- -
- 100%
- +
— Ф-фу, слава Богу! Я уж напугалась!
— А чего Вы боитесь? У вас всё хорошо. Через несколько дней, наверно, выпишут. Вы поправляетесь. От ишемии не осталось и следа.
— Как же хорошо-то! Какие хорошие новости! Мы уже 18 дней тут. Я устала.
— Ничего. Недолго осталось мучиться…
Я обтёрла Варю от этой слизи, закутала малышку в пелёнку, поблагодарила доктора и пошла к себе в бокс. Моей радости не было предела! Я светилась от счастья!
В общем коридоре мы натолкнулись на нашего лечащего врача. Ольга Петровна, как обычно, куда-то спешила.
— Ольга Петровна, можно Вас на минуточку…
— Что такое? Что случилось?
— Я хотела поинтересоваться, что за диагноз у нас…
Наша докторша выпалила заключение чуть ли не на латыни и вопросительно посмотрела на меня… Я стояла в недоумении.
Словосочетание «нервная система» меня очень задело. Неужели моя доченька будет инвалидом? Тут я вспомнила, что у неё часто трясётся нижняя губка… «О, Господи! Только не это!» — пронеслось в моей голове. Ольга Петровна мигом считала моё состояние и добавила:
— Вас, наверно, интересует дальнейшая судьба ребёнка?..
— Да, — без промедления ответила я.
— У Вас будет абсолютно нормальный ребёнок! Не переживайте.
После этих слов с моих плеч такой груз свалился! Нет. Не камень! Валун! Гора сошла! Э-эх! Вот она жизнь! Вот она жизнь! Возрадуйся!
Сегодня всё шло по-другому. И снег за окном падал прекрасней. И Варя улыбалась теплее! И медсёстры были доброжелательней и дружелюбней! Сегодня был мой день! День мамочки из 21-го бокса! Мамочки, которая не спала ночами, следя за покоем своего ребёнка. День женщины, которая не отходила от своего чада, меняя капельницы и пелёнки. Женщины, которая сцеживала своё молоко по часам и минутам, и выкармливала малыша! Варя шла на поправку — это была моя победа! Болезнь отступала!
Моя девочка стала сосать соску, как все обычные дети. Теперь я дышала спокойнее. Моя осанка стала ровнее. Шаг твёрже. И всё-то у меня спорилось да ладилось. Я переодела Варю, накормила её, уложила спать, и пошла на обед. В столовую.
Маринка, Танька, Ольга и остальные — все уже были там. Осталось только два свободных места. Я заняла одно из них и приготовилась к приёму пищи. В светлое помещение вошла девушка в голубом спортивном костюме. Я видела её уже не в первый раз, но каждый — поникшей и печальной. Мне всегда хотелось узнать, что приключилось с ней, но как-то не получалось завести разговор. Сегодня она села напротив меня. Долго водила ложкой в супе и не ела. Я спросила: «Что с тобой?»
— Наверно, что и со всеми здесь. У меня болеет ребёнок, — не поднимая голову, ответила девушка.
— Ничего! Поправится! — ждала я, когда она на меня посмотрит.
— Тебе легко говорить! Она у меня вообще не ест… — моя соседка по столу бросила ложку в щи.
Я вспомнила, что, проходя мимо их бокса, видела, как эта мамочка стоит у кроватки малыша, а над ним висит какое-то оборудование. В колбе бурлят и вьются пузырьки…
— Ты понимаешь, она не может глотать! Я кормлю её через зонд! — со слезами девчонка посмотрела на меня.
— Как раз-таки я это отлично понимаю! Сама через это прошла! Только я вот, что сделала: попросила врачей убрать этот зонд, и потихоньку приучала ребёнка к соске. Попробуй и ты! — вселяла я в неё уверенность.
— Ты, правда, так сделала? — боялась мне поверить она.
— Конечно! — уверяла я.
Мамочка успокоилась, скушала суп, второе, выпила компот и, воодушевлённая, исчезла из столовой. Я сидела довольная тем, что смогла хоть кого-то подбодрить.
Народ не расходился. Это было единственное место, где можно было пообщаться и отвлечься от проблем.
— Машка, спой песню, — просили меня девчонки.
— Ну, что вы! Сейчас услышат, опять заорут!
— Да ну! Пой, давай! Ну, хотя бы частушку тогда…
— Ну, хорошо! Только одну!
Все сидели в ожидании моего перла.
