первых! А, во-вторых, у неё не всё в порядке с головой! Мало ли, что ей взбредёт! — расходилась Танюха.
После «тёплой» беседы с заведующей отделением «летящую на крыльях ночи» от Грошевых переселили. Танька вздохнула с облегчением. Она-то вздохнула, но вся больница была в напряжении. Это чучело поселили в отдельный бокс. Но это не спасло пациентов от её общества. Она ходила по больнице взад и вперёд, заглядывая ко всем в окна, и смотрела на чужих малышей до тех пор, пока её не заметят. Эту причуду гнали отовсюду. А она, видимо, не понимая, что делает, не останавливалась на достигнутом и пыталась пройти в бокс.
Как-то утром в столовой, когда по сложившемуся режиму, мы ели рисовую кашу, Призрак сел напротив меня, но за соседний столик. Я не могла смотреть на эту похлёбку, а она уплетала её за обе щеки. К причуде подошла женщина из соседнего бокса, и подала большое сочное яблоко. Та кивнула в знак благодарности и сразу начала его уминать.
Все покосились на Марину, мол, ты чего? Она повернулась и сказала: «У меня родился второй ребёнок от второго брака. Я вышла замуж в 19. Первый муж пил, шлялся, и, когда всем девчонкам в роддом приносили фрукты и сладости, мой благоверный таскал мне морковку с личного огорода. Когда нас выписывали, всех забирали с цветами и улыбками, а я пришла в дом, заваленный бутылками, которые вымыла, сдала и купила на них пачку молока и батон белого хлеба. Я понимаю, каково приходится сейчас этой женщине. Ей никто и ничего не принесёт и даже доброго слова не скажет. Пусть порадуется».
Девчонки встали со своих мест и тоже дали ей по фрукту. Но это была единичная акция. Больше этого Призрака никто не жалел. А за что? За то, что она шляется по коридорам, оставляя одного маленького ребёнка в боксе? Он вечно сырой и опрелый до мяса. Мы отдавали ей свой крем и присыпку, но она не удосуживалась даже ухаживать за своим сыном.
— Наверно, и этот попадёт в детский дом, — прошептала мне Танька.
— Да уж лучше туда, чем с такой маткой, — отозвалась я.
В том крыле лежала не только эта сомнительная личность. Был целый бокс отказников. Так и стоят перед глазами двое ребятишек. Эдуард и Ярослав. Эдик — маленький, какой-то кривой, с длинными, чёрными волосами, большой головой и узкими глазами — его диагноз знали все. Даун. А второй, Ярик, — сильный, крепкий, глаза зеленущие, большие! Сам такой миленький! От этого-то какая непутёвая могла отказаться? Да, если и больной, это ж твой! Родной! Какой бы ни был!
Мы с Танькой долго смотрели на этих малышей… Стояли и переглядывались, и во взгляде нашем угадывались все мысли, посетившие нас в тот момент.
Расстроенные, мы пошли в свои боксы. На посту сделали отметки о состоянии здоровья своих детей и хотели уже расходиться. Нина Васильевна, звонкоголосая медсестра, остановила нас своим вопросом: «Что? К отказникам ходили?» Мы переглянулись. Откуда она могла знать?..
«Да отказник-то там только один, — продолжила она. — Второго заберут. У матери его кости во время родов сильно разошлись, лежит в больнице в тяжёлом состоянии, встать не может, да и нельзя пока. За ней за самой утки выносят, а как она будет за ребёнком ухаживать?.. Вот и лежит он у нас, а она в другом здании. Бедные. Вот ведь как ещё бывает…»
Посмотрев на ситуацию со стороны, я поняла, что у меня ещё далеко не худший вариант, который мог произойти… Варя заплакала, и я мигом метнулась к ней. Девчонка уже была не так слаба. Ей проделали капельницы и уколы. Теперь нам прописали массаж. Говорят, он вообще на ноги хорошо ставит. Да она у меня и так уже активная стала — вон как возится. За ночь вообще по нескольку раз разбудит — кушать просит. Наконец-то!
Теперь мы прибывали с каждым днём на 100 грамм, редко, когда на 60 или 80. Я спала по часу в сутки, всё время сцеживалась или ухаживала за ребёнком. Поэтому, когда мне кто-то звонил в этот час, я приходила в такой гнев, что звонящий быстро сам бросал трубку. В этот раз мне попался «Муж».
— Ма-аш, привет! Ну, как вы там?
— Лучше всех, — пробурчала я. — Что надо? Неделю не звонил — вспомнил вдруг?
— Ну, что ты! Перестань! Когда выписывают? Когда приезжать за вами?
— Не знаю. Отстань. Ещё не скоро.
Обиженная на него, я бросила трубку, перевернулась на другой бок и уснула. На часах было 12 ночи. В уличное окно светил фонарь, а в окне, выходящем в общий коридор, появилось мутное лицо Призрака. Я почувствовала на себе напряженный взгляд и открыла глаза. Это чучело с цокающими ногтями на ногах стояло и смотрело на нас с Варей! Я вскочила и пулей выбежала к ней. Взяв за шкирку, оттащила её в другое крыло и сказала: «Чтобы и духа твоего не было рядом с моим боксом! Поняла?!» Та утвердительно кивнула.
Я вернулась в 21-й бокс и легла на свою кровать. Меня потряхивало и знобило. Варя заплакала и завыла. Время еды. О-о-о!.. Я так никогда не высплюсь! Накормив малышку заранее приготовленным молоком, положила её рядом с собой, и мы сладко уснули.
Сегодня я проспала четыре часа! Господи! Какое это счастье! Не один, а целых четыре!!!
Нина Васильевна почему-то пришла раньше обычного. Подозвала меня и потихоньку сказала: «Так. Сегодня вы идёте на УЗИ. Ещё я Грошеву записала. УЗИ головы. Приготовьтесь».
— О, Боги! Как мне страшно. Я надеюсь, всё будет хорошо! — поделилась своими переживаниями с медсестрой.
— Шапочку не забудь ей одеть, — предупредила та.
— Но у меня нет маленькой шапочки… — расстроилась я.
— Как — нет? Ну, ничего, я запеленаю её с головой — ерунда! — подмигнула Нина Васильевна.
Прошло полчаса, и медсестра пришла снова.
— Готовы? Давайте я вам помогу.
Нина Васильевна по-быстрому укутала Варюшку, и мы пошли по коридору ближе к нужному кабинету. Там уже кто-то был на приёме. Нам пришлось ждать. Мы присели на диванчик, рядом с нами плюхнулись Грошевы.
— Говорят, там тётка злая работает. Кричит на мамочек, если что не так, — подозрительно шепнула на ухо Татьяна.
— Я ей покричу…
«Ждановы! Ваша очередь!» — послышалось из-за дверей кабинета. Я встала и понесла Варюшку на экзекуцию. Ребёнка положили на холодную кушетку, распеленали и намазали голову каким-то прозрачным гелем. Варя молчала и не двигалась. Она смотрела в одну точку и не понимала, что с ней делают. Женщина аккуратно водила по её голове специальной аппаратурой, которая передавала всю информацию на экран.
— Лучше. Значительно лучше, — констатировала докторша.