— А давай матюкальную! — предложила Танька.
— Ну, давай, ты можешь! Повесели нас, — начали все остальные.
Я запела: «Раньше я жила-не знала, что такое кокушки а-а-а, пришло время… застучали-и-и… кокушки по жопушки!» Девчонки расхохотались, и вышло это так громко, что нас услышала медсестра: «Это ещё что такое? Вы забыли, где находитесь? Это больница! Боль-ни-ца! Успокойтесь и ведите себя прилично!»
— Радовались бы, что мы отвлекаемся. И так у всех только горе на уме, — высказались девчонки.
Я не унималась и допела им эту песню шёпотом: «Бригадир у нас хороший. Бригадир у нас один. А-а-а! Соберёмся всей бригадо-о-ой. И хм-хм ему дадим!»
— Ну, Машка, ты даёшь! Хоть ты повеселишь, так ладно.
— Ладно, девочки, расходимся. Пора уже.
До ужина время пролетело быстро. Во время трапезы ко мне подбежала та самая мамочка в голубом спортивном костюме. Она откуда-то узнала, как меня зовут.
— Маша, Маша! Она ест! Ест! Как хорошо, что ты мне это посоветовала! Она ест, только срыгивает потом всё…
— А ты как хотела? У неё желудок ещё не привык к этому. У меня сначала вообще по 10 граммов ела, а теперь 75 и больше! Ничего — всё будет хорошо, я узнавала, — улыбнулась я.
Входные двери хлопнули, и с улицы зашла новая мамочка. Её встретила та же молочная медсестра, что и меня, Людмила Александровна. «А где дети?» — спросила она.
— Сейчас принесут.
Через несколько минут занесли двух близнецов. Медсестра взяла обоих на руки и понесла в бокс. Мамочка, растерянная и взлохмаченная, бежала за ней. Мы с Танькой были в шоке.
— Двое!
— Двое…
— С ума сойти! Тут с одним-то не знаешь, как справиться!
— Бедная… Намучается.
Не успела я это произнести, как входные двери открылись снова. Шла мамочка и три медсестры. У каждой сестрички по ребёнку.
— Тройня!
— О, Господи, что за день?!
— Дар речи потерять можно!
— Как она с тремя обходиться будет?
— Может, родственников пустят… чтоб помогали ей.
— Не знаю…
Мы сидели, выпучив глаза и открыв рты. Смотрели друг на друга и сопереживали молоденькой мамочке.
«Мамочка из 21-го бокса!» — кричала меня медсестра. Я испугалась и побежала к своей палате.
— Что случилось?
— Вы переезжаете!
— Куда? Зачем? Нам и тут хорошо!
— Это не обсуждается. Врач так сказала. Вы уже почти выздоровели, а тут поступили «тяжёлые», им лучше лежать отдельно. Вы переезжаете к Грошевым.
— А? К Грошевым! Тогда ладно!
Я собрала свои вещи, подхватила Варю, и мы перешли в другую комнату. Там было большое окно, которое выходило на город!
— Как тебе повезло, Танюха! А у нас только крышу соседнего здания видно. Ты, наверно, в Новый год и салют видела…
— Конечно!
— А я дак спать легла. Никакого салюта, никаких поздравлений. Нет, родные, конечно, мне звонили, ну да разве мне до этого.
— А муж?
— И он звонил. У него там очень весело было. На площади отмечал! Как раньше… Как будто нас и нет вовсе. А мы есть! Мы лежим в больнице…
— Вот урод!
— Да… Я уже к этому привыкла. Мне теперь он совсем безразличен стал. Главное — Варя. А она идёт на поправку, и скоро нас выпишут! Я надеюсь…
День выписки был назначен на пятницу. Я так готовилась. Всех обзвонила! Только Ольга Петровна, наш лечащий врач, быстро опустила меня с небес на землю.
— Даже и не выдумывай. Слаба она ещё у тебя. Здесь полежите.
— Как? Вы же говорили, что в пятницу выпишите нас.
— Мало ли, что я говорила?! Нет, и всё. У вас еще… Хм..Хм… У вас желтуха вон!
— Какая желтуха, Ольга Петровна? Откуда?
— Что? Не видишь? Будете на кварцевой лампе лежать… 24 часа в сутки!
Я вернулась в бокс и зарыдала. Всё это время я пыталась сдерживать себя и не показывать свою слабость. Но тут что-то лопнуло, я не могла противиться своим чувствам. Казалось, что моё рыдание слышит вся больница…
«Не выписывают! Не выписывают! Зачем же тогда обещали? Я больше не могу видеть эти стены, белые халаты! Как же мне всё это надоело! Бедная моя девочка — снова какие-то процедуры придумали!» — ходила я по боксу взад и вперёд.
Нам принесли аппарат. Нужно было прикреплять пластину, похожую на лопату, к Вариной спине, и в таком положении она должна была находиться целые сутки. Я положила малышку на этот аппарат, потом обернула её пелёнкой, что и вовсе обездвижило ребёнка. Нажала на кнопку. От предплечья, где виднелись щели между телом и материалом, исходил голубой свет. Кое-как малютка уснула. Я успокоилась. В больнице воцарилась тишина и покой.
Ночью Танькин сын заныл, но она его не услышала, уж больно крепко спала… Зато его услышала моя Варя! И заплакала ещё сильнее. Теперь проснулась и Грошева, и начала говорить мне о том, что мы, видите ли, громкоголосые, разбудили её сына. Доказывать, что всё случилось наоборот, было бесполезно. Я просто качала Варю и даже не включала свет. Наши соседи по палате уснули, Варюша тоже закрывала глаза. Я стояла спиной к окну, ведущему в коридор, и почувствовала на себе взгляд. Обернулась, и вскрикнула от испуга! Там стояла санитарка и смотрела на меня из темноты.
— С ума, что ли, сошла?! — покрутила я ей пальцем у виска и добавила. — Что? Заняться больше нечем, как подсматривать?
Она, как ни в чём не бывало, развернулась и ушла, а я уложила ребёнка в кроватку и стала готовиться ко сну.
***
Утро было добрым. Лучи солнца играли на моей подушке, облака неслись по небу, а где-то внизу постепенно оживал город. Об этом говорили прохожие, появляющиеся на улицах, и бегущие на работу. Я наблюдала за ними в окно.
Таньки в боксе не было… Куда же она делась? Не успела я об этом подумать, как дверь отворилась и она, весёлая, забежала в комнату.
— Машка! Нас выписывают! Ур-ра!
— Да? Повезло…
— Так и вас!
— Как — нас? Мне вчера сказали, что ещё неделю тут лежать надо!
— Ничего не надо! Сейчас народу вон, сколько поступило — размещать негде. А мы с тобой только место занимаем.
— Так, когда выписывают-то? Сейчас, что ли?
— Нет, завтра с утра мы можем быть свободны. Слушай, мне надо за одним документом отлучиться, ты не посмотришь за моим Яриком?
— Да, конечно, посмотрю! Езжай.
Танька быстро оделась и смылась. Я осталась с двумя маленькими детьми, которым на тот момент ещё и месяца даже не было. Обоим по 21 дню! Недолго музыка играла… Мгновение, и Ярослав заплакал. Я подошла к его люльке и стала её катать. Хорошо, что она на колёсиках…
Ребёнок не успокаивался и заливался слезами. Я взяла мальчишку на руки, сунула в маленький ротик соску — замолчал. Минута, и тишина сменилась новым рёвом — теперь уже проснулась Варя. На её крик откликнулся и Танькин сын… Вой с обеих сторон меня изрядно вымотал. Я положила мальчика в его люльку, а Варю взяла на руки. Ногой катала кроватку на колёсиках, в руках держала свою дочь и бесконечное «ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш» уносилось под потолок. Угомонились. Слава Богу…
Вдруг в больничной тишине послышался звук перфоратора. О-о, нет! Этого я не перенесу… На нижнем этаже начинался ремонт. Чёрт! Вот это я везучая! Не обращая на тяжёлый звук внимания, дети продолжали спать. Я прилегла на свою кроватку и взяла в руки мобильный. Пятнадцать «пропущенных»! Мама, муж, сеструха, Юлька — все звонили по нескольку раз. Я набрала маму.
— Мама, нас завтра выписывают!
— Здорово! Я же говорила, что осталось немного потерпеть!
— Да-да, говорила… А ещё ты говорила, что у каждого свой крест… Что мне выпала вот такая доля, и я должна с ней справиться…
— Да, Маша, говорила. Ещё никому не давались детушки легко. Тебе вон, что пришлось испытать. За вторым теперь, наверно, подумаешь ещё идти или нет.
Я промолчала.
— Так во сколько вас ждать? Вадька поедет за вами?
— Наверно…
— Ну, хорошо. Мы тогда с Ольгой пойдем к вам, приберём все, намоем да печи натопим.
В бокс зашла докторша, и мне пришлось отключиться.
— Мария, готовьтесь к выписке, завтра с утра можете быть свободны!
Она оглядела Варюшку ещё раз.
— Вот видишь, как она изменилась. Теперь настоящая! Вон, какая крепкая. Давай-ка взвесим ее.
— Сколько-сколько, — спрашивала меня Ольга Петровна, поглядывая на весы. Варя тянула ко мне свои маленькие ручки, а на дисплее высвечивалось 3209.
— Ну, вот! Нормальный вес — можно выписывать! Кушает как? Хорошо?
— Да.
— Ладно. Я пошла. А вы готовьтесь.
Я набирала мужа, а он всё-т не брал трубку. Потом перезвонил.
— Ма-аш…
— Вадик, нас выписывают! Ты приедешь завтра?
— Во сколько?
— Чем раньше, тем лучше.
— Хорошо… — он замялся.
— Что такое?
— У меня денег нет…
— Замечательно! Как водку жрать, так у него и деньги, и друзья, и время есть. Как жену с дочкой из больницы забрать — ничего нет! — я рвала и метала.
Он молчал.
— Так… Ладно… Вот где позорище-то, а! Короче, ищи машину, у меня деньги есть. Я сама заплачу. Ты, главное, купи коробку конфет и бутылку Шампанского на выписку. Хоть это-то сделай по путью!
— Хорошо, Машенька…
— Всё! Свободен!
— Целую, люблю, пока.
— Пока.
Я негодовала. Опять все проблемы приходилось решать самой. Что за тряпка?! Как можно быть таким тюфяком?! Эх! Ладно! Потом об этом подумаю — надо вещи собирать.
У меня набралось несколько пакетов. Странно, сюда ехала, вроде, меньше всего было…
Кто-то пронёсся мимо коридорного окна, и в комнату вбежала запыхавшаяся Танька:
— Ну как?
— Чего — «как»? Нормально. Сейчас нормально. А, как ты ушла, так дали жару оба!
— Спасибо тебе большое. Я пока ездила, вся испереживалась…
— Ну да ничего, мы справились.
Танька стаскивала с себя штаны и переодевалась в халат. Я укладывала вещи.
— Пойдём в столовку? Чаю попьём, — предложила мне соседка.
— Ну, пошли, когда ещё с девчонками увидимся… — встала с кровати и я.
За белым столом у большого окна, как обычно, уже сидели Маринка, Шурка и Аленка.
— Девчонки, давайте к нам за стол, — позвали они нас.
Мы сели.
— Что? Опять чай со сгущёнкой пьёте? Скоро уже на него и глаза смотреть не будут… — подтрунивали мы над ними.
— Ага. Пьём. А куда деться? Сказали ж всем, что, ежели так пить, молоко прибывать будет. Вот и пьем, — разбалтывали они чай молочного цвета в своих чашках.
Я налила себе такого же напитка. И Танька. Мы светились от счастья, и это было заметно.
— Вы чего такие радостные? Выписывают, что ли? — с иронией спросили взрослые мамочки, зная, что такого быть не может, ведь мы поступили намного позже, чем они.
— Ага! Выписывают! — чуть не хором ответили мы.
— Правда? — повернула голову рыжая Маринка.
— Да! Завтра утром будем на свободе! — парировала Танюха.
— Поздравляем, — сказали девчонки и поникли. — Нет, мы, конечно, рады за вас! Нам бы ещё за себя порадоваться…
— Так сказали, что многих сейчас выпишут…
В столовую зашла докторша. Перечислила всех сидящих по именам, а потом добавила «готовьтесь к выписке».
Нам впору было всем плясать! Сегодня мы не могли наговориться и напрощаться.
— Может, бутылочку раскатим? Когда ещё свидимся? Тут, как на войне, побывали. Боевые товарищи, так сказать, — предложила кудрявая Алёнка.
— Да… неплохо бы. Только времени-то смотрите сколько — нас уже не выпустят из здания, — заметила Шурка.
— А жаль! Пошкодили бы на прощание… — сожалела Маринка.
— Ага… Тут одна целую неделю втихаря пила. Так узнали — такой скандал был, её сразу и выгнали! — рассказывала наша рыжуха.
— Ничего себе — сразу! Неделю ведь пила! — раздался дружный смех.
Хохоток пробежался по столовой и затих в соседних боксах. Вечер пролетел незаметно. На город опустилась ночь. Я накормила Варю, и решила отнести пустую бутылочку в комнату, где потом мылась и дезинфицировалась эта посуда.
Мне пришлось миновать несколько коридоров прежде, чем я попала в нужное место. В последнем — не горела лампочка. Я шла быстро. Вдруг из темноты послышался какой-то шорох, и чей-то голос сказал:
— Опять ты?! Эй, мамочка из 21-го бокса? Так ведь?
Я вздрогнула от неожиданности:
— Да, я это.
— Ты когда-нибудь спишь? Всё время у тебя какая-то работа. Отдохнула бы. Как ни погляжу — то ты пол моешь, то с ребёнком занимаешься, то вон с этими бутылочками носишься… — говорила старая санитарка, спящая на диванчике возле входных дверей.
— Так ведь всё надо что-то, — ответила я и прошла дальше.
В комнате, в которую сносили все бутылочки, горел свет. Я положила свою в общий таз и пошла обратно в бокс.
Утром была беготня. Все носились по больнице. И я в том числе.
— Бокс помойте. И стены в нём тоже, — зашла к нам санитарка.
Она ушла, а мы дополнили: «Ага — щас!».
Не успели захлопнуться двери палаты, как в боксе появилась молодая медсестра.
— За вами муж приехал, — обратилась она ко мне. — В коридоре ждёт. Вот — одежду на выписку привёз, — поставила на стол большой пакет. Не дожидаясь меня, она стала доставать вещи из куля и одевать Варвару. Я же начала готовиться к выписке: накрасила глаза, заплела косу, переоделась… Успела за десять минут.
— Уезжаете уже? — прибежала откуда-то Танька.
— Да. Всё, слава Богу.
— А я так только после обеда. Пойдёмте, провожу.
Мы шли по общему коридору, озаренному тёплым светом. Алёна несла Варюшку, я и Танька бежали рядом.
Вадик ждал, переминаясь с ноги на ногу.
— Держите дочку, — произнесла Алёна, передавая её в руки мужа.
Он весь покраснел и сказал: «Я боюсь».
— Держите-держите, — ещё раз повторила медсестра. Он взял. Я подала конфеты и Шампанское. Мы обнялись с Танькой на прощание, поцеловались, нашу семью сфотографировали, и мы отправились на выход.
По ступенькам муж шёл осторожно, боясь поскользнуться и упасть. На улице нас ждала машина. Я первый раз за месяц вышла на воздух. Казалось, что он меня опьянит. Было ощущение, что я попала в другой мир. Вадя сел на заднее сидение с нашей малышкой, а я — вперёд.
Мелькали дома и проспекты, рекламные плакаты и вывески. Всё светилось и говорило о весёлой жизни. «Вот она — жизнь! Красивая, счастливая, здоровая! Вот такой она должна быть», — думала я, сидя в кресле автомобиля. Месяц заточения прошёл. Теперь всё будет хорошо. Никаких уколов! Никаких процедур! Я ликовала! Я дышала полной грудью. Из замкнутого пространства, мира боли и нервозности я попала в страну свободы. Правда, свобода эта оказалась достаточно мнимой.
Глава II. Покой нам только снится…
— Ты помни: время — лекарь,
но если действие пойдёт наоборот,
то этот врач народный станет зверем
и облачится, не пойми во что.
Бывает, что лекарство лечит.
Но нужно меру знать и не перегибать.
А ты, несчастный, просишь быть без гнева.
Но разве прав ты? Отвечай! Ты прав?
Мария Хаустова
***
Мы приехали домой. Двери моей квартиры открыла Танька, в другой комнате нашу семейку встречали её муж и дочь. Я была приятно удивлена — они всё прибрали, приготовили поесть, истопили печь…
Небольшое помещение дышало теплом и свежестью, а деревянные окна обрамляли красивые жёлтые шторы, о которых я так когда-то мечтала. «Дарю», — сказала Таня. Всю квартиру сестра украсила яркими воздушными шарами. Мне было настолько приятно, что я светилась от счастья. Для Вари родные приготовили кроватку, в которую сразу её и уложили. Моя доча была настолько маленькой, что люлька казалась пустой. Малышка, как горошинка, пряталась под одеялом.
— А где мама? — спросила я Таню.
— Она заболела. Поэтому не пошла.
— Ой, какая хорошенькая! Можно я её подержу, — просила племянница.
— Нет, она ещё слабенькая. Да и ты ещё мала для этого.
Варя тихо спала в своей кроватке. Мы пошли на кухню. Танька не переставала меня разглядывать.
— Господи! Как ты похудела! Ты же просвечиваешь!
— Ещё бы!.. На двенадцать килограмм…
— Бедняжка, похудеешь там!..
— Да уж… Я и представить не могла, что у меня! У меня! Будет депрессия…
— Никто не мог. Так вышло. Ты молодец, ты у нас сильная.
— Я не могла по-другому, это же мой ребёнок. Я за неё в ответе.
— Ты права. Ладно — отдыхай. Мы позвоним ещё.
— Юлька, одевайся! — крикнула Таня дочь.
Они ушли. Мы остались втроём. Вадик долго всматривался в моё лицо, а потом сказал:
— Милая, у тебя лишь нос да глаза остались… Как ты всё выдержала?..
— А по мне не заметно? — спросила я.
Он посадил меня к себе на колени и обнял. Казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из моей груди. Но не от того, что я так соскучилась и была рада его видеть. Нет. Не от этого. Я в ту минуту вообще не могла себя понять. Было ощущение, что меня обнимает чужой человек. Я не испытывала к нему никаких чувств. Это от обиды? От того, что ему не довелось пережить, что и мне? А может, когда рождается ребёнок, любовь мужчины и женщины умирает, возрождаясь в нём? Что случилось? Почему так пусто и гадко? Что?..
Я смотрела в его глаза и не видела того огонька. И в моих глазах его тоже не было. Потух? Угас? Куда он пропал? Всё забито нервами и истошными воплями обиды и непонимания. Я устала. Я не хочу любить за нас обоих. Я не хочу куда-то рваться. Я хочу упасть на чью-то грудь и рыдать. Хочу, чтобы меня успокаивали и говорили, что «всё будет хорошо». Я хочу встать за сильную спину и идти за мужчиной след в след. Я хочу, чтобы вёл он, а не я.
День пролетел незаметно. Меня никто никуда не дёргал. И мне некуда было спешить. Самое главное, чтоб смесь была наготове — я решила дать себе отдых и кормила ребёнка молочной смесью. Отдых, правда, не получился. Каждые три часа нужно было вставать, наводить смесь, потом остужать её и выпаивать всё Варе. Первые три дня были великолепны. Вадик вставал утром рано, затапливал печь, носил воду. Я в это время управлялась с ребёнком. Красота! Правда, одной ночью он меня всё-таки рассмешил…
Я проснулась от Вариного крика. Она была вся сырая. Я ткнула мужа локтем в спину и прошептала, чтобы он принёс воды. Сама, чтобы успокоить ребёнка, начала её кормить.
С полуоткрытыми глазами Вадим скрылся за дверью и пропал. Варюшка выдула почти всё молоко и, как пузырь, качалась на моих руках, а я в ожидании помывочного процесса следила за появлением мужа, отправленного за тёплой водой. Он вошёл с невозмутимым видом и целой бутылкой смеси.
— На, — благоверный протянул мне пузырёк.
— Зачем? — хихикнув, спросила я.
— Ну, ты же просила…
— Я просила воды, чтобы помыть ребёнка, а ты принёс молока. Вон у меня в запасе и так целая бутыль!
— Да? — удивился он. — А я подумал, что надо смеси…
— Иди, наливай воды! — засмеялась я.
Так и блуждали полночи. Родители…
Правда, моя спокойная семейная жизнь скоро закончилась. На четвёртый день нашего пребывания в родном доме муж покинул меня. Он просто не пришёл на обед, затем — на ужин, а потом — и ночевать.
***
На улице стоял мороз. Ветер продувал весь дом насквозь, и в помещении становилось прохладно. Варя постоянно писалась, я часто меняла пелёнки и стирала бельё. Вода в бочке закончилась, а чтобы её принести, нужно было идти за несколько кварталов на колонку. Дров в доме тоже не осталось. Газ закончился. Мне хотелось рвать на себе волосы — я осталась одна с малюсеньким ребёночком в ужаснейших условиях. Я — заложник обстоятельств. Мне даже некого попросить посидеть с малышкой, чтоб спокойно сходить за водой или дровами.